Боль, которую я полюбил...

Прошло несколько дней. Физическая боль потихоньку отступала, оставляя после себя глубокие, ноющие синяки на душе, которые заживали куда медленнее, чем фиолетовые и желтые разводы на коже. Пик снова мог двигаться, хотя каждое утро начиналось со скрипа костей и тихого стона, прорывавшегося сквозь стиснутые зуба. Он старался не покидать лачугу, превратившись в затворника, в существо, что боится собственной тени. Куромаку приносил еду и молча оставлял у двери, понимая, что любые разговоры только разбудят демонов, с которыми его друг пока не мог справиться. Иногда он задерживался, прислушиваясь к мертвой тишине внутри, и его сердце сжималось от тяжкого предчувствия. Он видел, как из-под двери по ночам не доносилось привычное ровное дыхание, а лишь прерывистый шёпот и скрежет зубовный. Но затворничество не могло длиться вечно. Закончилась вода, а есть сухую краюху без глотка было пыткой. С наступлением вечера, когда солнце уползло за горизонт, окрасив небо в грязно-багровые тона, Пик, натянув капюшон так низко, что почти ничего не было видно, выскользнул наружу. Воздух, прохладный и влажный, пах дымом и далёким морем. Он показался ему обжигающим. Он крался по задворкам, прижимаясь к тёмным, шершавым стенам, как призрак, выброшенный из царства мёртвых. Каждый шорох — просыпавшаяся из водосточного желоба галька, шуршание крыс в кучах мусора — заставлял его вздрагивать и прижиматься к холодному камню ещё сильнее. Он был тенью, пытающейся раствориться в ночи, впитать в себя эту тьму и исчезнуть. И у него почти получалось. Мысль о том, чтобы добраться до колодца и вернуться обратно, не встретив ни души, начала теплиться в его окостеневшем от страха сознании слабым огоньком надежды. Пока он не повернул за угол, ведущий к старой рыночной площади, и почти не столкнулся нос к носу с ним. Джокер стоял, прислонившись к ржавому фонарному столбу, и грыз зелёное яблоко. Яркий, почти ядовитый цвет фрукта казался единственной неестественной деталью в этом угасающем мире. Казалось, он просто наслаждался вечером, наблюдая, как последние лучи света уступают место звёздам. Но его кошачьи глаза, светящиеся в полумраке внутренним фосфоресцирующим светом, сразу же нашли Пика в темноте, будто он ждал его здесь всё это время, знал каждый его маршрут, каждую дрожь в его душе. – Ну наконец-то, – сказал он, откусывая сочный хрустящий кусочек. Звук был оглушительно громким в вечерней тишине. – А я уж думал, ты в землянку превратился. Или червь в тебя вселился, и ты теперь по ночам в земле копошишься. Пик замер. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, превращая его в рыбу, выброшенную на берег. Он хотел убежать. Хотел наброситься. Хотел выругаться, выплюнуть в это самодовольное лицо всю накопившуюся желчь. Но его тело отреагировало раньше мозга. Оно помнило всё. Волна жгучего, унизительного воспоминания накрыла его с головой, как ледяная вода. Холод плиты под обнажённой кожей. Невидимые путы, сковывающие волю. Боль, острая и глубокая. Бессилие, от которого хотелось выть. Стыд, прожигающий изнутри. И самое главное – пронзительная, ноющая боль там, которая, казалось, притихла, заснула, но теперь проснулась с новой силой, будто его снова, только что, прижали к тому холодному камню, и тело Джокера снова стало его пыткой и его позором. И он заплакал. Слёзы выступили на глазах против его воли, предательски застилая взгляд, превращая фигуру Джокера в размытое пятно. Он не рыдал, нет. Не было ни всхлипов, ни судорожных вздохов. Это были тихие, яростные слёзы бессилия и животного страха, которые текли по его щекам сами по себе, как кровь из незаживающей раны. Он ненавидел себя за них больше, чем за всё остальное. Больше, чем за свою слабость в ту ночь. Эти слёзы были окончательным признанием поражения. Джокер наблюдал за этим с тем же отстранённым, научным интересом, с каким рассматривал букашку, бьющуюся в паутине. В его взгляде не было ни злорадства, ни гнева — лишь холодное любопытство. – Ой, – произнёс он без тени сочувствия, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти весёлая насмешка. – Поплакать захотелось? Ну, бывает. После первого раза многие плачут. Это как инициация. Слёзы смывают старую кожу. Готовят к новой. Он отшвырнул огрызок яблка. Тот, описав дугу, бесшумно исчез в темноте переулка. Джокер сделал шаг вперёд. Пик инстинктивно отпрянул, но спина с глухим стуком упёрлась в холодную, неровную стену. Бежать было некуда. Стена была как продолжение его собственного оцепенения. – Не бойся, я сегодня добрый, – солгал Джокер, и его рука с железной, безжалостной хваткой впилась в предплечье Пика. Пальцы легли точно на синяк, оставшийся от прошлой встречи, и Пик аж подпрыгнул от резкой боли. – Пойдём, я тебе одно место покажу. Уютное. Как раз для таких задумчивых плакс. Он потащил его, не обращая внимания на слабые, почти детские попытки вырваться. Пик шёл почти на автомате, ноги были ватными, а в ушах стоял оглушительный шум. Слёзы высыхали на прохладном ветру, оставляя на щеках стянутые, солёные дорожки и жгучую, всепоглощающую ненависть к самому себе. Он был тряпкой. Тварью. Существом, которого можно было довести до слёз одним лишь взглядом, одним лишь присутствием. Он думал, что боль и унижение закалили его, но они лишь обнажили всё то хрупкое, что пряталось внутри. Джокер вёл его через лабиринт узких улочек, всё дальше от центра, туда, где фонари зажигались всё реже, а дома выглядели слепыми и безжизненными. Вскоре под ногами захрустели опавшие листья, и в воздухе повис терпкий, сладковато-гнилостный запах преющей листвы и влажной земли. Они вышли на окраину кладбища. Старые, покосившиеся надгробия, словно кривые зубы, росли из земли, а впереди, в обрамлении голых, скрюченных ветвей ив, стояла старая заброшенная часовня. Её каменные стены почернели от времени и сырости, шпиль скособочился, а узкие стрельчатые окна были зияющими чёрными провалами, из которых давно исчезли даже осколки стекла. Джокер привёл его к этому месту последнего приюта. Дверь, обитая когда-то кожей, а теперь представлявшая собой голые, трухлявые доски, с скрипом, полным нежелания, поддалась под его напором. Их встретил тяжёлый, многоголосый запах — плесени, пыли столетий, приторного ладана, въевшегося в дерево, смешанный с чем-то более древним и неумолимым — запахом тлена, костей и небытия. Внутри было почти темно. Лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь остатки витражей, где в свинцовых переплётах кое-где ещё торчали клочья раскрашенного стекла. Он рисовал на каменном полу, усыпанном обломками и птичьим помётом, призрачные, разноцветные пятна — кроваво-красные, синие, как синяк, и ядовито-зелёные. Они колыхались и двигались, словно живые существа, населяющие этот заброшенный храм. В центре, под самым большим проломом в крыше, через который был виден кусок звёздного неба, стоял обвалившийся алтарь — груда тёсаного камня, напоминающая скорее языческий жертвенник. – Нравится? – Джокер отпустил его руку, и Пик бессильно прислонился к стене, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань плаща прямо в кожу. Голос Джокера эхом раскатился под сводами, нарушая гнетущую тишину. – Мне кажется, здесь самая подходящая атмосфера. Для твоих тёмных мыслей. И для наших… игр. Здесь никто не услышит. Ни твоих стонов, ни моих вопросов. Здесь даже бог умер. Я проверял. Он подошёл вплотную. Его тень накрыла Пика с головой, поглотив те разноцветные лунные блики. Его руки, холодные даже через перчатки, легли на застёжки плаща Пика. Пальцы скользнули по кожаным ремням, нашли пряжку. – Довольно прятаться, Фиалка, – прошептал он, и его дыхание пахло мятой. Это был единственный чистый, свежий запах в этой могиле, и оттого он казался ещё более чудовищным. – Пора снова стать моим. Ты же понял, да? Ты никуда не денешься. Эта боль… она теперь часть тебя. Как и я. Пик зажмурился, когда холодные, ловкие пальцы принялись расстёгивать его одежду. Он снова чувствовал тот же леденящий холод плит под ногами, ту же всепоглощающую беспомощность, парализующую волю. Его тело вспоминало всё само, предательски слабея, разум же кричал от немой, бессильной ярости и страха, который сжимал горло тисками. Он был снова в ловушке. Не в лачуге, не на улице, а в каменном гробу этой часовни, где единственным богом, дьяволом и судьёй был этот салатоволосый клоун с кошачьими глазами. И его молитвы, его ярость, его слёзы — всё это оставалось без ответа, поглощаемое каменными стенами и равнодушным лунным светом. Часовня молчала, и в её молчании был лишь один ответ — согласие с тем, что говорил Джокер. Это был храм, где обряд осквернения вот-вот должен был повториться.