Вне зоны слышимости

​Дом на окраине Хоукинса давно перестал быть крепостью. Теперь это была клетка, внутри которой пахло дешевым табаком, перегаром Лонни и отчаянием Джойс. ​Уилл сидел на полу в своей комнате, плотно прижав ладони к ушам, но крики из гостиной всё равно просачивались сквозь тонкие стены, вонзаясь в него раскаленными иглами. ​— Посмотри на него, Джойс! — гремел голос Лонни. — Он ненормальный. Он часами смотрит в одну точку и рисует какую-то чертовщину. Ему нужно лечение. В том заведении из него быстро выбьют эту дурь. Ему там будет лучше! ​— Ему нужен дом! Ему нужна любовь, а не стены из бетона! — голос Джойс срывался на крик, переходящий в рыдания. — Ты просто хочешь избавиться от него, потому что он не такой, каким ты хочешь его видеть! ​— Я хочу, чтобы мой сын не был психом! — рявкнул Лонни. — Я уже договорился. Там знают, что делать с такими, как он. ​В какой-то момент голоса стихли. Уилл почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелым и вязким. Внезапно лампочка под потолком мигнула раз, другой... и лопнула. Весь дом мгновенно погрузился в абсолютную, непроглядную темноту. В этой тишине Уилл услышал тяжелые шаги отца по коридору. ​Дверь распахнулась. Лонни возник на пороге как огромная черная тень. ​— Пора ехать, Уилл, — голос отца был пугающе спокойным. — Это для твоего же блага. ​Джойс пыталась перехватить их в прихожей, она хватала Лонни за куртку, умоляла, кричала, что еще не поздно всё изменить, но он просто оттолкнул её. Уилл видел заплаканное лицо матери в тусклом свете уличного фонаря — это было последнее теплое воспоминание, которое он забрал с собой. ​Лонни грубо усадил его на заднее сиденье машины. Дорога казалась бесконечной полосой серого асфальта, уходящей в никуда. Отец не оборачивался. Он смотрел только вперед, сжимая руль так, что белели костяшки пальцев. Он верил, что поступает «правильно», но для Уилла это выглядело как предательство. ​Когда машина остановилась перед высокими железными воротами, Уилл почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. ​— Будешь вести себя тихо — выйдешь быстрее, — бросил Лонни, передавая документы санитарам, которые уже ждали у входа. ​Уилл не сопротивлялся. Он позволил им увести себя внутрь, в холодное чрево здания. Последнее, что он услышал, перед тем как игла вошла в вену, был звук удаляющегося мотора отцовской машины. ​А потом наступила двухдневная пустота.​Реальность вернулась к Уиллу не сразу. Сначала она была на вкус как горький металл на языке, потом — как невыносимо яркий свет ламп, который пробивался сквозь веки, даже если их зажмурить. ​Он не знал, сколько времени прошло. День? Неделя? Вечность? Тело было чужим, тяжелым, словно его набили мокрым песком. Он чувствовал, как простыни под ним пахнут хлоркой и чьим-то старым страхом. Он не мог пошевелить даже пальцем — любая попытка отдавала тупой судорогой в затылке. ​— Гляди-ка, кажется, возвращается, — раздался тихий, хриплый голос где-то справа. ​Уилл с трудом приоткрыл глаза. Потолок был покрыт мелкими трещинами, похожими на паутину. ​— Эй, парень, ты только не дергайся, — это был уже другой голос, более звонкий, слева. — Тебя знатно «выключили». ​Уилл медленно повернул голову. На соседних койках сидели двое. Один — кудрявый, с опухшими от недосыпа глазами, другой — темнокожий, с острым, напряженным взглядом. Они смотрели на него с какой-то странной смесью жалости и любопытства. ​— Где я?.. — Уилл едва узнал свой голос. Это был сухой шелест. ​— Там, откуда не выходят в нормальном состоянии, — коротко бросил тот, что был слева . Он сидел на кровати, обхватив колени руками. — Тебя привезли два дня назад. Ты даже не моргал. Мы уж думали, они переборщили с «коктейлем». ​— С чем? — Уилл попытался приподняться, но мир тут же накренился. ​— С успокоительным, — пояснил кудрявый парень . Он осторожно протянул Уиллу стакан с водой, но руки Уилла не слушались. — Здесь это называют «тишиной». Тебе вкололи двойную дозу прямо на входе, потому что ты слишком громко молчал. Санитары не любят, когда у новеньких такой взгляд, будто они видят что-то, чего нет на стенах. ​Уилл сделал глоток. Вода была ледяной и отдавала содой. Он снова откинулся на подушку, чувствуя, как по щеке катится липкая слеза. ​— Я Дастин, — парень поставил стакан на тумбочку. — А это Лукас. Мы тут вроде как твои соседи по камере... то есть, по палате. ​— Уилл, — выдохнул он, закрывая глаза. ​— Слушай нас внимательно, Уилл, — голос Лукаса стал тише, почти неразличимым. — В этом месте главное — не закрываться в себе. Как только ты перестанешь реагировать, они начнут колоть тебя чаще. Мы с Дастином здесь уже месяц. Мы поможем тебе понять, как здесь всё устроено. Главное — не ешь те желтые таблетки, которые дают после обеда. От них в голове становится пусто, как в выключенном телевизоре. ​Уилл слушал их, и в груди у него, за всеми слоями лекарственного тумана, начало зарождаться крошечное чувство. Это еще не была надежда, но это было осознание: он не один в этом вакууме. Эти двое, Дастин и Лукас, смотрели на него не как на «случай №12», а как на человека. ​— Почему вы помогаете мне? — спросил Уилл, глядя на их тени, дрожащие на стене. ​— Потому что завтра на твоем месте можем быть мы, — ответил Дастин, и в его голосе впервые прозвучала та самая обреченность, которая пропитала каждый кирпич этого здания. — Мы — всё, что у нас есть. ​Уилл провалился в сон, но на этот раз это был не химический обморок, а обычное, человеческое забытьё. Впервые за два дня он почувствовал, что стены клиники перестали на него давить, встретив сопротивление в лице двух ребят, которые решили стать его единственным светом в этой темноте. Уилл всё ещё чувствовал себя так, будто его кости сделаны из хрупкого стекла. Слова Дастина про двойную дозу «тишины» эхом отдавались в пустой голове. Он хотел спросить что-то ещё, но тихий разговор прервал резкий, лязгающий звук — тяжелый засов на двери палаты отодвинулся. ​— Подъём, тридцать четвертая! — рявкнул голос из коридора. — Пять минут на сборы и в столовую. Кто опоздает — останется без прогулки. ​— Это Миллер, — одними губами прошептал Лукас, мгновенно соскакивая с кровати. — Самый паршивый из надзирателей. Вставай, Уилл. Быстрее. ​Дастин подхватил Уилла под руку, помогая ему подняться. Ноги были ватными, но под строгим взглядом Лукаса Уилл заставил себя сделать шаг, потом другой. ​— Слушай внимательно, — зашептал Дастин, пока они натягивали одинаковые безразмерные кофты. — Здесь есть правила, которых нет в учебниках. Первое: никогда не смотри им в глаза. Второе: если видишь, что кого-то «наказывают», смотри в пол. Не вздумай проявлять жалость — это здесь считается признаком нестабильности. ​Они вышли в коридор. Уилла ослепил холодный свет люминесцентных ламп. Ряд за рядом из палат выходили тени в сером — другие пациенты, которые двигались как заведенные куклы. ​В столовой стоял гул от сотен ложек, скребущих по пластику. Уилла усадили за длинный стол между друзьями. Перед ним поставили миску с серой, дурно пахнущей кашей. ​— Ешь, — коротко бросил Лукас. — Даже если тошнит. Силы — это единственное, что не даст тебе превратиться в овоща. ​Но Уилл не мог. Он смотрел на парня через два стола от них. Тот был совсем юным, бледным, с лихорадочно блестящими глазами. Он сидел неподвижно, уставившись в свою тарелку. ​— Я не... я не буду это есть, — вдруг громко сказал парень. Его голос дрожал. — Там лекарства. Я чувствую запах лекарств! ​В столовой мгновенно наступила мертвая тишина. Дастин под столом больно сжал колено Уилла. — Не смотри, — выдохнул он. ​Но Уилл не мог отвести взгляд. К парню уже направлялись двое надзирателей. Миллер, тот самый с бычьей шеей, и второй, помоложе, с коротким черным прибором на поясе. ​— Отказ от приема пищи, — буднично произнес Миллер, хватая парня за волосы и с силой впечатывая его лицом в стол. Послышался глухой удар и чей-то короткий вскрик. ​— Я... я не хочу... — захлебываясь кровью, прохрипел парень. ​Второй надзиратель не стал тратить слова. Он сорвал с пояса прибор. Раздался сухой, трескучий разряд. Синяя искра на мгновение вспыхнула прямо у шеи парня. Тот дернулся всем телом, его мышцы неестественно напряглись, а изо рта вырвался хрип, который оборвался так же резко, как и начался. Тело парня обмякло и сползло на пол, как пустой мешок. ​— Уберите этот мусор в изолятор, — Миллер брезгливо вытер руки о штаны и посмотрел на остальных. — У кого-то еще пропал аппетит? ​Уилл почувствовал, как к горлу подступает ледяной ужас. Его трясло. Он посмотрел на свою кашу, и теперь она казалась ему единственным способом выжить. ​— Ешь, — повторил Лукас, и в его голосе Уилл услышал скрытую ярость, перемешанную с отчаянием. — Теперь ты видишь, Уилл? Здесь нет врачей. Здесь только тюремщики. ​Уилл дрожащей рукой зачерпнул жижу. В этот момент он окончательно понял: отец не просто привез его «подлечиться». Он бросил его в мясорубку. И если бы не эти двое парней рядом, он бы сломался в первую же минуту. ​— Мы вытащим тебя из этого, — тихо, почти неслышно добавил Дастин, не поднимая головы от стола. — Главное — стань тенью. Исчезни для них. После завтрака их погнали обратно в рекреацию — просторную комнату с зарешеченными окнами, где время застывало, как смола. Уилла всё ещё трясло. Образ того парня на полу, его выгнутое от тока тело, стояли перед глазами. ​— Сядь, — Лукас подтолкнул его к старому дивану с проваленной серединой. — Дыши глубже. Сейчас придет «время тишины», это два часа, когда нельзя даже шептаться. ​— Они всегда так... с ними? — Уилл обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. ​— С теми, кто сопротивляется открыто — да, — Дастин присел на корточки рядом. — Послушай, Уилл. У нас здесь своя война. Мы не бросаемся на надзирателей. Мы сопротивляемся иначе. Мы остаемся собой внутри. Лукас считает секунды в уме, чтобы не потерять чувство времени. Я вспоминаю всё, что читал о космосе. А ты... ты должен найти что-то свое. Что ты любишь? ​— Рисовать, — тихо ответил Уилл. — Я всегда рисовал. ​Лукас и Дастин переглянулись. В их глазах промелькнула тень сожаления. — Карандаши здесь запрещены, — отрезал Лукас. — Ими можно «нанести вред». Но ты можешь рисовать в голове. Закрой глаза и веди линии. Главное — не дай им увидеть, что ты ушел слишком далеко. Если ты перестанешь реагировать на их окрики, они решат, что ты в кататонии. А это прямой путь на электросудорожную терапию. ​Наступили те самые два часа тишины. Санитары медленно прохаживались по залу, заглядывая в лица. Уилл сидел неподвижно, глядя на свои руки. Он пытался делать то, что сказал Дастин: представлял чистый лист бумаги и как по нему скользит мягкий грифель. Он рисовал лицо матери, её теплый взгляд, который Лонни так жестоко оборвал. ​Когда время вышло, надзиратель Джексон — тот, что ходил тихо, как кот — хлопнул в ладоши. — По палатам. Свободное время до ужина. ​В палате ребята немного расслабились. Дастин вытащил из-под матраса крошечный обломок мела, который он где-то раздобыл. — Держи, — он протянул его Уиллу. — На обратной стороне дужки кровати можно сделать пару набросков. Только если услышишь шаги — сразу стирай пальцем. ​Уилл взял мел. Его пальцы едва заметно дрожали, когда он коснулся холодного металла кровати. Это был крошечный акт бунта, но от него в груди стало чуть теплее. ​— Ты молодец, Уилл Мудрый, — прошептал Дастин, забираясь на свою койку. — Ты выдержал первый день. Большинство здесь сдается в первые три часа. ​Вечером, когда свет в палате притушили, и Дастин с Лукасом начали проваливаться в тяжелый сон, Уилл почувствовал, что не может закрыть глаза. Адреналин и страх выветрились, оставив после себя странную, звенящую пустоту. ​Он лежал и смотрел на дверь палаты. Из коридора тянуло сквозняком. В какой-то момент ему показалось, что он слышит что-то странное. Не крики, не треск шокера, а едва уловимый звук — будто кто-то медленно, с трудом волочит ноги по кафелю где-то далеко вверху. ​Уилл приподнялся на локтях. Ребята спали. Лукас даже во сне сжимал кулаки. Уилл знал, что должен оставаться на месте. Это было безопасно. Это было правильно. ​Но что-то внутри него — та самая часть, которая заставляла его рисовать монстров в Хоукинсе — потянуло его прочь с кровати. Он бесшумно встал, его босые ноги коснулись холодного пола. Дверь палаты была закрыта только на защелку, которую Лукас научил его открывать изнутри при помощи тонкой полоски пластика от стаканчика. ​Уилл выскользнул в пустой, залитый синим ночным светом коридор. Сердце колотилось в самые ребра. Он пошел на звук, мимо спящих палат, к лестнице, которая вела в третье, нежилое крыло. ​Там, в самом конце темного перехода, у пыльного окна стоял человек. Он был один. Он не плакал, не бился в конвульсиях и не звал на помощь. Он просто стоял и смотрел в окно на далекие огни города, которые для всех здесь были лишь мифом. ​Уилл замер. Парень обернулся. Его бледное лицо в лунном свете казалось высеченным из камня, а глаза были такими глубокими и темными, что Уиллу показалось, будто он смотрит в саму Изнанку своего сознания. ​Это был Майк.