Modus operandi

— И какая же такая работа заставила тебя не прийти на семейный ужин, Винсент? — где-то на фоне послышался недовольный мужской голос, — Твой отец тоже не понимает, в чём дело. Мой дорогой, это так ты относишься к своим родителям, которые дали тебе всё?! Вздохнув, мистер Уиттман помассировал переносицу, бросив беглый взгляд на часы. — Сначала до тебя неделю не дозвонишься, а теперь ты ещё и объясняться не желаешь? — продолжала отчитывать его мать. — Почему же не желаю, мама? — прервал её Винсент, — Я ведь уже сказал, мне пришлось срочно встретиться с коллегой и разобраться с документами и контрактами на рекламу, понимаешь, это ведь всё слож... — Какая работа к двенадцати ночи в Рождество? Не лги матери! Я ведь не раз говорила тебе, что с нами будут мистер и миссис Кэролл, а вместе с ними их дочь. Ты разведён, тебе нужно скорее найти новую жену, что о тебе люди подумают?! — она замолчала, чтобы набрать воздуха в лёгкие, — Что в твоей работе такого срочного и сложного? Ты просто телеведущий, что же в этом такого важного, чтобы оставить все свои дела и срочно встречаться с коллегой? Напоминание о Рождественском вечере заставило его сглотнуть, вспоминая о человеке в своих руках. С того дня Аластор совершенно не давал о себе знать, вводя Винсента в замешательство, неуверенность и даже подводя к мысли о том, что всё произошедшее в машине, те быстрые и рванные поцелуи, оставшиеся горечью на губах – было лишь его выдумкой. Снова разогнать эту мысль не позволила раздражённая миссис Уиттман, всё ещё говорившая что-то по телефону: — В чём дело? — Кхм, я просто немного устал, давай поговорим позже, — сказал он довольно коротко, не желая и дальше слушать упрёки и ругань, которой достаточно было и в юности. Повесив трубку с негромким "цзинь" , он некоторое время не двигался, пытаясь совладать со злостью, но у него не получилось. Ударив по столу, он резко выпрямился и стал ходить из стороны в сторону по комнате, по десятому кругу обдумывая всё, что, казалось, он уже давно обдумал. Стоило бы ему уже определиться, он не понимает или просто не принимает случившегося. Как можно принять то, что он отрицал всю свою жизнь? Как можно понять то, что не соответствует идеальной картине его мира? Как можно... Думать о чём-то столь отвратительном и мерзком? Боже, это действительно ужасно. Ужасно гадко. Он болен. Он болен, раз продолжает прикасаться к своим губам, вспоминая чужое дыхание. Он мерзок, раз его руки всё ещё помнят, как обнимали чужую талию. Он отвратителен, раз его щёки всё ещё чувствуют прохладу чужих ладоней. Ему следовало оттолкнуть, вспылить, испугаться и перестать думать об этом, стараясь скорее стереть злосчастный вечер и того человека из памяти, но нет. Он продолжает, раз за разом прокручивать это всё в памяти, словно заевшее радио, повторяющее один и тот же момент в песне. Аластор – мужчина. Будучи мужчиной любить мужчину, желать его поцеловать, обнять, прижать к себе и быть рядом – ненормально. Что же будет, если кто-то об этом узнает? Это же... Он потеряет всё. Он столкнётся с чужим разочарованием от которого так старательно бежал всю жизнь. Он не может этого допустить. Винсент здоров, да, он нормальный. Нет. Он ужасен, он мерзок, он неидеален. Или же с ним всё в порядке? Хотя, почему же он думает, что всё не так? Почему, если это был его Бог? Его Бог не может быть болен. Тот, кем он восхищается, кого он превозносит, кого обожает – Аластор не может быть отвратительным. Он прекрасен. Тогда почему? Что же не так? — Что же, чёрт возьми, не так?! Он не знал ответа на этот вопрос. Так же, как и не знали ответа бледные стены, пустые окна, высокие потолки и деревянные полы. Никто и ничто не могло ответить ему на это, кроме самого Бланчарда, не позволившего ему оторваться от себя. Винсент задался вопросом, если бы тот не оттолкнул его, сделал бы что-нибудь сам Уиттман? Потому что он не был уверен, что смог бы разжать объятий и отпустить Аластора. Винсент тяжело опустился на диван в гостиной, продолжая чувствовать, как его руки трясутся. Это дал о себе знать голод из-за отсутствия аппетита или снова накатившая на него тревога? Он не знал ответа и на это. Вернее сказать, он вообще ничего не знал. Зарывшись ладонями в волосы, мужчина судорожно выдохнул, стараясь собраться, успокоиться и найти хотя бы одно оправдание себе. Погода на улице снова показалась ему ужасной из-за растаявшего грязного снега, когда он быстро накинув одежду, вышел из дома, чтобы проветриться. Были даже мысли просто затеряться где-нибудь. Отрубить себе ноги, руки и упасть в яму. Сделать что угодно, лишь бы не думать об этой чертовщине, преследующей его эту неделю. Один. Один вечер, один час, один человек. И один поце... — Блять, — выругался он, тяжело сглатывая и заворачивая на соседнюю улицу, открывая дверь в уже знакомый магазин мисс Морнингстар. — Добрый день, мистер Уиттман! С прошедшим Рождеством, — раздался звонкий девичий голос. Из-за шкафов выглянула хозяйка, мило улыбнувшись, — Мне помочь вам? Винсент покачал головой, улыбаясь в ответ, пока проходил мимо её светящейся оптимизмом и радостью фигуры и брал корзину для продуктов. Из-за того, что аппетита всё ещё не было, он не стал брать слишком много, лишь самое необходимое и тут же подошёл к прилавку, точно как два месяца назад. И тогда, и сейчас он был в... Как бы ему ни хотелось этого признавать, в странном подавленном состоянии. Только по совершенно разным причинам. Забавно, в тот раз его проблема решилась благодаря мистеру Бланчарду. Сейчас же он – не корень проблемы, нет, это сам Винсент. Аластор просто тот, кто разбередил в нём эти старые раны и противоречия. — Как у вас дела, мистер Уиттман? — снова задала ему вопрос мисс Морнингстар. Она довольно ловко собирала продукты в пакет, параллельно с этим продолжая говорить, — Я так и не поблагодарила вас за приглашение на ток-шоу. Знаете, благодаря ему теперь намного больше людей знают о моём магазине и, соответственно, намного больше пожертвований идут в детские приюты. Огромное вам спасибо, это действительно было очень важно! Уиттман проморгался, чтобы вернуться мыслями к этому маленькому магазину и тут же, опомнившись, натянул привычное вежливое и доброжелательное выражение лица. — Не стоит, это вам спасибо за ваш труд во благо общества. Я рад, что смог помочь вам, мисс Морнингстар. — Ох, вы можете звать меня Шарлоттой. Так, как вы поживаете? Выглядите... Задумчивым. Отец, к слову, тоже просил поздравить вас от него, если я вдруг вас встречу. Немного удивившись неожиданному дружелюбию от мистера Морнингстара, Винсент ответил: — Благодарю мистера Морнингстара за поздравления, передайте ему мои лучшие ответные пожелания. У меня всё в порядке, в новом году нам всем следует работать намного усерднее, поэтому я много думаю о работе... Ха... — он вздохнул, — Работать с людьми достаточно трудно, вы, должно быть, можете понять, о чём я, Шарлотта. Девушка охнула и сочувственно кивнула: — Да, с людьми действительно иногда бывает очень сложно. Да и вне работы тоже... Но если возникают трудности или недопонимания – их всегда можно решить словами, так? Кажется, вы сказали моему отцу нечто подобное в тот вечер. Что ж, Люцифер всё же рассказал ей причину их внезапного визита и кто же поведал ему адрес и подтолкнул к этому решению. — Ха-ха, было дело, да... И я не могу не согласиться с вашими словами, — сказал он, посмеиваясь и оплачивая наконец покупки. Подняв довольно лёгкий бумажный пакет, он бросил на прощание, — С людьми действительно... Нужно говорить. Шарлотта помахала ему рукой и, пересчитав деньги, убрала их в кассу, записав что-то в блокнот на прилавке. Раздумывая над тем, что ещё нужно заказать в магазин, она не заметила, как чужая рука опустилась на её плечо. — Боже, Вэгги! — Морнингстар дёрнулась, — Ты выпила чаю? Не хочешь ещё? — Нет-нет, всё хорошо, — покачала она головой, — Это был тот телеведущий? — Так ты слышала наш разговор? Я думала, ты была в подсобке. Да, это он, а что такое? Нахмурившись, Вэгги пожала плечами. — Он мне не нравится, какой-то... Хм, мутный. Покачав головой, Шарлотта с лёгким упрёком сказала: — Не стоит пытаться увидеть в людях только плохое. Мистер Уиттман... Просто устаёт. Работа такая – всегда держать лицо и веселить людей. Это слишком сложно. Но я уверена, он и мистер Бланчард – милые люди. — Тот с кудрявыми волосами точно такой же, — проигнорировала её слова подруга, — Прости, Чарли, но я вижу таких за версту. Родители, к сожалению или нет, успели научить меня читать людей. Немного расстроившись, Шарлотта неловко потёрла запястье, рефлекторно бросая взгляд на циферблат аккуратных маленьких часов на браслете. — Ой, Вэгги, до конца твоего перерыва всего десять минут. Скорее одевайся, я дам тебе немного еды с собой. Вспомнив про работу, Вэгги разочарованно опустила голову и вернулась за одеждой в подсобку, чтобы затем забрать пакет с едой у подруги и уйти из магазина. * * * Стрелки часов остановились на шести, заставив Аластора почти неосознанно дёрнуться в кресле. В родном городе как раз в это время он всегда начинал готовиться к эфиру, перечитывая снова сценарий и отдельно проговаривая какие-то сложные реплики. Откинувшись на спинку обратно, он скрестил ноги, возвращая внимание к буквам на странице романа, найденного им буквально вчера. Через полчаса он планировал позвонить уже вернувшейся в Новый Орлеан Рози, чтобы узнать как она доехала. Остывающий чёрный кофе на столике рядом отдавал приятнейшим ароматом, успокаивая и так почти всегда спокойные нервы. — Какой чудный, всё же, вечер. Верно, вечер действительно отличный. У него не было абсолютно никаких планов, только он, относительно неплохая книга, джаз по радио и коф... Раздался стук в дверь. Совершенно не удивлённый Бланчард оставил домашний халат на кресле, поправил светлую рубашку, отряхнул брюки и вышел в прихожую. Выдохнув, он открыл дверь. — Здраствуй, мой дорогой друг, — сказал Аластор, встретившись взглядом с глазами разных цветов, что вечно его забавляли. Винсент выглядел одновременно взволнованным, взъерошенным и требующим ответов и объяснений. Так и встав на пороге, он довольно долго сверлил Аластора взглядом, прежде чем выпалить: — Что это было? Сделавшись непонимающим и растерянным, озадаченный мистер Бланчард поднял брови и склонил голову вбок, всем видом спрашивая "а что, что-то не так?". Очевидно, он не собирался так просто давать своему неожиданно-ожидаемому гостю ответы на все его вопросы. На чужом лбу проступила вена, выдавая его напряжение, заставляя Бланчарда мысленно улыбнуться шире. — Ты про наш Рождественский ужин, Винсент? Боже, я был слишком пьян, поэтому уже и не помню, что случилось после него. — Что?! — мгновенно вспыхнул Уиттман, став намного громче, чем прежде, — Ты выпил один бокал белого вина, не играй на публику, Аластор! Быстро окинув его взглядом, Аластор заметил сжатые в тонкую линию губы и трясущиеся руки. Переживает. Напуган. В непонимании. О, он обожает, когда люди в замешательстве. — Ты меня раскусил, — сказал он, — Не стой на пороге, проходи. Его чересчур беззаботный тон вывел из равновесия всегда вежливого и доброго с ним Винсента ещё больше. Отшвырнув туфли у двери, он вслед за ним вошёл в гостиную, продолжая молчать, не в силах подобрать слов, чтобы начать. Неужели, раз на лице Аластора никаких эмоций, этого не было? Чёрт, не может этого быть! Переборов некоторую нерешительность, Винсент сразу спросил: — Ты... Объясни мне, что это было, Ал. — Что именно? — уточнил он, остановившись за спиной Винсента, который смотрел на книжный шкаф, видимо, не решаясь на зрительный контакт. — Не издевайся, прошу, — его голос звучал совсем не как обычно. Аластор покачал головой, подходя ближе и стягивая с него пальто, аккуратно пригладив складки на чужом пиджаке, чтобы затем оставить его на диване. Его глаза тут же незаметно поднялись на напрягшегося Винсента, вызвавшего своим видом довольную улыбку. И всё же, говорить что-либо сам он не спешил, продолжая внимательно следить за гостем, всё ещё отказывающимся смотреть на него. В конце концов, устав от тишины, мужчина повернулся и сказал: — Это ненормально. Не ожидав ничего иного от примерного белого американца, Бланчард кивнул: — Совершенно верно. — Это ужасно и... Болезнь, — продолжил Уиттман, и Аластор с удивлением обнаружил, что почти увидел, как чистый белый фон его сознания рушится, отражаясь бликующими осколками в глазах. Винсент тяжело сглотнул и сжал кулаки, наконец в упор встречаясь взглядом с Бланчардом. — Значит, я – ужасный и больной? — с улыбкой спросили его. Мужчина нахмурился. — Почему ты это сделал, Ал? Что... Что было не так? Ладно, скажи, что ты был пьян, и я поверю. Да я во что угодно поверю! Только не... Только... — он растерянно замолчал, подбирая слова, но так и не смог закончить, хотя его прекрасно поняли. — А если нет? Если я был в совершенно трезвом уме и сознании, — ответил Аластор, сделав шаг вперёд к встревоженному Уиттману. Тот, в свою очередь, сделал шаг назад. Он глубоко выдохнул, стараясь успокоиться, но как бы ни пытался, тяжело было сосредоточиться на дыхании, когда на тебя так испытующе смотрели. А Аластор умел смотреть так, что сердце готово было либо падать, либо наоборот вырываться из груди в непонятной тревоге, или же наоборот, в радостном трепете. В этот раз, очевидно, было первое. — Как же печально наблюдать за тем, как ты раз за разом бежишь от себя. Бежишь от правды, — сказал Бланчард, делая ещё шаг, — Но в конце концов, она всё равно догонит тебя. — О чём ты... — он почувствовал спиной шкаф, понимая, что его загнали в угол во всех смыслах. — Винсент, — позвал его Аластор, останавливаясь в паре сантиметров от него, — Если я солгу тебе, ты мне поверишь? Если скажу, что это было случайностью, что я ошибся, что это было неправдой – ты почувствуешь облегчение, или... Разочаруешься? Почувствовав напряжение и давление, Уиттман вздохнул. А затем чужие руки потянулись к его лицу, стягивая с переносицы очки в квадратной чёрной оправе. Аластор повертел их и рассмотрел со всех сторон, а затем убрал на полку позади самого Винсента и сказал: — Ты ведь даже очки носишь, чтобы скрыть необычность своих глаз, которые как трещина на гладкой поверхности стекла – неидеальные, — к концу фразы он перешёл на шёпот, приближаясь к лицу телеведущего и заставляя того отвести взгляд в сторону, заливаясь мягким, почти незаметным румянцем, словно юноша. — Послушай, — немного отойдя назад, прервал он, — Это... Так не должно быть, Ал. Мы... Мы ведь приятели! Хорошие приятели. Скрестив руки на груди, Бланчард продолжал пилить его нечитаемым взглядом. Трудно было понять, смотрел он с раздражением или снисхождением к чужой растерянности. Но, странно было с его стороны ожидать спокойной реакции от того, кто всегда жил в определённых рамках, на действие, резко вышедшее за все границы допустимого. Он даже усмехнулся, наблюдая за активной жестикуляцией Уиттмана, пытающегося объяснить ему, что же не так. — Мы с тобой совершенно здоровы. И... Мужчины. И... Чёрт побери, почему я должен объяснять нечто подобное?! — сдали наконец его нервы. Винсент зарылся обеими ладонями в волосы и снова глубоко вдохнул. — Действительно, почему? — ответил Аластор, продолжая неотрывно смотреть. Немного успокоившись, Винсент продолжил: — Это ведь правда так, Аластор. Я очень тебя уважаю. И ты невероятен! Но... Это ведь... Неправильно. Если об этом узнают, и ты, и я потеряем работу, — собственный голос, несмотря на все старания очень его подводил, — И лицо. Мы станем никем. И... Боже, это извращение. Это... Ужасн... Пощёчина не дала ему договорить и довести мысль до конца. Отшатнувшись и рефлекторно прижав ладонь к щеке, Винсент шокировано посмотрел на Аластора, чья улыбка скривилась в насмешке и неприязни, проступавшей на его лице так явно, что невозможно было её ни с чем спутать. — Винсент, — прозвучало очень холодно, словно ведро ледяной воды, которое вылили на чужую голову, — У всего есть свои границы. Следи за словами. Первоначальная почти неощутимая боль вдруг переросла в слабое жжение. Стиснув зубы, Винсент моргнул, чувствуя гнев скорее на себя и внезапный стыд за всё то, что сейчас сказал и сделал. Хотя, он всё же считал, что все его слова верны, так почему же Аластор, впервые на его памяти разозлился настолько сильно, что не сдержал себя в руках. — Проклятье, — тихо бросил он и забрал пальто с кресла, поспешно, почти вылетая из квартиры, чтобы поскорее уехать. Кипевшие эмоции угрожали и вполне могли бы утопить его в вине. Чёрт, он всегда говорил много лишнего, не подумав, чем, вероятно, и оскорбил Аластора, который... Он резко остановился. Аластора. Который поцеловал его... Сам. Значит ли это, что Аластор любит его? Блять. Блять, блять, блять! Какой же он идиот! Всё это время он задумывался только о том, что это он ненормальный, раз любит мужчину, который... Любит его в ответ? Чёрт, что? Аластор? Да что за?!.. Да какого чёрта! Почему его мысли так спутаны! — Вот же бестолочь! — сказал он сам себе, опираясь спиной о стену подъезда. На лестнице было невероятно холодно, но он даже не думал о том, чтобы накинуть пальто. Ал... Ал ведь поцеловал его в тот вечер. И сейчас сам признал это. И влепил ему затрещину, когда Винсент пытался доказать ему, что это неправильно. Боже, что же за... Идиот! Всё это время он твердил о "болезни" скорее для самого себя, и совсем не подумал, что этим же он мог задеть и Аластора. Который его любит. Любит! Какой же чёртов кретин! В который раз тронув свои губ, он тут же развернулся и бросился наверх, перепрыгивая ступени. Но стоило только ему распахнуть дверь, как после громкого хлопка он замер, выдыхая и задумываясь, а что он вообще собирается сказать? — Зачем ты вернулся? Но ответ сам пришёл в его голову, стоило только увидеть разочарованное лицо Бланчарда с издевательски-колкой улыбкой, полной отвращения. Он всем своим видом говорил, что последнее, что о сейчас хочет – это видеть Уиттмана. Немного помедлив, Винсент сделал несколько осторожных шагов к продолжавшему стоять и совершенно не двигаться Аластору. — Мне не стоило быть таким резким, — начал он, подняв руку, чтобы опустить её на чужое плечо, но Бланчард уверернулся и отошёл в гостиную, снова располагаясь в том кресле, в котором сидел до этого. По его лицу было невозможно понять, что он думает – оно в момент стало совершенно ничего не выражающим. Лишь по привычке поднятые уголки губ выдавали сильнейшее раздражение и негодование, кривясь скорее даже усмешкой, нежели улыбкой. Винсент мысленно пообещал убить себя к чертям собачьим, а пока продолжал стоять в прихожей, собираясь с силами. Если сейчас он признается Аластору – он признается самому себе. Самому себе в том, что он неправильный. Что он отклонился от правил идеала, каким всегда должен был быть, чтобы нравиться другим и быть выбранным. Но если он отступит, и скажет, что это всё – просто мерзко, он потеряет то единственное вдохновение. Того человека, в чьём одобрении, внимании и присутствии он нуждается более всего. Ту цель, к которой он мог стремиться. Пройдя в гостиную, он остановился в метре от кресла Аластора. — Я не должен лгать ни тебе, ни себе, — сказал Винсент, — Но, чёрт... Ал, это очень... Очень больно. Он замолчал. — Что больно? — спросил Бланчард. И Винсент знал, что он прекрасно понимает, что именно больнее всего. Более того, он определённо знал, что сейчас скажет Винсент, каждое слово, каждую интонацию и акцент. Иногда казалось, что Аластор точно видел его насквозь. Но ему нужно было услышать это именно от самого Уиттмана. И он не мог противиться взгляду, требующему сказать всё. — Больно думать о том, что всё это... Вся идеальность, все мои труды напрасны. Больно осознавать, что я, — он тяжело вздохнул, сделав два шага, — не смог избавиться от... "Себя" и стать тем, кем должен был стать... Кем хотели меня видеть. Почувствовав свалившийся с плеч груз после признания проблемы, откровенного, самого странного и сложного, он ощутил слабость в ногах. Винсент опустился на пол, оставив мешающий ему плащ валяться где-то в стороне. Обессиленно уткнувшись лбом в колено Аластора, он наконец позволил себе немного расслабиться, ощущая, как все силы ушли со следующей фразой: — Мне просто страшно, Ал. Не услышав никакой реакции на свои слова, он прикрыл глаза, угадывая, что же Аластор сделает с этим откровением. Посмеётся над беспомощностью? Разочаруется ещё больше и выкинет его, как мусор, оборвав все связи? Что же? Но чего он точно не ожидал, так это почувствовать чужую ладонь в своих волосах. Испугавшись, что ему просто показалось, он застыл, продолжая покрываться мурашками от невесомых прикосновений пальцев к коже головы, перебирающих его пряди. — И как же мне продолжать злиться, если ты выглядишь таким жалким, mon cheri? Сначала Уиттман будто услышал, как собственное сердце в его груди в страхе упало вниз, но прохладные ладони подняли его лицо до того, как оно успело остановиться. — Глупый, глупый Винсент, — сказал Ал, заглядывая ему в глаза, — Никто не может стать идеальным. Ха-ха, более того, почему же ты всё ещё считаешь себя нормальным? Мы с тобой убиваем людей! Мы – уже монстры, которых после смерти ждёт Ад. Так что, последнее, что можно от нас ожидать – это здоровость. Он рассмеялся, спокойно, как-то тихо и совсем не насмешливо, как это бывало. — Мы с тобой так похожи. Ты – ужасен, так же, как и я. Разве ты не чувствуешь этого? Того, что притягивает нас друг к другу? — он огладил большим пальцем скулу мужчины, склоняясь ещё ближе к нему и остановившись в паре дюймов, — Давай же, Винсент, скажи это. Скажи то, чего мы с тобой так ждём. Сглотнув, Уиттман хрипло прошептал, зажмурившись: — Я... Недолгое молчание. — Не могу, Ал. Слабо улыбнувшись, Бланчард провёл по его волосам, зачёсывая их назад. — Всё в порядке, мой друг. Всему своё время... Всему своё время.