Боль, которую я полюбил...

Что-то висело в воздухе. Нечто тяжелое, неумолимое, неосязаемая гроза, собиравшаяся где-то на окраинах реальности. Оно заставляло нервы звенеть тихой панической трелью, отзывалось в висках тупой болью предчувствия. Пик не мог это объяснить, не мог поймать за хвост, но каждую ночь он просыпался в ледяном поту, с ощущением, что земля уходит из-под ног, превращаясь в зыбкий песок. И единственным якорем, единственной незыблемой скалой в этом нарастающем хаосе был Джокер. В ту ночь, когда Джокер вошел, Пик встретил его не страхом и не покорностью, а молчаливым, отчаянным вопрошанием в глазах. Он стоял посреди лачуги, бледный, почти прозрачный, его пальцы беспокойно теребили край рубашки, и казалось, сама воздушная пыль вокруг него вибрировала от внутреннего напряжения. Джокер видел это состояние. Он и сам чувствовал смутную тревогу, шевелившуюся на дне его холодного, как скала, разума. Но его это лишь забавляло, щекотало нервы, как приближение опасной игры. – Что, котёнок? – его голос прозвучал приглушенно, нарушая гнетущую тишину. – Предчувствуешь грозу? Пик не ответил. Слова застряли в горле комом. Он просто шагнул вперед, и, вцепившись пальцами в грубую ткань его куртки, прижался лбом к его груди. Это был не жест мольбы или подчинения. Это было что-то дикое, инстинктивное, первобытное. Желание убедиться, что он здесь. Что он реален. Что он не призрак, рожденный его страхами. Джокер замер на мгновение, затем его руки поднялись и сомкнулись на спине Пика. Но не для того, чтобы оттолкнуть. В его прикосновении была та же странная, отчаянная решимость, будто он искал в этом хрупком теле такую же точку опоры. Их диалог начался с яростного, почти звериного поцелуя, в котором смешались соль слез, медный привкус крови от случайно прикушенной губы и горечь предчувствия. Это был поцелуй-битва, поцелуй-удушье, в котором они пытались украсть друг у друга воздух, жизнь, само существование. Одежда рвалась под руками, не из злобы, а из-за невыносимой, животной потребности ощутить кожу, тепло, стук сердца под ней. Это не было похоже ни на одно из их предыдущих схождений. Исчезла игра в доминацию и подчинение, испарился холодный, отстраненный эксперимент. Осталась лишь сырая, необузданная плоть, рожденная из отчаяния. Их тела сплелись в яростном танце, где ведомым был сам страх. Джокер обнажил плечо Пика, и его губы обжигающе прикоснулись к тонкой коже над ключицей, а затем зубы сомкнулись, оставляя на ней алеющий полумесяц. Пик вскрикнул, но не от боли — это был крик освобождения, подтверждения бытия. В ответ его собственные ногти впились в обнаженные плечи Джокера, оставляя длинные, красные дорожки, не с целью причинить страдание, а чтобы ощутить хоть что-то, кроме всепоглощающего ужаса пустоты, чтобы зацепиться за плоть, как за последнюю твердыню. Они кусали друг друга, не в наказание, а как попытку впитать в себя часть другого, смешать кровь и души в единый коктейль перед неминуемым концом. Каждое прикосновение было не просто лаской, а заявкой на память тела. Губы Джокера скользили по грудной клетке Пика, обжигая кожу влажным жаром, а его ладонь, грубая и уверенная, опускалась ниже, исследуя, заявляя права, выжигая на теле невидимые руны принадлежности. Пик выгибался навстречу, его бедра сами искали этого прикосновения, его дыхание срывалось в прерывистом, влажном стоне, когда пальцы Джокера нашли свою цель, вторглись в него с безжалостной нежностью, растягивая, подготавливая, наполняя его собой. Когда они наконец соединились, это было не просто проникновение. Это был акт последнего слияния. Пик вскрикнул, его тело напряглось, приняв его, приняв всю его боль, его безумие, его суть. Он обвил его ногами, пытаясь притянуть ближе, глубже, до самого сердца. Каждое движение было обоюдоострым клинком — оно приносило и боль, и невыносимое наслаждение, стирая грань между ними. Они двигались в унисон, подчиняясь древнему, как мир, ритму, который был сильнее страха, сильнее разума. Мир сузился до вспотевшей кожи, прерывистого дыхания у уха, до глухих стонов и хриплого шепота, в котором смешивались имена, проклятия и мольбы. Пик плакал, но это были не слезы страха или унижения. Это были слезы прощания с чем-то хрупким и прекрасным, что едва успело родиться в кромешной тьме его существования. Он прижимался к Джокеру, впивался в него, пытаясь стать с ним одним целым, убежать от того, что неумолимо надвигалось, раствориться в нем без остатка. А когда все закончилось, когда финальная, сокрушительная волна накрыла их, отбрасывая на берег изнеможения, они лежали, покрытые потом, кровью и слезами, их тела — поле битвы, на котором они оба потерпели сокрушительное поражение. Пик не отпускал. Его руки, обессилевшие, все еще сковывали Джокера в тисках, его лицо было прижато к его шее, и он дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, словно в лихорадке. – Не уходи... – его голос был хриплым, разбитым, сорванным с самых потаенных струн души. – Пожалуйста... не уходи... Это была уже не просьба. Это была мольба, идущая из самой глубины его сломанной, искалеченной души, последний крик тонущего человека. Джокер лежал неподвижно, глядя в потолок, чувствуя, как по его спине струится чужой пот. Он чувствовал ледяные пальцы страха, сжимавшие его горло. Не страха смерти. А страха потерять это. Эту странную, уродливую, но единственную реальность, которая у него оставалась. Эту игрушку, которая стала чем-то большим, частью его собственного хаоса. Но он не мог остаться. Не сейчас. – Мне нужно идти, – произнес он, и его голос прозвучал чужим, отдаленным, как эхо из другого измерения. – Нет! – в голосе Пика прозвучала настоящая, неконтролируемая истерика. Он вцепился в него еще сильнее, его хватка стала почти болезненной, ногти впились в кожу. – Нет! Не отпущу! Ты не пойдешь! Джокер вздохнул. В его вздохе не было раздражения. Была усталость, тяжелая, как свинец. И сожаление. Горькое, как полынь. – Прости, котёнок, – тихо сказал он, и в этих двух словах прозвучал приговор. И щелкнул пальцами. Невидимая сила, мягкая, но абсолютно неумолимая, как течение времени, разомкнула объятия Пика. Он ахнул, пытаясь сопротивляться, но его пальцы соскальзывали с невидимой, скользкой преграды, не в силах удержать уходящую реальность. Он остался лежать на тюфяке один, его руки бессильно простерты к пустоте, где только что было тепло, вес и запах другого тела. Джокер встал, оделся, не глядя на него. Каждое движение было отлажено и безжизненно. Он дошел до двери, остановился на пороге. Его спина была напряжена, плечи подняты. – Спи, – сказал он, не оборачиваясь. Голос сорвался, в нем на мгновение проскользнула трещина. – Я... вернусь. И вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Пик лежал и смотрел в темноту. Его тело все еще горело от прикосновений, губы распухли от поцелуев, а на плече и бедрах алели свежие следы от зубов и ногтей — печать, которую уже некому было видеть. Внутри была лишь ледяная, всепоглощающая пустота, разверстая пропасть, куда ушло все тепло, весь звук, весь смысл. Он обнял себя за плечи, пытаясь воссоздать то ощущение тяжести, тепла, безопасности, но тщетно. Его пальцы встретили только холодную, липкую от пота кожу. Он знал. Он чувствовал это каждой клеткой своего измученного тела, каждым нервным окончанием, еще помнившим прикосновения. Он больше никогда его не увидит.