Вне зоны слышимости

Бреннер действительно поверил. Наблюдая через мониторы, как Уилл в истерике требует выпустить его из камеры «безумца», доктор сделал пометку в журнале: «Связь 034 и 042 разорвана. Эффект отчуждения достигнут через демонстрацию нестабильности объекта 042». ​Но то, что для Бреннера было триумфом психиатрии, для ребят стало началом самого мрачного периода их пребывания в клинике. Прошло три дня. Майка не возвращали в его блок, но и не держали в изоляторе. Его перевели в одиночную палату в крыле для «особо тяжелых», прямо через стену от технического коридора, куда Уилл иногда умудрялся пробираться ночью. Ночь в медицинском блоке была наэлектризована страхом. Уилл пробрался к вентиляционной шахте, чувствуя, как дрожат колени. Он знал, что Майка «стирают». Бреннер методично выжигал из него реальность, убеждая, что всё хорошее, что он помнит — и особенно Уилл — это лишь побочный эффект шоковой терапии. ​Прижавшись губами к холодной металлической решетке, Уилл закрыл глаза. Ему нужно было дать Майку что-то настолько логичное и в то же время абсурдное, чтобы его мозг зацепился за это, как за спасательный круг. Он вспомнил загадку из старого сборника, который Лонни когда-то выбросил в камин, назвав «мусором для слабаков». ​— Майк... — прошептал Уилл. Голос дрожал, но он заставил себя звучать четко. — Слушай меня. Если ты слышишь это эхо, разгадай его. Это единственный путь назад. ​Уилл сделал вдох и медленно произнес слова, которые когда-то заставляли его самого часами думать в темноте своего дома: ​— «У него есть города, но нет домов. У него есть горы, но нет деревьев. У него есть вода, но нет рыбы. Что это, Майк? И что будет с тем, кто решит по нему пройти?» ​Тишина за стеной была такой густой, что её можно было резать ножом. Уилл ждал. Минута, две... Он уже начал бояться, что сознание Майка окончательно превратилось в белый шум. Но вдруг, из глубины трубы, донесся звук, похожий на сдавленный всхлип, перешедший в шепот. ​— «Карта», — выдохнул Майк. Его голос был неузнаваемым, надтреснутым. — «Это карта, Уилл... А тот, кто решит по ней пройти, никогда не сдвинется с места, потому что он идет по бумаге, а не по земле». ​Уилл почувствовал, как по телу прошла волна жара. Он понял. Он всё еще там, внутри этого разрушенного тела. ​— Да, — прошептал Уилл, глотая слезы. — Но есть вторая часть, Майк. Помнишь? «Что случится с картой, если на неё упадет одна капля живой воды?» ​Майк долго молчал. Уилл слышал его прерывистое дыхание. Майк боролся с туманом в своей голове, с голосом Бреннера, который твердил ему, что Уилла не существует. ​— «Она... она размокнет», — медленно произнес Майк. — «Границы поплывут. Города исчезнут. И человек наконец-то увидит настоящую землю под своими ногами. Уилл... ты — эта капля». ​Уилл прижался лбом к решетке, не в силах больше сдерживать слезы. Майк разгадал. Он не просто нашел ответ — он связал загадку с ними. ​— Завтра в столовой, — прошептал Уилл. — Я докажу тебе, что земля под ногами настоящая. Не верь их словам. Верь своей боли. ​На следующее утро в столовой всё было иначе. Уилл шел к своему столу, чувствуя в кармане острый край пластикового медиатора. Майка привели последним. Он выглядел как живой мертвец: пустые глаза, вялые движения. Бреннер за стеклом операторской победно улыбался — он считал, что объект 042 окончательно «стабилизирован» через отрицание реальности. ​Уилл дождался момента, когда санитар Миллер отвернулся, чтобы прикрикнуть на Дастина. Он резко встал, якобы запутавшись в собственных ногах, и всем весом навалился на Майка, опрокидывая его стул. ​— Уйди с дороги, придурок! — закричал Уилл, нанося Майку удар в плечо — слабый, но шумный, чтобы привлечь внимание. ​Пока санитары бежали к ним, Уилл схватил Майка за руку. Его пальцы наткнулись на холодную, липкую ладонь друга. Уилл с силой вдавил медиатор в мягкую кожу между большим и указательным пальцем Майка и резко провернул его. ​Майк дернулся. Его глаза расширились. На белой скатерти стола расплылось ярко-красное пятно. Настоящая, горячая кровь. Она была такой контрастной в этом стерильном белом мире, что Майк не мог отвести от неё взгляда. ​Боль была резкой, чистой и неоспоримой. Она прошила туман в его голове лучше любого электрического разряда. ​— «Карта намокла, Майк», — прошептал Уилл ему на ухо в ту секунду, когда Миллер схватил его за шкирку и повалил на пол. ​Майк смотрел на свою окровавленную руку. Он чувствовал, как пульсирует рана. Галлюцинации не оставляют шрамов. Галлюцинации не вызывают этого жгучего чувства в мышцах. ​Он поднял глаза на Уилла. Впервые за эти дни в них не было пустоты. Там была ярость. И там была жизнь. Майк медленно поднес окровавленную ладонь к лицу и слизнул каплю своей крови, глядя прямо в камеру Бреннера. ​Он не забыл. Он всё вспомнил. ​— Байерса в карцер! — орал Миллер. — А этого — в лазарет, зашить! ​Когда Уилла тащили к выходу, он видел, как Майк сидит неподвижно, сжимая окровавленный кулак. Майк не плакал. Он улыбался — страшной, ломающей улыбкой человека, который только что вернулся с того света. Это был момент, когда время в клинике разделилось на «до» и «после». Уилла уводили не в карцер. Его тащили в подвальные уровни, туда, куда не заглядывал даже Оуэнс. Миллер сжимал его предплечье так сильно, что кости хрустели, а Бреннер шел впереди, и его белые волосы в тусклом свете ламп казались нимбом падшего ангела. Пытки Бреннера никогда не были просто физическими. Он считал грубую боль примитивной. Его новая процедура называлась «Сенсорный резонанс». ​Уилла приковали к креслу в комнате, где стены были оббиты звукопоглощающими панелями. Тишина здесь была абсолютной, она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать стук собственного сердца, а затем — движение крови в венах. На голову Уиллу надели тяжелый шлем с электродами. ​— Ты любишь загадки, Уилл? — голос Бреннера раздался прямо внутри его черепа через костную проводимость шлема. — Давай разгадаем твою личность. Мы уберем всё лишнее, слой за слоем, пока не останется только послушание. ​Первый час был звуковым адом. В шлеме на запредельной громкости транслировались искаженные голоса его матери, Джонатана и Лонни. Они кричали одновременно, обвиняя его, рыдая, прося о помощи. Звук был настроен на частоту, которая вызывала тошноту и дикую головную боль. Уилл зажмурился, пытаясь вызвать образ Майка, но звуковая волна выбивала мысли из головы. ​Затем наступила фаза «холода». Температура в комнате опустилась почти до нуля. Кожа Уилла покрылась инеем, пальцы перестали слушаться. И в этом оцепенении Бреннер начал вводить сыворотку — не желтую, а прозрачную, жгучую. Она вызывала паралич мышц, оставляя сознание бодрствующим. Уилл не мог даже вскрикнуть, когда его разум начали бомбардировать вспышки образов: его рисунки, превращающиеся в монстров, лицо Майка, искаженное ненавистью. ​Двое суток Уилл провел в этом лимбе. Он терял нить реальности. Ему казалось, что его тело разбирают на части и собирают заново, но неправильно. Каждый раз, когда он был готов сдаться, он представлял ту самую кровь Майка на белой скатерти. Настоящую. Теплую. Живую. Он цеплялся за эту красную точку в бесконечной белизне, как за единственный маяк.​В это время в общей палате Дастин и Лукас сходили с ума. Два дня без Уилла превратили их жизнь в кошмар наяву. Они не знали, жив ли он. ​Дастин почти не спал. Он сидел на полу, привалившись к двери, и слушал шаги в коридоре. Его обычно живое лицо осунулось, глаза покраснели. Он методично, до крови, обкусывал ногти, пытаясь справиться с приступами паники. — Если они его... если его очистили, как Гарри, — шептал Дастин в пустоту, — я не смогу, Лукас. Я просто не смогу смотреть ему в глаза. ​Лукас вел себя иначе. В нем копилась холодная, расчетливая ярость. Он часами стоял у окна, глядя на колючую проволоку. Он больше не играл в «напуганного ребенка». Его пальцы постоянно сжимали край матраса, разрывая ткань. — Они его не сломают, Дастин, — чеканил Лукас, и его голос был похож на удар металла о металл. — Уилл сильнее нас всех. Он заставил Майка вспомнить. Он выдержит. А если нет... если нет, я клянусь, я сожгу это место до основания, даже если мне придется сгореть вместе с ним. ​Они перестали есть. Подносы с едой стояли нетронутыми. Санитары заходили, орали на них, толкали, но ребята не реагировали. Они протестовали единственным доступным им способом — своим угасанием. ​На вторую ночь Дастин сорвался. Он начал биться головой о дверь, выкрикивая имя Уилла, пока Лукас не повалил его на пол, зажимая рот ладонью. — Тише! — шипел Лукас, а у самого по щекам текли слезы. — Если нас разведут сейчас, мы ему не поможем. Мы должны быть здесь, когда его вернут. Слышишь? Мы должны быть его якорями. ​Они сидели на полу, обнявшись, двое мальчишек в одинаковых робах, потерянные в бетонном лабиринте, и молились всем богам, в которых не верили, чтобы дверь открылась и за ней стоял их Уилл. ​На исходе вторых суток дверь действительно открылась. Но Уилл не вошел сам. Его занесли на носилках и буквально сбросили на кровать, как мешок с костями. ​— Объект 034 возвращен для восстановления, — бросил Миллер. — Не пытайтесь с ним говорить, он под препаратами. Если будет шуметь — вызовем бригаду зачистки. ​Дастин и Лукас бросились к кровати друга. Уилл был неузнаваем. Его кожа приобрела сероватый оттенок, губы были искусаны в кровь, а взгляд... его глаза были открыты, но они не фокусировались. Он смотрел сквозь них. ​— Уилл... — Дастин взял его за руку, и его передернуло: рука была ледяной. — Уилл, это мы. Пожалуйста, скажи что-нибудь. ​Уилл молчал. Его грудь едва вздымалась. Казалось, Бреннер всё-таки выжег из него искру жизни. Но когда Дастин случайно коснулся его ладони, пальцы Уилла судорожно дернулись. Он начал что-то шептать, так тихо, что Лукасу пришлось прижаться ухом к его губам. ​— «В... воде... нет... рыбы...» — прохрипел Уилл. — «Но... карта... размокла...» ​Лукас выпрямился, и в его глазах вспыхнул свет. — Он здесь. Он внутри. Он всё еще повторяет загадку. ​В ту ночь они не отходили от него ни на шаг. Они растирали его ледяные руки своими ладонями, они шептали ему истории о Хоукинсе, о лесе, о какао мамы Джойс. Они строили вокруг него живую стену, защищая то немногое, что осталось от его сознания после «Глубины 4». ​А в соседнем блоке Майк стоял у своей стены. Он не спал. Он чувствовал, что Уилл вернулся. Он чувствовал это по тому, как завибрировал воздух, по тому, как затихли санитары. Он прижал свою перебинтованную руку к стене и закрыл глаза. ​— Держись, — прошептал Майк в бетон. — Карта размокла. Теперь мы будем писать свою историю кровью. Ночь после возвращения Уилла из «Глубины 4» была самой длинной в жизни Дастина и Лукаса. Они сидели по обе стороны от его кровати, как почетный караул у алтаря. Уилл метался в лихорадке, его веки дрожали, а изо рта вырывались обрывки фраз на том самом языке загадок, который теперь стал его единственной реальностью. Его тело было здесь, но разум всё еще блуждал по ледяным коридорам шлема Бреннера. ​Около трех часов ночи, когда коридоры затихли, а мерное гудение ламп стало почти гипнотическим, замок на двери палаты щелкнул. Но это не был тяжелый, лязгающий звук ключей Миллера. Это был мягкий, электронный щелчок. ​Дверь приоткрылась, и в палату скользнула тень. Дастин вскочил, сжимая кулаки, но замер, когда увидел бледное, осунувшееся лицо доктора Оуэнса. На его щеке был свежий кровоподтек, а халат в нескольких местах был порван. ​— Сидите тихо, — прошипел Оуэнс, закрывая дверь. Он подошел к кровати Уилла и быстро проверил его пульс. — Боже... Бреннер совсем потерял рассудок. Он перешел к прямому разрушению коры. ​— Что с ним сделали? — прошептал Лукас, подходя ближе. — Он не узнает нас. Он только бормочет про какую-то карту. ​— Это «Сенсорный резонанс», — Оуэнс выпрямился, его руки заметно дрожали. — Он пытался стереть эмоциональные связи. Но Уилл... он невероятно упрям. Он выстроил внутри себя какой-то лабиринт, в который Бреннер не смог пробиться. Но у нас нет времени на восстановление. ​Оуэнс присел на край кровати Дастина и посмотрел на мальчиков. В его глазах была смесь ужаса и решимости. ​— Слушайте меня внимательно. В клинике начался раскол. Не все здесь — монстры. Многие санитары и младшие врачи видели, что случилось в столовой. Видели, как Майкл слизывал кровь, как Уилл пошел на пытки ради правды. Это... это вызвало цепную реакцию. Люди начали вспоминать, что они врачи, а не палачи. ​— Вы хотите сказать, что нам помогут? — с недоверием спросил Дастин. ​— Я хочу сказать, что в это воскресенье, через два дня, в клинику приезжает комиссия из Департамента Энергетики. Бреннер хочет показать им «идеальных солдат» — стертых, послушных рабов. Майкла и Уилла. Если он их покажет, проект утвердят и расширят. Но если в этот день начнется хаос... если комиссия увидит, что «материал» неуправляем и клиника в огне — Бреннера снимут, а вас, возможно, переведут в гражданские госпиталя. Это наш единственный шанс на спасение. ​— И что мы должны сделать? — Лукас подался вперед, его глаза сузились. ​— Вы должны стать искрой, — Оуэнс посмотрел на спящего Уилла. — Уилл — сердце этой клиники. Все пациенты, даже самые тяжелые, смотрят на него. Они видели его «срыв» в столовой, видели его мужество. Если Уилл Байерс подаст сигнал — весь блок «Ц» поднимется. У нас есть люди в охране, которые просто... не будут стрелять. Они откроют двери. ​— Но Уилл не в себе! — вскричал Дастин шепотом. — Он едва дышит! ​— Ему нужен Майкл, — отрезал Оуэнс. — Только он может вернуть его к реальности до воскресенья. Я организую их встречу завтра в прачечной. Это будет самый охраняемый объект, но у меня есть ключ-карта. Вы, Дастин и Лукас, должны будете устроить диверсию в столовой, чтобы отвлечь Миллера и основную группу охраны. Весь следующий день клиника гудела, как растревоженный улей. Воздух был пропитан электричеством. Санитары были необычно грубы, а пациенты — необычно тихи. ​Уилл начал приходить в себя к обеду. Он открыл глаза, и на этот раз его взгляд был сфокусированным. Он увидел Дастина, который пытался накормить его жидкой кашей. ​— Дастин... — голос Уилла был похож на шелест сухой листвы. ​— О боже, Уилл! Ты здесь? Ты слышишь меня? ​— Где он? — Уилл попытался сесть, но слабость опрокинула его обратно на подушки. — Карта... я должен сказать ему, что карта настоящая. ​— Тише, тише, — Дастин прижал палец к губам. — Оуэнс поможет. Завтра. В прачечной. Тебе нужно набраться сил. ​Уилл кивнул. В его глазах, всё еще красных от лопнувших сосудов после шлема, разгорался холодный огонь. Пытки Бреннера не стерли его. Они сделали его чище. Вся шелуха страха отпала, осталась только одна цель — вытащить Майка. ​В это время в соседнем блоке Майк сидел в своей одиночке. Он не знал о визите Оуэнса, но он чувствовал перемены. Он чувствовал, как поменялся ритм шагов в коридоре. Он смотрел на свою забинтованную руку и видел в ней не рану, а подпись под контрактом о свободе. На следующее утро, под видом перевода на «трудотерапию», Уилла вывели из палаты. Его вели по длинным переходам в подвальный этаж, где располагалась огромная прачечная клиники. Грохот стиральных машин и запах хлорки здесь были оглушающими. ​Оуэнс кивнул санитару у двери — одному из тех, кто был на их стороне. Тот отвернулся, делая вид, что проверяет записи. ​Уилл вошел в облако горячего пара. И там, среди рядов висящих белых простыней, он увидел его. ​Майк стоял у огромного центрифужного бака. Он был еще бледнее, чем раньше, его щеки впали, но когда он увидел Уилла, он не шелохнулся. Он просто смотрел, как Уилл медленно идет к нему, пошатываясь от слабости. ​Они встретились посреди этого леса из влажной ткани. ​— Ты живой, — прошептал Майк. Он протянул руку и коснулся щеки Уилла. Пальцы Майка были горячими, почти лихорадочными. — Я думал... я думал, что в «Глубине 4» тебя не оставят. ​— Они пытались, — Уилл прижался лицом к его ладони. — Они пытались убедить меня, что тебя нет. Что эта клиника — весь мир. Что нет никакого леса и никакого «Замка Байерса». ​— И что ты сделал? — Майк заставил его поднять голову. ​— Я вспомнил загадку, — Уилл слабо улыбнулся. — «У него есть города, но нет домов...». И я понял, что пока я помню ответ, я существую. ​Майк резко притянул его к себе, обнимая так крепко, что Уилл охнул. В этом объятии среди пара и хлорки не было места для игр или шифров. Это было отчаяние двух людей, которых разрывали на части и которые чудом нашли друг друга в пустоте. ​— Слушай меня, Уилл, — Майк заговорил быстро, прямо ему в ухо. — Оуэнс сказал мне про воскресенье. Про бунт. Он хочет, чтобы мы возглавили это. Но ты должен знать правду. Если начнется стрельба, Бреннер в первую очередь прикажет ликвидировать нас. Мы — улики. Мы не должны выжить в его плане. ​— Мне плевать на его план, — Уилл отстранился, глядя Майку прямо в глаза. — Я лучше умру здесь, сражаясь за тебя и ребят, чем выйду отсюда «нормальным» по версии моего отца. ​Майк посмотрел на него с мрачным восхищением. — Ты изменился, Байерс. «Глубина 4» выжгла из тебя всё лишнее. ​— Она оставила главное, — Уилл коснулся перебинтованной руки Майка. — Завтра в столовой, во время обеда перед комиссией. Дастин и Лукас начнут драку. Это будет сигнал. Мы должны прорваться к главному пульту в блоке «А». Если мы отключим магнитные замки — все двери откроются одновременно. Десятки пациентов, Майк. Это будет хаос. ​— Это будет ад, — поправил его Майк. — Но это наш ад. ​Вдруг дверь прачечной лязгнула. — Время вышло! — крикнул санитар. ​Они на секунду соприкоснулись лбами, передавая друг другу последнюю искру уверенности. ​— «Что случится с картой, если её сжечь?» — прошептал Майк напоследок. ​Уилл посмотрел на него и ответил: — «Она превратится в дым, который укажет путь ветру». ​Их развели по разным коридорам. Уилла вели обратно, и каждый шаг давался ему с трудом, но его сердце билось ровно. В воскресенье лес Бреннера должен был сгореть. И Уилл Байерс собирался сам поднести спичку.