Боль, которую я полюбил...

Страх перестал быть просто эмоцией; он стал физической субстанцией, густым и тягучим сиропом, которым было пропитано каждое мгновение его существования. Он ощущал его вкус на языке – горький, металлический, как будто он лизал батарейки. Он чувствовал его запах в ноздрях – запах собственного немытого тела, пыли в лачуге и чего-то ещё, тлетворного и гниющего изнутри. Этот страх был его атмосферой, его биомом. Он боялся скрипа половиц, который мог предвещать шаги, и боялся тишины, которая могла таить в себе невидимую угрозу. Он боялся теней за закопченным окном, сливающихся в подобие человеческих фигур, и боялся собственного отражения в случайной луже – изможденного призрака с впалыми щеками и огромными, безумными глазами. Сон стал редким и беспокойным гостем. Он проваливался в короткие, прерывистые кошмары, где его преследовали твари, сотканные из его же собственного ужаса, и вскакивал от каждого шороха, сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Еда, которую изредка приносил Джокер, не приносила насыщения. Она стояла в горле безвкусным, холодным комком, вызывая тошноту. Его тело, и без того ослабленное после изгнания демона-пожирателя, теперь стремительно разрушалось. Ключицы проступали под кожей острыми углами, рёбра рисовали чёткий рельеф на впалой груди. Синяки под глазами стали такими же тёмными и насыщенными, как его фиолетовые волосы, делая взгляд запавшим и призрачным. Именно в эти дни полного истощения, физического и ментального, он с удивлением обнаружил, что жалеет об утраченной демонической силе. Речь шла не о ярости, не о жажде разрушения, что когда-то наполняли его. Нет. Его манила тупая, животная живучесть паразита, который позволял ему терпеть невыносимую боль, отключать сознание, когда становилось слишком нестерпимо. Теперь же каждая старая рана, оставленная битвами или наказаниями Джокера, ныла глухой, непрекращающейся болью. Каждый новый синяк, каждый след от пальцев на его запястьях горел огнём, напоминая о его хрупкости. Он был подобен старому, иссохшему пергаменту, готовому рассыпаться в труху от малейшего прикосновения, от резкого звука. Джокер приходил часто, его визиты не подчинялись никакому распорядку. Он мог появиться среди ночи, а мог просидеть в углу всё утро. Он стал молчаливым режиссёром и зрителем этого спектакля упадка. Он наблюдал, как Пик медленно сходит с ума, как его взгляд становится стеклянным и отрешенным. Иногда он приносил еду – миску холодной похлёбки или черствый хлеб – и с наслаждением, не скрываемым за маской, наблюдал, как Пик давится каждым куском, заставляя спазмирующие мышцы гортани глотать пищу. В одну из таких ночей, когда холод пробирал до самых костей, пролезая сквозь щели в стенах и въедаясь в кожу, а голод сводил желудок в тугой, болезненный узел, Пик сидел на своём тюфяке, обхватив колени костлявыми руками, и тихо плакал. Это не были рыдания, в которых есть хоть какая-то эмоциональная разрядка. Это было физиологическое явление – слёзы текли по его щекам сами собой, беззвучно и беспрерывно, как вода из прорванной трубы. Он даже не всхлипывал, просто сидел и смотрел в стену мокрыми, ничего не видящими глазами. Дверь скрипнула. Вошел Джокер. Он молча поставил на ящик, служивший столом, тарелку с чем-то тёплым, от чего поднимался слабый парок, и устроился на своём стуле, готовясь к привычному представлению – молчаливому страданию, агонии в режиме реального времени. Но на этот раз сценарий изменился. Пик медленно, как будто против своей воли, поднял на него взгляд. Его красные, опухшие от слёз глаза казались огромными на исхудавшем, осунувшемся лице, двумя бездонными колодцами отчаяния. – Я... я так устал, – прошептал он, и голос его был настолько слабым, настолько надтреснутым и лишённым каких-либо красок, что даже застывшая улыбка на лице Джокера на мгновение дрогнула. – Мне так больно... и я так всего боюсь... Он медленно, как лунатик, движимый инстинктом, а не разумом, поднялся на дрожащих ногах и сделал шаг вперёд. Потом другой. И вдруг, словно верёвки, державшие его скелет в вертикальном положении, разом оборвались, он рухнул вперёс и обхватил Джокера за ноги, прижавшись мокрым от слёз лицом к его коленям. – Пожалуйста... – всхлипнул он, и всё его тело затряслось в конвульсивной дрожи. – Я больше не могу... Сделай что-нибудь... Заставь это прекратиться... Просто... на время... Джокер смотрел на него сверху вниз. На его лице не было ни капли жалости, но и гнева тоже. Лишь холодное, безразличное, почти научное любопытство, с которым энтомолог разглядывает редкое насекомое. Он не оттолкнул его. Он позволил ему плакать, позволил этому припадку слабости продолжаться, изучая его. – Что же я могу сделать, котёнок? – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, обманчиво нежная нота. – Ты сам довёл себя до этого состояния. Своим непослушанием. Своей глупостью. – Я не знаю... – рыдал Пик, его слова тонули в рыданиях. – Просто... помоги... Я сделаю всё что угодно... Всё, что скажешь... Эти слова, видимо, и были тем финальным аккордом, той капитуляцией, которой он ждал. Его рука опустилась на голову Пика, длинные, цепкие пальцы вцепились в грязные, спутанные фиолетовые волосы, с силой оттягивая его голову назад, заставляя встретиться с его взглядом. – Всё что угодно? – переспросил он тихо, почти интимно, его губы были в сантиметрах от губ Пика. Пик, не в силах выдержать этот взгляд, закрыл глаза, но голову ему не отпускали. Он кивнул, давясь слезами и собственным унижением. – Тогда ползи, – приказал Джокер, его голос снова стал твёрдым, властным, лишённым намёка на нежность. – Ползи на коленях и умоляй меня. Умоляй прикоснуться к тебе. Умоляй, чтобы я тебя трахнул. Пик замер. Где-то в глубине его сознания, в последнем оплоте сопротивления, должна была вспыхнуть искра возмущения, отвращения, чего угодно. Но его разум был слишком измотан, слишком сломлен многодневной пыткой страхом и болью. Страх и отчаяние были сильнее. Они были единственными реальными вещами в его мире. Медленно, с трудом, он отполз назад, его руки беспомощно повисли вдоль тела, и опустился на колени на холодный, пыльный пол. Он был похож на марионетку с перерезанными нитями. – Ну? – подстегнул его Джокер, развалившись на стуле и закинув ногу на ногу. – Я жду. Начинай своё выступление. – П-пожалуйста... – выдавил из себя Пик, уставившись в трещину на полу перед собой. – Не слышу, котёнок. Громче. С чувством. – Пожалуйста... – голос Пика дрожал, срываясь на фальцет. – Прикоснись ко мне... – Кто я? – потребовал Джокер, его тон был лёгким, почти игривым, что контрастировало с происходящим. – У нас что, фамильярности приняты? Назови меня по имени. – Д-Джокер... – Снова. Чётче. – Пожалуйста, Джокер... прикоснись ко мне... – слёзы снова потекли по его лицу, оставляя грязные полосы на коже. Теперь это были слёзы глубочайшего, окончательного унижения, признания своего полнейшего поражения. – А теперь другая часть, – безжалостно продолжал Джокер, его глаза блестели в полумраке. – Умоляй меня взять тебя. Скажи, чего ты хочешь. Точнее. Пик закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но это не помогало. Он чувствовал, как последние остатки его достоинства, его самости, умирают где-то глубоко внутри, испуская предсмертный хрип. Он был всего лишь пустой оболочкой, сосудом для боли и страха. – Пожалуйста... – его шёпот был едва слышен, как шелест сухих листьев. – Пожалуйста... трахни меня... Я хочу... чтобы ты меня трахнул... Джокер смотрел на него – на этого жалкого, дрожащего человека на коленях, умоляющего о насилии, как о величайшей милости, как о лекарстве от своей боли. И на его лице расцвела улыбка абсолютной, безраздельной победы. Это была улыбка бога, взирающего на павшего ангела. – Хорошо, – мягко сказал он. – Раз ты так вежливо и настойчиво попросил. Он не стал грубым. Наоборот, его действия в тот раз были на удивление методичными и почти ласковыми, что делало происходящее ещё более извращённым. Он поднял Пика с пола, не как трофей, а как нечто хрупкое, и уложил на тюфяк. Его пальцы скользнули по рёбрам, проступающим под кожей, исследуя каждую кость, каждую впадину, как карту завоёванной территории. Его прикосновения были холодными, но Пик, изголодавшийся по любому человеческому контакту, даже самому болезненному и унизительному, откликнулся на них непроизвольной дрожью. Это не была дрожь отвращения. Это была дрожь истощённой нервной системы, жадно хватающейся за любой стимул. Джокер действовал медленно, растягивая процесс, наслаждаясь каждой секундой полного контроля. Он наблюдал, как кожа Пика покрывается гусиной кожей под его пальцами, как его мышцы непроизвольно сокращаются. Он приказывал ему поворачиваться, принимать определённые позы, и Пик послушно, как автомат, выполнял эти приказы. Когда он вошёл в него, Пик издал тихий, сдавленный звук – не крик, а скорее стон, в котором смешались боль, стыд и что-то ещё, постыдное и непроизвольное – намёк на физиологическое ощущение, которое не было чистой агонией. Грань между ненавистью и потребностью была не просто стёрта – она была размазана, уничтожена, сожжена дотла в топке его собственного отчаяния. Умоляя о ласке, он умолял о продолжении своего кошмара. И когда его тело, преданное разумом, отозвалось на ритмичные, властные движения слабыми, предательскими спазмами, он понял, что проиграл окончательно и бесповоротно. Это была не просто физическая слабость. Это было крушение всего его «я». Он не просто принадлежал Джокеру. Он нуждался в нём. Нуждался в этом насилии как в подтверждении своего существования, нуждался в этой боли как в единственном знакомом ориентире в мире, полном страха. И когда всё закончилось, Джокер поднялся, поправил одежду с тем же видом отстранённости, с каким начал. Он посмотрел на Пика, лежащего в неестественной позе и не двигающегося, и бросил на него одеяло. – Спи, котёнок, – сказал он, и в его голосе снова звучала та же ложная нежность. – Ты сегодня хорошо старался. Он ушёл, оставив его в тишине и холоде. Пик не шевелился. Он лежал и смотрел в потолок, ощущая внутри лишь леденящую душу пустоту и тихий, всепоглощающий, безумный стыд. Он чувствовал на коже прилипшую грязь, пот и семя Джокера, и это ощущение было печатью, клеймом его поражения. Этот стыд будет греть его холодные ночи до самого конца. Он стал его новым, единственным одеялом. Кто как отпраздновал новый год? 🔥 СПОЙЛЕР: Глава 19 уже вышла. ТЫ можешь прочитать её первым/ой. Секретная база с ранним доступом,эксклюзивными артами и чатом для избранных — здесь: →https://t.me/Peak_and_Joker_porn/267