Боль, которую я полюбил...

Странное, тягучее затишье, похожее на дымку после пожара, воцарилось в лачуге на краю кладбища. Та ночь, полная унизительных мольб и животного страха, что-то в Пике окончательно сломала. Но разрушение оказалось не конечным, а переходным. Сознание, не выдержав давления, не погрузилось в безумие, а отступило, подобно морскому отливу, обнажив пустынный, безжизненный берег. Дрожь, что сотрясала его неделями, прекратилась. Слезы, казавшиеся неиссякаемыми, высохли. Он впал в состояние полной, безмолвной апатии, похожей на детскую беспомощность. Он мог часами лежать на голом полу, уставившись в потолок, где паутина колыхалаcь от сквозняка, не видя и не слыша ничего вокруг. И Джокер, к собственному удивлению, отреагировал на эту метаморфозу не новыми пытками или насмешками, а чем-то гораздо более пугающим и сложным – странной, извращённой опекой, в которой смешались любопытство ученого, забота хозяина о ценном питомце и удовлетворение тирана, видящего окончательную покорность. Он перестал приносить объедки. Теперь в лачуге появилась настоящая еда – тёплые, душистые булки с хрустящей корочкой, наваристые мясные супы, в которых плавали куски картофеля и моркови. Он не просто ставил миску перед Пиком. Он заставлял его есть, иногда кормя с ложки, как младенца, когда тот забывал, как это делается, его пальцы грубо разжимали челюсти, заставляя глотать. —Ешь, — его голос был лишен тепла, это был приказ, но лишенный привычной язвительности. — Ты мне нужен не как скелет. Но самым шокирующим, самым интимно-кощунственным был другой ритуал. Вампирская сущность Пика, лишённая привычной демонической подпитки, слабела и чахла, вызывая физическую ломку, сравнимую с тяжелейшей болезнью. Он слабел на глазах, его кожа, всегда бледная, становилась полупрозрачной, как старый пергамент, проступали синеватые прожилки вен. Дыхание становилось поверхностным, а в глазах, и без того пустых, появлялось стеклянное, предсмертное забвение. И однажды вечером, видя, как Пик беспомощно лежит, завернувшись в старое одеяло, и смотрит в потолок, не моргая, Джокер медленно подошел к нему и опустился на корточки. Долгое время он просто смотрел на него, изучая это живое разложение. Затем его пальцы, удивительно ловкие и острые, расстегнули пуговицу на манжете его темной рубашки. Он обнажил запястье – бледное, с тонким рисунком вен. — Открой рот, — приказал он, и в его голосе вновь прозвучала та же мягкость, что и при кормлении с ложки. Она была страшнее любого крика. Пик медленно, с трудом, будто шестеренки в его сознании заржавели, повернул к нему голову. Его взгляд был пустым, лишенным даже вопроса. — Ты голоден, — констатировал Джокер, как констатировали бы факт дождя за окном. Он поднес указательный палец к запястью, и острый, неестественно длинный ноготь блеснул в полумраке. Один точный, неглубокий разрез. На безупречно бледной коже выступила алая, почти черная в этом свете, капля. Запах. Он ударил в ноздри Пика, как удар тока. Это был не просто запах крови. Это был запах жизни, горячей, могучей, насыщенной дикой, неукротимой магией. Это был аромат могущества, от которого все клетки его вампирского тела взвыли в один голос от инстинктивной, всепоглощающей жажды. Все его тело содрогнулось судорожно, впервые за дни выйдя из оцепенения. — Пей, — повторил Джокер, и его голос прозвучал как разрешение, которого Пик ждал всю свою несчастную жизнь. Он не помнил, как двинулся. Одно мгновение – он лежал, следующее – его губы уже прильнули к прохладной коже запястья. С тихим, жадным, детским всхлипом он впился в рану. Вкус был ошеломляющим, ослепительным. Не чета той холодной, затхлой, трупной жиже, что он пил в могилах, от которой тошнило и выворачивало наизнанку. Это был нектар и огонь, мед и сталь. Это была сама жизнь, концентрированная сила. Магия Джокера, темная и текучая, как сама кровь, текла в него по горлу, растекалась по венам, согревая изнутри, затягивая самые глубокие, не физические раны. Он пил, забыв обо всем, о времени, о боли, о своем унижении, он пил, как путник в пустыне, нашедший источник. Он пил, пока Джокер не отстранил его с той же легкостью, с какой поднес. — Достаточно, — сказал он, и на его лице не было ни отвращения, ни удовольствия от процесса. Лишь холодное удовлетворение наблюдателя, видящего, как его эксперимент дает ожидаемый результат. Он провел большим пальцем по разрезу, и кожа сомкнулась, не оставив и следа. — Усни. И Пик засыпал. Не тем тревожным, прерывистым сном, полным кошмаров, который был ему знаком все эти недели, а глубоким, безмятежным, почти коматозным сном утопленника, нашедшего покой на дне. Иногда он просыпался среди ночи от собственного стука зубов о холодный пол и обнаруживал, что лежит, прижавшись головой к коленям Джокера. А тот сидел на единственном стуле, неподвижный, как каменное изваяние, уставившись в одну точку в темноте, его пальцы бессознательно, с механической ритмичностью перебирали фиолетовые пряди спящего вампира. Это не была нежность. Это была демонстрация собственности, доведённая до абсолюта, до интимного абсурда. Он был его источником пищи, его защитой от солнца, его колыбелью и его тюремщиком в одном лице. И Пик, в своем опустошённом, инфантильном состоянии, цеплялся за эту колыбель, как утопающий за соломинку. Вкус той крови стал якорем в море его безумия, единственной точкой отсчета в реальности, где все остальные координаты были стерты. И этот якорь был прикован к ноге того, кто уничтожил его душу. --- Пока в лачуге на краю кладбища разворачивалась эта клаустрофобная идиллия, в городе, под холодным светом уличных фонарей и в душном мареве таверн, бушевали свои, более приземлённые, но оттого не менее жестокие драмы. Ромео и Феликс: Паутина лжи Ромео окончательно заманил Феликса в свои сети, и теперь тонкие шелковые нити манипуляции превратились в прочные канаты. Их «дружба» стала для Феликса ежедневным испытанием. Ромео водил его по самым грязным тавернам, покупал ему дешёвое, кислое вино, которое обжигало горло, и осыпал его комплиментами, которые были острее и больнее прямых оскорблений. — Ты сегодня просто сияешь, Солнышко, — говорил он, прижимая Феликса к липкой стене в темном углу, его дыхание пахло алкоголем и чем-то металлическим. Его пальцы сжимали предплечье Феликса так, что наутро проступали синяки. — Прямо как... фонарь на помойке. Яркий, кричащий, но никому, по сути, не нужный. Кроме меня. Я ценю такое упорство. Феликс пытался улыбаться, отшучиваться, но его улыбка становилась всё более нервной, растерянной, похожей на гримасу. Его попытки ответить тем же, парировать колкостью, разбивались о каменную, непроницаемую маску Ромео. Тот играл с ним, как умелый кукловод с единственной марионеткой. То осыпал его пристальным, почти обжигающим вниманием, рассказывая истории, от которых стыла кровь, и смотрел, как Феликс пытается сохранить добродушное выражение лица. То публично игнорировал, поворачиваясь спиной, если Феликс заговаривал с кем-то другим. Он методично изолировал его, убеждая, что все вокруг — лицемеры и глупцы, и только он, Ромео, способен разглядеть его «истинную ценность». — Все эти болваны видят только твою глупую, натянутую улыбку, — шептал он ему на ухо, пока они сидели в толпе, и его губы почти касались его кожи, вызывая мурашки. — Они думают, что ты веселый дурачок. А я... я вижу, как твои пальцы дрожат, когда ты поднимаешь кружку. Я слышу, как сбивается твое дыхание, когда я подхожу сзади. Мне это нравится. Это — настоящее. Феликс, чья натура была настроена на волну простой, бесхитростной радости, не был готов к такой изощрённой, тонкой жестокости. Его мир всегда был черно-белым: друг — враг, веселье — грусть. Ромео погрузил его в мир оттенков лжи, где яд подавался в позолоченной чаше, а доброта была лишь приманкой. Он терял почву под ногами. Его заразительный смех теперь звучал редко и фальшиво. Радость таяла, как весенний снег, сменяясь постоянной, гнетущей растерянностью и подспудным страхом, который становился его новой нормальностью. Он уже не мог отличить, когда Ромео шутит, а когда говорит всерьез, и эта неопределенность сводила его с ума. Зонтик и Вару: Грубость как щит Зонтик, чье собственное сердце было похоже на открытую, незаживающую рану, чувствовал чужую боль как свою собственную. Он видел, как меняется Феликс, как его плечи с каждым днем сутулятся все сильнее, а в глазах, вместо привычного озорного огонька, поселилась тревога. Он, как и многие, боялся Ромео, но вид страдающего Феликса перевешивал его собственный страх. Однажды вечером, пробираясь по задворкам к своей ночлежке, он увидел, как из дверей «Горгульи», самой мрачной таверны в округе, выскочил Феликс. Он не бежал, он почти падал, пошатываясь, его рука прикрывала рот, а плечи судорожно вздрагивали. Он прислонился к стене, сполз по ней и, опустив голову на колени, тихо зарыдал. Зонтик замер. Его собственные проблемы, его вечный страх показаться навязчивым, его неуверенность — все это кричало внутри, приказывая пройти мимо. Но он не смог. Подобно тому, как его трясет от страха, его теперь трясло от жалости. Он подошел почти неслышно, его тень упала на согнутую спину Феликса. — Ф-Феликс?.. — его голос прозвучал как шелест сухого листа. — С тобой… все в порядке? Феликс вздрогнул и резко поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, глаза красными и полными такого стыда и отчаяния, что у Зонтика сжалось сердце. — Уходи, — прохрипел Феликс, отворачиваясь. — Просто... уходи. В этот момент дверь таверны с грохотом распахнулась, и на пороге появился Вару. Он был уже изрядно пьян, его шаги были неуверенными, но взгляд, упавший на Зонтика, склонившегося над плачущим Феликсом, стал острым и ясным. — О-о-о, смотрите-ка, — его голос, хриплый и громкий, разорвал тишину переулка. — Наша всеобщая трясучка решила превратиться в жилетку для всхлипывающих дурочек! Что, Зонтик, Розовая Пони тебе уже наскучил? Или ты решил собрать полную коллекцию всех городских плакс и неудачников? Зонтик ахнул и отпрянул, как будто его ударили. Его лицо пылало, он попытался сделать себя меньше, спрятаться в собственном пальто, стать невидимым. — Я... я просто... — он не мог вымолвить и слова. Вару, пошатываясь, приблизился. Он был грубым и неуклюжим, как медведь, попавший в капкан. Запах дешевого вина и пота предшествовал ему. — Иди отсюда, — прошипел он, но уже не так громко, а скорее с каким-то раздраженным рычанием, обращаясь к Зонтику. — Пока не облили слезами. Тебе что, своих проблем мало? Хочешь, чтобы он тебе еще и свои сопли на плечо вытер? — Я... я просто хотел помочь, — прошептал Зонтик, глядя на него снизу вверх, и в его глазах стояли уже его собственные, готовые хлынуть слезы. — Помочь? — Вару горько, коротко рассмеялся. Звук был похож на лай больной собаки. — Ты? Ты сам от ветра шатаешься! Смотри, щас чихнешь — и с ног свалишься. Лучше бы о себе подумал, придурок, а не лез, куда не просят. В твоей ситуации надо не другим помогать, а самому прятаться. И прежде чем Зонтик успел что-то ответить, Вару грубо схватил его за рукав его же собственного поношенного пальто и потащил прочь от плачущего Феликса, вглубь переулка, оставляя того в одиночестве с его горем. Защита Вару была такой же грубой, нелепой и ранящей, как и всё, что он делал. Он не умел выразить беспокойство, не обладал словарным запасом для сочувствия. Его язык был языком насмешек и силы, единственным, который он знал. Он видел, что Зонтик лезет в чужие проблемы, которые были ему не по зубам, и видел, что Феликс связался с кем-то опасным. И его реакция была единственно возможной для него — оттащить слабака подальше от беды, даже если для этого нужно было его унизить. А Зонтик, сгорая от стыда и унижения, все же, пробираясь следом за Вару, чувствовал странное, колючее тепло. Пальто тянулось в руке у Вару, и тот тащил его, как нерадивого щенка, ворча и ругаясь. Но он тащил его прочь. От Ромео, от сложной ситуации, от потенциальной опасности. Вару, в своем уродливом, несуразном стиле, о нем позаботился. И в этом аду, полном безразличия и жестокости, где каждый был сам за себя, даже такая уродливая, грубая, ранящая забота казалась чем-то бесценным, единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться. А в своей лачуге, пахнущей сыростью, пылью и сладковатым медным запахом крови, Пик, напившись крови своего мучителя и хранителя, спал глубоким, безмятежным сном, прислонившись щекой к его колену. Он не видел слёз Феликса, не слышал грубых, пьяных шуток Вару и не чувствовал колючего стыда Зонтика. Его ад был локализован, ограничен четырьмя стенами. Его мир сузился до вкуса нектара и огня на губах, до призрачного, но навязчивого ощущения безопасности, которое он находил только вблизи того, кто методично уничтожал все, что он из себя представлял. И эта добровольная покорность, это принятие своей клетки как кровати, возможно, было самой страшной, самой немой и безысходной из всех драм, что разыгрывались в этом городе.