Боль, которую я полюбил...

После взрыва ревнивой ярости в лачуге воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием Джокера. Воздух был густым и тяжёлым, пахлым озоном от магии, пылью и медным душком крови — крови Габриэля, что алыми брызгами застыла на стенах и полу. Пик лежал на холодных, шершавых половицах, среди лоскутов своей разорванной одежды, прижавшись щекой к дереву. Он не дрожал. Дрожь требовала хоть каких-то сил, а их не осталось вовсе. Была только пустота, зияющая и бездонная, пронизанная ледяными иглами стыда, который жёг изнутри, как мороз, выжигающий всё живое. Джокер медленно выпрямился, его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по обнажённому, съёжившемуся телу. Безумие в его глазах поутихло, отступив, как вода после шторма, и сменившись чем-то другим – холодным, неумолимым, сосредоточенным решением. В этом взгляде не было ни капли человеческого тепла, лишь расчёт хирурга, готовящегося к ампутации. – Мягкость не работает, – констатировал он, и его голос прозвучал отстранённо, будто он подводил итоги неудавшегося научного эксперимента. – Уговоры – тоже. Остаётся только один язык, который ты, похоже, понимаешь. Язык силы. Язык права. Он не стал приковывать его магией. Не было нужды. Пик и так не двигался, парализованный опустошением, куда более страшным, чем любое физическое оковы. Его воля была разбита вдребезги, и он лежал среди этих осколков, не в силах собрать их. Джокер медленно присел рядом на корточки, и его пальцы – уже не рвущие в ярости, а исследующие, холодные и влажные от недавней вспышки пота, – легли на кожу Пика. Они скользнули по рёбрам, прощупали позвонки, обошли синяки, оставшиеся от их прошлых встреч. Каждое прикосновение было будто ударом печати. – Ты должен понять раз и навсегда, чей ты, – прошептал он, наклоняясь так близко, что острые пряди салатовых кудрей коснулись грязной, запачканной слезами щеки Пика. Тот зажмурился, отвернувшись, пытаясь уйти в себя, в ту последнюю крепость, что оставалась у него. Он не хотел этого видеть. Не хотел чувствовать. Но тело, преданное собственным разумом, отзывалось на каждое прикосновение знакомым, ненавистным трепетом. Оно помнило всё. Всю боль, каждое унижение, а потом – ту странную, извращённую бережность, что следовала за жестокостью. И этот коктейль из воспоминаний вызывал не только тошнотворное отвращение, но и предательское, низменное возбуждение, от которого хотелось выть от бессилия. Джокер, казалось, читал его как открытую книгу, ощущая малейшую судорогу мышц, слыша учащённый стук сердца. Его движения были медленными, методичными, лишёнными страсти, но полными безраздельной власти. Он не торопился, будто заново помечая свою территорию, дюйм за дюймом. Каждым прикосновением, каждым движением он словно говорил: «Здесь был я. И здесь. И это – всё моё. Эта кожа, эти кости, этот стон, что ты пытаешься сдержать – всё это принадлежит мне». Когда он вошёл в него, Пик не сдержал сдавленного, хриплого стона. Боль была тупой, привычной, почти ритуальной, отточенной до совершенства многочисленными повторениями. Он лежал неподвижно, стиснув зубы до хруста, глядя в потолок, по которому ползли тени, пляшущие в такт их соединению. Он пытался думать о чём-то другом. О Куромаку, о его спокойных глазах. О пыльных фолиантах в библиотеке, пахнущих мудростью и покоем. О дожде, что стучит по крыше, смывая всю грязь мира. Но его тело жило своей собственной, постыдной жизнью, откликаясь на навязываемый ритм. Волны жара растекались от точки соединения, выжигая остатки воли, превращая её в пепел. Его собственная плоть, его нервы, его кровь становились орудием его же пытки, предавая его снова и снова. Отчаяние и ярость, кипевшие в нём, искали выхода. Его взгляд упал на близко склонившееся плечо Джокера, на участок обнажённой кожи над воротником рубашки. Без мысли, повинуясь лишь звериному порыву, Пик впился зубами в это плечо. Он кусал не как любовник, а как загнанный зверь, почуявший кровь врага. Его клыки, острые и ядовитые от природы, легко разорвали плоть. Во рту тут же появился тёплый, солёный, живой вкус. Джокер резко замер на мгновение, и Пик с диким, искажённым удовлетворением почувствовал, как тело над ним напряглось. «Вот. Вот боль. Вот твоя кровь. Возьми её обратно, сука!» — пронеслось в его помутневшем сознании. Но вместо гнева или отталкивания он услышал низкий, грудной смешок. – Жаждешь? – прошептал Джокер прямо в его ухо, и его голос был густым от наслаждения и чего-то ещё – гордости? – Ну пей. Пей мою кровь. Пусть она течёт в тебе. Пусть она станет частью тебя. Это лишь ещё одно доказательство. И он не оттолкнул Пика, а, наоборот, прижал его голову к своему плечу, словно поощряя. Шок от этого жеста был настолько силён, что Пик на секунду перестал кусаться. А потом… потом древний инстинкт, куда более старый, чем стыд или ненависть, заставил его глотать. Тёплая, железная жидкость стекала по его горлу, неся с собой странный, мускусный привкус власти, безумия и той самой чудовищной связи, что опутала их. Он пил, и кажется, никогда ещё он не чувствовал себя таким окончательно побеждённым. Он пытался укусить – а в ответ получил лишь более глубокое, более проникновенное слияние. Джокер наклонился ниже, его губы снова коснулись уха, уже липкого от слёз и пота. – Никто другой, – выдохнул он, и его голос был низким, властным и абсолютно уверенным. – Никто. Ты слышишь? Твоя ярость, твоя боль, твоё наслаждение, твоя кровь... и моя кровь в тебе – всё это моё. Ты кусаешься, ты пьёшь, ты пытаешься убить – только для меня. И в этот самый миг, когда вкус крови смешался с ощущением захвата, Пик понял самый страшный из всех уроков. Это не было простым насилием. Это было алхимией. Его переплавляли в горниле чужой воли, ломали и собирали заново, чтобы на выходе получилась вещь, существующая только в контексте одного человека. И самый чудовищный ужас был в том, что это работало. Сквозь боль, отвращение и вкус крови пробивалось странное, искажённое, порочное чувство... принадлежности. Ощущение, что в этом аду, в этом хаосе, есть своя, неотвратимая закономерность. Он был частью Джокера. Так же, как кровь, что он сейчас глотал, была его частью. Всё закончилось так же тихо, как и началось. Джокер отстранился, его дыхание было чуть учащённым. На его плече алела свежая, сочащаяся метка – двойной ряд зубов. Он посмотрел на Пика, всё ещё лежащего в оцепенении, с затуманенным взглядом и окровавленными губами. – Запомни это ощущение, – сказал он, вставая и поправляя одежду с той же неспешной уверенностью. – Запомни вкус. В следующий раз, когда ты захочешь броситься на кого-то... вспомни, чья кровь тебя питает. Вспомни, кому на самом деле принадлежат твои клыки. Он развернулся и ушёл, оставив дверь в ночь открытой. Холодный воздух, пахнущий сыростью и свободой, ворвался в лачугу, заставляя Пика вздрогнуть. Он медленно, будто двигая чужими конечностями, поднял руку, посмотрел на неё. Та самая рука, что только что была в крови Габриэля. Он прикоснулся дрожащими пальцами к своему плечу, к тому месту, где обычно лежала рука Джокера. А потом провёл ими по своим губам, смывая липкую, тёмную влажность. И тихо, беззвучно, разрыдался. Не от физической боли. А от осознания того, что внутри него что-то сломалось окончательно и бесповоротно. И что осколки уже впились в самое нутро, в самую душу, не позволяя собрать себя обратно. Он принадлежал. Не как слуга или раб, а на гораздо более глубоком, физиологическом уровне. И это знание, подкреплённое солёным привкусом в его утробе, было страшнее любой пытки.