Боль, которую я полюбил...

Весь остаток дня Пик провёл в состоянии кипящей лавы, запершись в своей конуре на отшибе кладбища. Воздух в лачуге, пропахший сырой землёй, старыми книгами и грибным отваром Куромаку, трещал от матерщины, которую он извергал с частотой и изобретательностью опытного трубочиста. Его маленькое, жилистое тело не находило покоя. – Салатовый мудак! Кудрявое говно! Цирковой урод! – он швырнул в стену черенок от лопаты. Тот отскочил с дурацким деревянным стуком и злобно треснул его по лбу. – ААААРГХ! И ты тоже! Боль лишь подлила масла в огонь. Его рожки, обычно тщательно скрытые под грязными прядями волос, налились жаром и пульсировали, будто два маленьких сердечка ярости, под капюшоном. По стенам, заваленным хламом – обломками механизмов, потрёпанными фолиантами, которые он воровал не для чтения, а «для вида», и пустыми бутылками, – пробегала дрожь от его криков. Он сбил с ног груду книг, пнул пустой котелок, и тот с грохотом покатился под стол, заваленный склянками с мутными жидкостями. Именно в этот момент за дверью послышался осторожный шорох. Куромаку. Учёный, почуяв неладное, пришёл с проверкой. Дверь приоткрылась на палец, и в щель блеснуло стекло очков. – Пик, я слышу акустические аномалии, характерные для твоего аффективного всплеска. Не хочешь ли… Его речь утонула в звоне жести. Пик, не целясь, швырнул в дверь таз с вчерашними помоями. Мутная жижа с капустными листьями и картофельными очистками брызнула во все стороны. – Иди нахуй, ботан, не до тебя! – проревел Пик, и в его голосе стоял такой неприкрытый животный ужас, что Куромаку, брезгливо стряхнув с рукава лабораторного халата нечто зелёное и слизистое, разумно удалился. Он давно научился распознавать, когда у его соседа и подопытного приступ спонтанной мизантропии, а когда – нечто более серьёзное и опасное. Но это было не просто бешенство. Это было нечто иное, куда более горькое и знакомое. Унижение. То самое, против которого у Пика не было иммунитета. Его, который дрался с гробистами и городской стражей, которого гнали из каждого порядочного дома поганой метлой, над чьей внешностью и парой жалких рожек смеялись уличные дети… его, Пика, уронили на задницу перед всем townым сбродом. Перед рыночными торговками, перед важными бюргерами, перед этим ботаником Куромаку! И всё это с помощью какой-то… банановой кожуры! И этот клоун, этот крашеный хуила в пёстром камзоле, смотрел на него сверху вниз, с той высоты, где пахло духами и пошлым успехом, смотрел как на букашку, как на жука, которого можно раздавить тапком или, что ещё обиднее, просто обойти стороной. Мысль о мести была единственной, что не давало ему взорваться, как перегретому паровому котлу. Он её лелеял, взращивал в себе, как ядовитый, но прекрасный цветок. Он закрывал глаза и представлял себе каждую деталь. Как его кулак, не самый сильный, но самый яростный во всём городишке, встретится с этой самодовольной, ухмыляющейся физиономией. Как с хрустом хрящей сместится к херу всё это лощёное благополучие. Как кошачьи, вертикальные зрачки Джокера расширятся от шока и боли. Как он, Пик, заткнёт ему рот, чтобы тот никогда больше не смел называть его «котёнком». Эта картина согревала его, была глотком крепкого вина в его убогой жизни. С наступлением ночи, когда луна, круглая и бесстрастная, повисла над кладбищенскими плитами, терпение лопнуло. Ярость пересилила инстинкт самосохранения. Пик, закутанный в свой самый тёмный, вонючий плащ, выскользнул из лачуги, словно тень. Он не бежал, он несся по спящим улицам, его кованые сапоги отбивали нервную дробь по булыжникам. Он знал, где искать. Бродячие артисты, фокусники и шуты, все эти приезжие паразиты, обычно ютились на постоялом дворе «У Пьяного Быка» – месте, которое и от чумы не спасёт, и от воровства, но зато где не задают лишних вопросов. Двор оказался таким, каким он и ожидал: грязным, заваленным бочками и ящиками, пропахшим дешёвым пивом и конским навозом. И он не ошибся. Под низким навесом, прислонившись к огромной бочке из-под вина, сидел Джокер. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели в кровле, выхватывал его из темноты. Он был без своего дурацкого клоунского парика, и его салатовые, неестественно яркие кудри в полумраке отливали ядовитым серебром. В длинных, гибких пальцах он вертел тот самый злополучный жёлтый фрукт, ловко очищая его длинными, острыми, почти кошачьими ногтями. Он был расслаблен, будто ждал гостя. – Ищешь автограф, котёнок? Или просто соскучился? – Джокер не поднял головы, продолжая чистить банан, но его голос, бархатный и насмешливый, прозвучал чётко и ясно, разрезая ночную тишину. Слов у Пика не было. Вернее, они были, но все они тонули в рёве крови в его висках. Собрав всю свою ярость, всю накопленную за день, нет, за всю жизнь, ненависть, он с низким, хриплым рыком бросился вперёд. Он был как шаровая молния, как выпущенная из катапульты гнилая тыква. Его кулак, сжатый так, что кости белели под грязной кожей, был направлен прямиком в тот самый насмешливый, красиво очерченный рот. И… не долетел. Раздался глухой, костяной, оглушительно-громкий в ночной тишине БА-БАХ! Боль, острая, ослепляющая, белая, как молния, взорвалась в его костях и суставах. Он отшатнулся, пошатнулся и вжал повреждённую руку в живот, чувствуя, как по ней растекается горячая, липкая волна онемения, за которой проступала настоящая, раздирающая агония. Перед ним не было ничего. Пустота. Просто воздух, пахнущий навозом и вином. Но он только что со всей своей дури, с разбега, ударился обо что-то твёрдое, как скала, гладкое, как стекло, и абсолютно невидимое. Джокер, наконец, поднял на него глаза. В его тёмно-синих, почти фиолетовых глазах плескалось откровенное, неподдельное веселье. Он выглядел так, будто наблюдал за самым забавным представлением в своей жизни. – Ой-ой-ой, – с искренним, почти братским сочувствием протянул он. – Кажется, кто-то налетел на стену. Буквально. Я её, знаешь ли, для уединения поставил. Надоедают фанаты, поклонницы… назойливые котята. – Ты… ты… – Пик не мог подобрать слов. Его горло сжалось, язык заплетался. Он просто трясся, сжимая свою руку, на которой уже проступал огромный, сине-багровый синяк. Слёзы от боли и бессилия выступили на глазах, и он яростно смахну их тыльной стороной ладони. – Я что? Красивый? Обаятельный? Неотразимый? – Джокер откусил кусочек банана и медленно, с наслаждением прожевал. – Знаю, знаю. Не стоит благодарности. Пик, издав ещё один рык, на этот раз полный отчаяния, пнул невидимую преграду ногой. Снова тот же костяной стук, та же волна боли, ударившая от пятки в самый мозг. Он отскочил, хромая. Он был в западне. В клетке, которую не видел. В тюрьме из ничего. – Колдун! – выдохнул он наконец, и в его голосе прозвучал почти суеверный ужас. – Я так и знал! Уёбок колдующий! Проклятый шарлатан! – Тссс, – Джокер поднёс палец к своим пухлым, насмешливым губам. – Это наш с тобой маленький секрет, Фиалка. Никто не должен знать, что у клоуна есть… сюрпризы. А теперь слушай сюда, мой вспыльчивый, невоспитанный дружок. Он встал, отряхнул несуществующую пыль с камзола и подошёл вплотную к невидимой стене. Их лица теперь разделяли лишь несколько дюймов пустого, заколдованного пространства. Пик видел каждую чёрточку его лица: идеально выбритые щёки, лёгкие морщинки у глаз от постоянной улыбки, холодную, расчётливую глубину его взгляда. – Твоя ярость – это мило. Прямо слюнки текут от умиления. Но она бесполезна, как парус в безветренный день. Ты не сможешь до меня дотронуться. Никогда. Если только… – он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула искра чего-то хищного, – я сам этого не захочу. И тут Джокер щёлкнул пальцами. Звук был негромким, щёлкающим, как лопнувшая струна. И с Пиком стало твориться нечто странное, чудовищное, противоестественное. Вся ярость, всё напряжение, вся адреналиновая волна, что несла его до сих пор, разом… испарились. Как будто кто-то выдернул пробку из бочки с кипятком, и вода утекла в никуда. В голове воцарилась непривычная, ватная, густая пустота. Мысли остановились. Тело, ещё секунду назад сведённое болью и гневом, стало тяжёлым, послушным и чужим. Он больше не чувствовал ни боли в руке, ни жжения в растущем синяке. Только глухую, сонную усталость. – А теперь, – голос Джокера прозвучал ласково, властно и не допускающе возражений, как голос любящего, но строгого отца, – иди домой, котёнок. Выспись. Ты сегодня очень устал. И Пик… развернулся и пошёл. Спокойным, ровным, механическим шагом. Он не думал о мести. Не чувствовал унижения. Не помнил даже имени человека, который только что сломал его волю. Он просто шёл по тёмным, извилистым улочкам обратно, к своему дому на кладбище, как заведённая кукла, как марионетка, у которой перерезали все нитки, кроме одной – той, что вела к соломенному тюфяку. Где-то на самом краю его затоптанного сознания, как далёкий свет маяка в тумане, шевелилась крошечная, испуганная мысль: «Это неправильно. Это чудовищно. Очнись!». Но она была такой тихой, такой слабой и далёкой, как шум моря в раковине, поднесённой к уху. Он не мог за неё ухватиться. Он дошёл до своей лачуги, толкнул дверь, зашёл внутрь. Даже не разделся, не осмотрел свою рану. Он просто повалился на свой соломенный тюфяк, пахнущий потом и плесенью, и почти мгновенно, как подкошенный, провалился в глубокий, безмятежный, лишённый сновидений сон. А во дворе «Пьяного Быка» Джокер наблюдал за его уходом, доедая банан. На его губах играла лёгкая, задумчивая улыбка. «Сила духа нулевая, внушаемость – абсолютная. Идеальный объект. Пластилин, готовый принять любую форму», – пронеслось в его голове, и он мысленно ухмыльнулся. Он посмотрел на тёмный, угрожающий силуэт кладбища вдали, где исчез его новый «друг», его новая игрушка, его проект. «Спи, моя маленькая Фиалка. Набирайся сил. Завтра, – он швырнул банановую шкурку через двор, и та бесшумно приземлилась в лужу, – начнётся настоящая игра. И я с нетерпением жду, чтобы посмотреть, какие лепестки ты распустишь под моим солнцем». И, развернувшись, он тихонько рассмеялся в ночную тишину. Смех его был беззвучным, всего лишь сотрясением воздуха, но от него по спине пробежала бы дрожь, будь здесь кто-то, кто мог бы его услышать. Всё только начиналось.