Вне зоны слышимости

Майк не вздрогнул. Он смотрел на Уилла так, словно ожидал его появления всё это время, или словно ему было уже абсолютно всё равно, кто нарушит его одиночество. ​— Ты зря это сделал, — голос Майка был тихим, лишенным красок, но в этой пустоте чувствовалась странная сила. — Если Джексон вернется на обход и не найдет тебя в койке, завтра ты будешь пускать слюни в изоляторе вместе с тем парнем из столовой. ​Уилл замер, прижавшись спиной к холодной стене. Страх, который гнал его сюда, вдруг сменился чем-то другим — болезненным узнаванием. В глазах Майка не было того «лучика», который так отчаянно пытались сохранить в себе Дастин и Лукас. Там была только холодная, бесконечная ночь. ​— Я... я просто услышал звук, — прошептал Уилл. — Ты тоже не спишь? ​Майк коротко и горько усмехнулся, снова отворачиваясь к окну. — Сон здесь — это роскошь для тех, кто еще верит, что проснется в другом месте. Я предпочитаю видеть реальность. Даже если это всего лишь кусок асфальта за забором. ​Уилл сделал осторожный шаг вперед. В этом крыле пахло иначе — не хлоркой, а старой бумагой и сыростью. Здесь было спокойнее. — Меня зовут Уилл. ​— Я знаю, кто ты, — Майк наконец повернул голову, и его взгляд скользнул по исхудавшему лицу Уилла. — Новенький, которого привезли в темноте. Сын человека, который предпочел отдать его палачам, чем попытаться понять. ​Уилл почувствовал, как в груди больно кольнуло. Откуда он мог это знать? — Здесь всё разлетается быстро, Уилл. Шепот в коридорах — единственное, что не могут запретить эти ублюдки. Твои друзья, кудрявый и тот серьезный парень... они хорошие. Но они пытаются строить замки из песка под дождем. Они учат тебя выживать, но они не говорят тебе главного. ​— Чего именно? — Уилл подошел почти вплотную. ​Майк посмотрел на него в упор. В лунном свете его зрачки казались огромными. — Того, что отсюда не выходят. Тебя либо ломают до состояния овоща, либо ты сам становишься частью этих стен. Третьего не дано. ​— Это неправда! — вскинулся Уилл, вспоминая уверенный голос Лукаса. — Мы выберемся. Они обещали. ​Майк на мгновение прикрыл глаза, и на его лице проступила такая нечеловеческая усталость, что Уиллу захотелось протянуть руку и коснуться его плеча. — Надежда — это самая опасная болезнь в этом здании, Уилл. Она убивает медленнее, чем ток, но гораздо мучительнее. Иди в палату. Если хочешь жить — слушай своих друзей. Но если захочешь увидеть правду — приходи сюда снова. ​Майк резко отвернулся и зашагал вглубь коридора, растворяясь в тенях так быстро и бесшумно, будто он действительно был призраком этого места. ​Уилл стоял один у окна. Его трясло уже не от холода, а от того, что слова Майка резонировали с той темнотой, которую он так долго пытался спрятать внутри себя. Майк не пытался его спасти. Он просто показал ему зеркало. ​Вернувшись в палату, Уилл бесшумно скользнул под одеяло. — Уилл? — послышался сонный, встревоженный шепот Дастина с соседней койки. — Ты где был? Я проснулся, а тебя нет... ​— В туалет ходил, — соврал Уилл, чувствуя, как сердце всё еще колотится о ребра. — Всё в порядке, Дастин. Спи. ​Но Уилл знал, что теперь ничего не будет в порядке. У него появились Дастин и Лукас, которые давали ему тепло. И теперь у него был Майк, который стал его личной бездной.Уилл лежал без сна до самого рассвета. Слова Майка о том, что отсюда не выходят, жгли изнутри сильнее, чем любая инъекция. Когда лампы в коридоре снова вспыхнули мертвенно-белым светом, он уже сидел на кровати, сжимая в руках край серого одеяла. ​Дастин и Лукас проснулись по сигналу. Они действовали синхронно, как солдаты: быстрый осмотр палаты, проверка заначек, холодная вода в лицо. ​— Ты какой-то слишком бледный сегодня, — заметил Лукас, натягивая ботинки. — Кошмары снились? ​— Я... я думал о том, что сказал мой отец, — Уилл поднял глаза на друзей. — Он сказал, что мне здесь будет лучше. Но почему? Почему именно здесь? За что он меня сюда сдал? ​Дастин и Лукас переглянулись. В столовой, пока они сидели над своими порциями безвкусной еды, разговор возобновился. ​— Уилл, если ты сам не знаешь точной причины, то правду знают только двое, — тихо сказал Лукас, озираясь по сторонам. — Врач, который подписывал обходной лист, и тот, кто тебя сюда привез. Твой старик. В наших личных делах они могут написать что угодно: «склонность к насилию», «галлюцинации», «нестабильность». Им не нужны доказательства, им нужны подписи. ​— А вы? — Уилл замер с ложкой в руке. — Почему вы здесь? Дастин, ты говорил про маму, а ты, Лукас, про отца... но что именно они написали в ваших бумагах? ​Дастин горько усмехнулся и начал ковырять ногтем край пластикового стола. — В моем деле написано: «патологическая фантазия и неспособность отличать реальность от вымысла». Просто потому, что я читал слишком много книг по физике и пытался спорить с учителями о том, что наш мир — не единственный. Мама испугалась, что я схожу с ума. Она думала, здесь мне «помогут» сосредоточиться на реальности. ​— А у меня «неконтролируемые вспышки агрессии», — Лукас сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. — Знаешь, в чем была моя агрессия? Я отказался надевать форму, которую мне купил отец, и сказал, что не буду жить по его указке. Один скандал, один разбитый стакан — и вот я здесь. Мой отец военный, Уилл. Для него любой, кто не подчиняется приказу — сломанный механизм. А сломанные механизмы сдают в ремонт. ​Уилл слушал их, и в голове всплывали обрывки воспоминаний: крики Лонни, его собственные рисунки с тенями и лесами, которые отец называл «чертовщиной». ​— Значит, мы здесь просто потому, что мы им мешали? — прошептал Уилл. ​— Мы — неудобные, — подтвердил Дастин. — Мы — помехи в их идеальном радиоэфире. И пока мы здесь, они могут делать вид, что у них всё под контролем. ​В этот момент Уилл вспомнил Майка. Тот парень на лестнице казался человеком, который вообще не пытался «вписаться». ​— А тот парень... высокий, с темными волосами... — Уилл осекся, вспомнив, что Майк просил не болтать. — Вы знаете кого-нибудь, кто сидит здесь дольше всех? ​Лукас подозрительно прищурился. — Ты про Майка? Не вздумай к нему приближаться, Уилл. Про него говорят разное. Одни шепчутся, что он сам пришел сюда, потому что снаружи он кого-то убил. Другие — что его мозг выжгли током настолько, что он перестал чувствовать боль. Он опасен не потому, что ударит тебя, а потому, что рядом с ним ты перестанешь хотеть бороться. Он — черная дыра. Если подойдешь слишком близко, он затянет тебя в свое «ничего». ​Уилл промолчал, спрятав дрожащие руки под стол. Он уже подошел близко. И, вопреки словам Лукаса, Майк был единственным, кто в этом стерильном аду не пытался его ни в чем убедитьПосле завтрака, когда ребят должны были вести в рекреацию, путь Уиллу преградил санитар Джексон. Он не кричал, просто положил тяжелую ладонь на плечо мальчика и развернул его в сторону административного крыла. ​— Байерс, к доктору, — бросил он. ​Дастин и Лукас замерли. В их глазах отразился настоящий ужас. Дастин попытался шагнуть вперед, но Миллер преградил ему путь своей тушей. — Только не соглашайся на «дополнительный осмотр», — одними губами прошептал Лукас, прежде чем дверь между коридорами захлопнулась. ​Кабинет врача не был похож на пыточные, которые Уилл представлял в кошмарах. Здесь было слишком чисто. Слишком светло. Доктор сидел за широким столом, листая папку с делом Уилла. ​— Присаживайся, Уилл, — не поднимая глаз, произнес он. — Твой отец очень беспокоился. Он сказал, что ты... видишь вещи. Вещи, которых нет. Твой разум рисует монстров, чтобы скрыть пустоту. Это так? ​Уилл смотрел на свои колени. — Мой разум рисует то, что я чувствую. ​Врач наконец поднял голову. У него были прозрачные, водянистые глаза. — Ты чувствуешь монстров? Это депрессивный психоз, Уилл. Мы будем лечить его светом и режимом. Твой отец подписал согласие на любые методы. Надеюсь, ты будешь сотрудничать. Иначе нам придется прибегнуть к «интенсивному курсу». ​Уилла вывели из кабинета через сорок минут. В голове гудело от его мягкого, вкрадчивого голоса, который убеждал, что Джойс — это лишь галлюцинация его больной привязанности. ​Вечером, когда тишина снова накрыла корпус, Уилл не выдержал. Он не мог оставаться в палате, где даже воздух казался пропитанным ложью доктора. Снова лестница. Снова темнота третьего этажа. ​Майк сидел на том же месте, только теперь он не смотрел в окно. Он вертел в руках какую-то железку — кажется, деталь от сломанной кровати. ​— Ты пришел за порцией яда? — Майк даже не обернулся. — Твои друзья, должно быть, рассказали тебе, что я чудовище. ​— Они сказали, что ты перестал бороться, — Уилл сел на пол в паре метров от него. — А доктор сказал, что я выдумал свою жизнь. ​Майк посмотрел на него. В темноте его лицо казалось маской. — Доктора здесь не лечат болезни, Уилл. Они их создают. Если ты им поверишь — ты исчезнешь. Я не перестал бороться. Я просто перестал играть по их правилам. ​— И как это? ​— Это значит признать, что ты здесь один, — Майк подбросил железку и поймал её. — Твои друзья... они цепляются за «мы». Но когда тебя поведут на стул под током, «мы» не будет существовать. Будешь только ты и боль. ​— Зачем ты это говоришь? — Уилл почувствовал, как к глазам подступают слезы. — Почему ты не можешь просто промолчать? ​— Потому что ты единственный здесь, кто еще пахнет домом, — Майк резко встал и подошел к Уиллу, нависая над ним. — От тебя не несет этой проклятой хлоркой и страхом, как от остальных. Но это ненадолго. Либо ты станешь таким же холодным, как я, либо они тебя сожрут. Выбирай быстрее, Уилл. У тебя не так много времени, как кажется. ​Майк протянул руку — не для того, чтобы помочь встать, а чтобы показать что-то на ладони. Там был выцарапан крошечный рисунок. Тень. Такая же, какую Уилл рисовал дома. ​— Я не музыкант, — прошептал Майк. — Но я вижу ту же тьму, что и ты. И она здесь — настоящая. ​Уилл коснулся его ладони холодными пальцами. В этот момент он понял, что Лукас был прав: Майк затягивал его. Но это было первое место, где Уиллу не нужно было притворяться «нормальным».Утро в клинике всегда было холодным, но в этот раз оно казалось ледяным. Уилла вызвали в кабинет врача не для обычного осмотра. Когда он вошел, на столе перед доктором лежала не только его медицинская карта, но и стопка его рисунков, которые он прятал дома под матрасом, и которые Лонни, очевидно, привез вместе с ним. ​Врач долго молчал, постукивая ручкой по столу. ​— Знаешь, Уилл, — начал он, — твой отец рассказал мне не только о твоих «видениях». Он упомянул, что ты... проявляешь странный, нездоровый интерес к другим мальчикам. Что ты никогда не был «настоящим парнем», как он выразился. ​Уилл почувствовал, как сердце провалилось в бездну. Стены кабинета словно начали сжиматься. ​— Мы называем это девиантным поведением, — продолжил доктор, и его голос стал приторно-сладким. — Это корень всех твоих галлюцинаций. Ты чувствуешь себя не таким, как все, и твой мозг выдумывает монстров, чтобы оправдать твою... инаковость. Твой отец считает, что это — позор для семьи. И он попросил нас уделить этому особое внимание. ​— Я не... я ничего не делал... — прошептал Уилл, чувствуя, как по щекам катятся слезы стыда и бессилия. ​— О, тебе не нужно ничего «делать», — врач наклонился вперед. — Твои мысли — вот где кроется грех. Мы будем использовать «аверсивную терапию». Мы покажем тебе, что эти чувства приносят только боль. Это будет долгий путь, Уилл, но твой папа настаивает. ​Когда Уилл вышел из кабинета, его ноги подкашивались. В коридоре его ждали Дастин и Лукас. Они сразу всё поняли по его лицу — этот взгляд «затравленного зверя» здесь знали все. ​— Что он сказал? — спросил Лукас, перехватывая Уилла под руку. ​— Он сказал... — Уилл захлебнулся словами. — Он сказал, что я больной. Из-за того, кто я есть. Из-за того, что мне... не нравятся девочки. Отец рассказал ему. ​Дастин и Лукас на мгновение замерли. В этой клинике это было клеймом. Санитары относились к таким пациентам с особой, изощренной жестокостью. ​— Ублюдки, — прошипел Лукас, оглядываясь на дверь кабинета. — Они называют это «лечением», но они просто хотят тебя стереть. ​— Слушай меня, Уилл, — Дастин взял его за плечи и заставил посмотреть на себя. — Им плевать, кто тебе нравится. Им просто нужен повод, чтобы сломать твою волю. Для них это просто зацепка. Не верь им. Ты слышишь? Не верь ни одному их слову. ​Но Уилл уже не мог слушать. Вечером в столовой он чувствовал на себе взгляды санитаров — липкие, презрительные. Миллер, проходя мимо, специально задел его плечом так сильно, что Уилл чуть не упал. ​— Аккуратнее, неженка, — осклабился надзиратель. — Завтра начнем твое «перевоспитание». Посмотрим, сколько в тебе останется этой дури после пары разрядов. ​Ночью Уилл не пошел на лестницу. Он забился в угол своей кровати, накрывшись одеялом с головой, пытаясь исчезнуть. Но чья-то рука осторожно коснулась его плеча. Уилл вздрогнул, готовый закричать, но это был Майк. Он каким-то образом пробрался в их палату, минуя посты. ​Майк сел на край кровати, игнорируя встревоженные взгляды проснувшихся Дастина и Лукаса. ​— Я слышал, что они готовят для тебя завтра, — тихо сказал Майк. Его голос в темноте звучал как нож, режущий шелк. — Твой отец — трус, Уилл. Он не смог убить в тебе то, что ему не нравится, и нанял для этого людей в белых халатах. ​— Они хотят выжечь это из меня, Майк, — всхлипнул Уилл. — Они говорят, что я ошибка. ​Майк внезапно схватил его за запястье — сильно, властно. — Ты не ошибка. Ты единственный живой человек в этом морге. Они будут бить током, будут пичкать таблетками, чтобы ты возненавидел себя. Но если ты сдашься им в голове — тогда ты действительно умрешь. ​Майк посмотрел на Дастина и Лукаса, которые сидели на своих койках, не зная, что делать. — Завтра они заберут его на первый сеанс. Если мы не придумаем, как заставить его отключиться от боли, он не вернется прежним. ​Уилл смотрел в глаза Майка и видел в них не просто тьму, а отражение своего собственного страха, который Майк превратил в броню. В эту ночь Уилл понял, что его «диагноз» — это не болезнь, а приговор, который вынес ему мир за стенами клиники. И только эти трое изгоев были готовы стоять рядом с ним на эшафоте. Майк сидел на краю кровати Уилла, и в тусклом свете палаты его лицо казалось маской из холодного гипса. Лукас и Дастин медленно поднялись со своих коек, обступая его. Атмосфера была наэлектризована до предела: для них Майк всегда был тем, от кого нужно держаться подальше, ходячей катастрофой. ​— Что ты здесь забыл? — процедил Лукас, сжимая кулаки. — Тебе мало того, что санитары и так на взводе? Если нас застукают четвёрку в одной палате, нам всем конец. ​Майк даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к дрожащему Уиллу. ​— Мне плевать, что вы обо мне думаете, — бросил Майк, и его голос был холодным, как медицинская сталь. — Можете считать меня психом, убийцей или призраком — мне всё равно, верите вы мне или нет. Но если вы сейчас не заткнетесь и не начнете думать, завтра от вашего друга останется пустая оболочка. ​Дастин нервно поправил кепку, переводя взгляд с Майка на Лукаса. — Он прав, Лукас... Мы слышали, что они делают на этой «аверсивной терапии». Это не просто таблетки. ​— Уилл, — Майк наклонился ниже, заставляя Уилла посмотреть на себя. — Слушай меня. Завтра они будут вбивать в тебя боль. Они будут показывать тебе картинки, бить током и спрашивать, кто ты. Если ты начнешь плакать и признаваться — они удвоят дозу. Они хотят «сломать» твой код. ​— Но что мне делать? — всхлипнул Уилл, вжимаясь в подушку. — Я не могу врать, когда... когда так больно. ​— Придется, — отрезал Майк. — Это твоя единственная маскировка. ​Лукас сделал шаг вперед, его недоверие постепенно сменялось сухой логикой выживания. — Значит, план такой: ты должен стать их идеальным проектом, Уилл. Ты должен врать им в лицо. Говорить, что всё, что сказал отец — это ошибка. Что ты просто был напуган, что ты «исправился». ​— Ты должен кричать, что ты ненавидишь то, в чем тебя обвиняют, — добавил Дастин, его голос дрожал от отвращения к собственным словам. — Ты должен говорить им то, что они хотят услышать. «Я нормальный», «Мой отец был не прав», «Я гей? Нет, это бред». ​Майк жестко усмехнулся, глядя в пустоту коридора. — Будь актером, Уилл. Самым лучшим актером в их жизни. Когда пойдет ток — кричи не от боли, а от «осознания ошибки». Дай им почувствовать себя победителями. Как только доктор решит, что он тебя «вылечил», он ослабит поводок. ​Уилл смотрел на них троих. Лукас, который всегда учил его стоять прямо. Дастин, который учил его мечтать. И Майк... который учил его врать, чтобы остаться живым. ​— Это будет мерзко, — прошептал Уилл. — Я буду чувствовать себя так, будто предаю самого себя. ​— Ты не предаешь себя, — Майк на мгновение сжал его ладонь, и его пальцы оказались неожиданно горячими. — Ты строишь стену. Внутри этой стены ты останешься прежним. Снаружи — ты будешь тем, кого они хотят видеть. Это война, Уилл. А на войне честных убивают первыми. ​Лукас посмотрел на Майка с неохотным уважением. Он всё еще не доверял ему, но видел, что Майк понимает устройство этого ада гораздо глубже них. ​— Завтра утром, — Лукас положил руку на плечо Уилла. — Мы будем в столовой. Мы будем смотреть. Мы будем знать правду, что бы ты там ни кричал в кабинете. Помни об этом. ​Майк встал, его тень накрыла всю кровать. — Тренируйся в голове прямо сейчас, Уилл. Повторяй их ложь, пока она не станет звучать как истина. И не смей сдаваться. Если ты сдашься — я сам тебя придушу, чтобы ты не достался им. ​С этими словами Майк так же бесшумно, как и вошел, растворился в темноте коридора. В палате воцарилась тяжелая тишина. Уилл закрыл глаза, и первое, что он произнес про себя, была ложь, которая должна была спасти ему жизнь: «Я не такой. Я нормальный. Мой отец не прав». ​Но сердце в груди билось совсем в другом ритме. После того как тень Майка растворилась в дверном проёме, в палате воцарилась тишина, которая была тяжелее любого крика. Никто не шевелился. Каждый из них лежал, уставившись в серый потолок, по которому ползали блики от фонарей во дворе. ​Дастин то то и дело прерывисто вздыхал, сжимая в руках край простыни. Лукас лежал неподвижно, как статуя, но Уилл слышал, как скрипят его зубы. Каждый из них вел свою внутреннюю войну, пытаясь осознать, что завтра их друга поведут на бойню, а они будут вынуждены просто смотреть. ​Сам Уилл чувствовал себя так, будто его уже выпотрошили. Он повторял про себя слова, которые вложил в него Майк, как проклятую молитву. Они ощущались как яд на языке. «Я не такой. Мой отец прав. Я просто болен». Каждое слово отзывалось тошнотой, но он знал: если он не произнесет их завтра достаточно убедительно, стены этой комнаты станут его могилой. ​Сон не пришел. Утро ворвалось в палату вместе с лязгом засовов и ледяным сквозняком. ​— Подъём, уроды! — дверь распахнулась так сильно, что ударилась о стену. ​В палату зашли Миллер и Джексон. Они не были в духе. Миллер сразу направился к кровати Уилла. Он не стал ждать, пока мальчик встанет — он просто схватил его за шкирку и одним рывком сбросил на пол. Уилл охнул, больно ударившись локтем о ножку кровати. ​— Эй! Полегче с ним! — вскочил Дастин, забыв о правилах безопасности. ​Джексон тут же оказался рядом и наотмашь ударил Дастина по лицу, отбросив его обратно на койку. — Рот закрой, если не хочешь составить ему компанию. ​Лукас вскочил, его глаза горели яростью, но он заставил себя замереть, видя, как Миллер перехватил Уилла за волосы, заставляя его поднять голову. ​— Ну что, неженка, готов к исцелению? — Миллер грубо развернул Уилла к себе и с силой влепил ему пощёчину. Звук удара был сухим и коротким, как выстрел. Уилл почувствовал, как во рту разливается вкус крови — он прикусил губу. — Доктор ждет. Говорит, твой папаша хорошо доплатил за особый подход. ​— Оставьте его... — прохрипел Дастин, едва держась на ногах. ​— А ну шагай! — Миллер толкнул его в спину так сильно, что Уилл врезался в дверной косяк. ​Надзиратели вытолкали Уилла в коридор, оставив Дастина и Лукаса в палате. Джексон обернулся на пороге, поигрывая дубинкой. — А вы двое — на завтрак. И не дай бог я увижу, что вы хотя бы переглядываетесь. Сегодня день послушания. ​Когда дверь захлопнулась и шаги в коридоре начали стихать, Дастин сел на кровати, вытирая кровь с разбитой губы. — Лукас... они же его там уничтожат... ​Лукас не ответил. Он подошел к окну и с силой ударил кулаком в стену рядом с решеткой. — Он должен справиться, — прошептал он, и его голос сорвался. — Он должен врать так, как никогда в жизни. Иначе мы его больше не увидим. ​Тем временем Уилла вели в другое крыло — туда, где стены были обиты мягким материалом, а запах медикаментов становился невыносимым. Миллер грубо заталкивал его в кабинет, где уже ждал доктор. На столе лежали какие-то провода, а рядом стоял аппарат, который тихо и зловеще гудел, предвкушая свою работу. ​Уилл посмотрел на аппарат, и в его голове снова всплыл голос Майка: «Будь актером, Уилл. Самым лучшим актером в их жизни». ​— Ну что, Уилл, — доктор улыбнулся, надевая резиновые перчатки. — Начнем выжигать из тебя твои заблуждения? Доктор кивнул санитарам, и те, словно по команде, схватили Уилла, швыряя его на кушетку. Она была ледяной, обтянутой жестким клеенчатым материалом. Миллер навалился всем весом, придавливая грудную клетку Уилла к поверхности, пока Джексон затягивал кожаные ремни на запястьях и лодыжках. Ремни врезались в кожу так сильно, что кисти мгновенно начали неметь. ​— Начнем с основы, — вкрадчиво произнес доктор, доставая из металлического лотка длинные, тонкие иглы. — Твоя проблема, Уилл, в неправильных связях в мозгу. Ты чувствуешь влечение там, где должен чувствовать отвращение. Мы это перенастроим. ​Он не стал использовать ток сразу. Вместо этого он поднес к лицу Уилла флакон с едким аммиачным раствором, заставляя его вдыхать пары, от которых легкие словно обожгло огнем. ​— Вкалывайте, — приказал доктор. ​Джексон вогнал иглу шприца Уиллу в плечо. Это не было успокоительное. Через минуту по венам разлился жидкий пожар. Уилла начало бить в конвульсиях, но ремни держали мертво. Желудок скрутило спазмом, к горлу подступила желчь, а в глазах поплыли кровавые пятна. ​— Это твоя «болезнь» выходит наружу, — шептал доктор, склонившись над ним. — Каждый раз, когда ты подумаешь о парне, твоё тело будет разрываться от этой боли. ​Миллер, ухмыляясь, взял с полки тяжелый резиновый жгут и начал методично, с оттяжкой бить Уилла по подошвам босых ног. Это была изощренная пытка: на теле не оставалось синяков, которые могли бы заметить комиссии, но боль была такой, будто кости в ступнях превращались в крошево. ​Уилл выл, кусая губы до мяса, пока рот не наполнился густой, соленой кровью. Он пытался вспомнить план, пытался выстроить ту самую стену, о которой шептали в темноте, но боль была слишком громкой. Она заполняла всё пространство, вытесняя мысли. ​— Ну же, Уилл, признайся, — доктор надавил пальцем на его висок. — Ты ведь понимаешь теперь, что ты — ошибка? Что то, что ты чувствуешь к мужчинам — это гниль? ​Уилл всхлипнул, захлебываясь собственным криком. — Да... да... — прохрипел он, когда Джексон снова ударил его жгутом. — Я болен... Пожалуйста... остановитесь... Я ненавижу это... Я ненавижу себя! ​— Еще раз, — холодно потребовал врач. — Громче. Чтобы ты сам в это поверил. ​— Я не такой! — закричал Уилл, срывая голос. — Это была ошибка! Мой отец прав... я урод... помогите мне! ​Пытка продолжалась еще два часа. Его окунали головой в ледяную воду, пока он не начинал захлебываться, а затем снова кололи препараты, вызывающие дикую тошноту и судороги. Когда его наконец отстегнули, он не смог даже сползти с кушетки. Его тело превратилось в один сплошной очаг боли. ​Миллер и Джексон подхватили его под мышки, как тряпичную куклу, и поволокли по коридору. Ноги Уилла безжизненно волочились по линолеуму, оставляя влажные следы. ​Когда дверь палаты распахнулась, Дастин и Лукас подскочили со своих мест. Санитары швырнули Уилла на кровать. ​— Отдыхай, «исцеленный», — хохотнул Миллер, вытирая пот со лба. — Завтра продолжим курс. ​Дверь захлопнулась. В палате стало оглушительно тихо. Дастин подбежал к кровати, его руки дрожали. — Уилл? Уилл, посмотри на меня! ​Но Уилл не двигался. Он лежал на боку, свернувшись в позе эмбриона. Его взгляд был устремлен в одну точку на стене — абсолютно пустой, остекленевший взгляд человека, из которого выжгли всё живое. Он не реагировал на прикосновения, не слышал всхлипов Дастина. ​Стена, которую он должен был построить, рухнула, и под её обломками была лишь серая, мертвая пустота. Лукас и Дастин замерли у кровати, боясь даже коснуться Уилла. Он выглядел так, будто его тело вернулось в палату, а душа осталась там, в кабинете за железной дверью. Его кожа приобрела землистый оттенок, а дыхание было настолько слабым, что простыня на его груди едва колыхалась. ​— Они его убили, — прошептал Дастин, закрывая рот ладонью, чтобы не закричать. — Лукас, посмотри на его глаза. Там ничего нет. ​Лукас стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Ярость и вина боролись в нем. — Это Майк... Это его дурацкий совет. «Будь актером», «ври им». Уилл пытался, и посмотри, что они с ним сделали! Он не актер, Дастин! Он просто мальчик, который любит рисовать, а они... они выжгли его. ​Весь остаток дня прошел в удушливом ожидании. Дастин пытался поить Уилла водой, поднося стакан к его губам, но вода просто стекала по подбородку. Уилл не моргал. Он не издал ни звука, даже когда санитар Миллер зашел проверить палату и с издевкой пихнул его ногой в плечо. ​Когда наступила ночь, клиника погрузилась в зловещий гул вентиляции. Лукас сидел на своей койке, глядя в темноту коридора. Его недоверие к Майку достигло предела. ​— Если он придет сюда сегодня, я его придушу, — глухо произнес Лукас. ​Словно в ответ на его слова, в дверном проеме возник силуэт. Майк вошел бесшумно, его движения были резкими, напряженными. Он сразу направился к Уиллу, игнорируя Лукаса, который вскочил на ноги. ​— Уйди от него, — прошипел Лукас, преграждая ему путь. — Твой план сработал «отлично». Посмотри на него! Он овощ! Ты обещал, что это поможет, а теперь он даже не знает, кто мы такие. ​Майк наконец поднял глаза на Лукаса. В его взгляде не было вины — только ледяная, концентрированная решимость. — Я говорил, что будет больно. Я не говорил, что будет легко. Отойди, Лукас. Сейчас не время для твоей гордости. ​— Ты его подставил! — Лукас толкнул Майка в грудь. — Ты знал, что они сделают. Ты специально его послал туда, чтобы проверить, сколько он выдержит? ​Майк схватил Лукаса за грудки и встряхнул его с неожиданной силой. — Если бы он не врал, его бы уже не было в этой палате! Его бы увезли в операционную на лоботомию. Да, ему плохо. Его мозг в шоке. Но он жив. А теперь помолчи и дай мне попробовать его вернуть. ​Дастин, дрожа, подошел ближе: — Ты можешь его вернуть? ​Майк ничего не ответил. Он сел на пол рядом с кроватью Уилла, так, чтобы их лица были на одном уровне. Он не касался его, зная, что любое прикосновение сейчас может вызвать у Уилла приступ боли или паники. ​— Уилл, — позвал Майк. Его голос изменился. Он больше не был сухим или жестким. В нем появилась какая-то странная, вибрирующая нота. — Уилл, слушай мой голос. Не смотри на стены. Не смотри на лампы. Слушай только меня. ​Уилл не шелохнулся. ​— Помнишь окно на третьем этаже? — продолжал Майк, почти шепотом. — Там за забором есть дерево. Большое, старое дерево. Оно стоит там уже сто лет. Ему плевать на докторов, на ремни и на таблетки. Оно просто растет. Ты должен быть как это дерево, Уилл. Уйди глубоко в корни. Там, где они не достанут тебя своим током. ​Лукас и Дастин наблюдали, затаив дыхание. Это было странное зрелище: самый пугающий пациент клиники пытался вытащить их друга из бездны словами о дереве и корнях. ​— Ты не урод, Уилл, — Майк подался чуть ближе, и в его глазах на мгновение отразился такой человеческий страх за другого, какой Дастин и Лукас никогда не видели. — То, что они называют гнилью — это твоя сила. Это то, что делает тебя живым. Не отдавай им это. Вернись обратно. Пожалуйста. ​Прошла минута, полная напряженной тишины. И вдруг, пальцы Уилла, лежавшие на простыне, едва заметно дернулись. Его зрачки, до этого расширенные и неподвижные, начали медленно фокусироваться. Он издал тихий, едва слышный всхлип, и из уголка его глаза выкатилась слеза, оставляя дорожку на бледной щеке. ​— Майк?.. — сорвалось с его губ. Это был звук сломанного инструмента, но это бМайк не вздрогнул. Он смотрел на Уилла так, словно ожидал его появления всё это время, или словно ему было уже абсолютно всё равно, кто нарушит его одиночество. ​— Ты зря это сделал, — голос Майка был тихим, лишенным красок, но в этой пустоте чувствовалась странная сила. — Если Джексон вернется на обход и не найдет тебя в койке, завтра ты будешь пускать слюни в изоляторе вместе с тем парнем из столовой. ​Уилл замер, прижавшись спиной к холодной стене. Страх, который гнал его сюда, вдруг сменился чем-то другим — болезненным узнаванием. В глазах Майка не было того «лучика», который так отчаянно пытались сохранить в себе Дастин и Лукас. Там была только холодная, бесконечная ночь. ​— Я... я просто услышал звук, — прошептал Уилл. — Ты тоже не спишь? ​Майк коротко и горько усмехнулся, снова отворачиваясь к окну. — Сон здесь — это роскошь для тех, кто еще верит, что проснется в другом месте. Я предпочитаю видеть реальность. Даже если это всего лишь кусок асфальта за забором. ​Уилл сделал осторожный шаг вперед. В этом крыле пахло иначе — не хлоркой, а старой бумагой и сыростью. Здесь было спокойнее. — Меня зовут Уилл. ​— Я знаю, кто ты, — Майк наконец повернул голову, и его взгляд скользнул по исхудавшему лицу Уилла. — Новенький, которого привезли в темноте. Сын человека, который предпочел отдать его палачам, чем попытаться понять. ​Уилл почувствовал, как в груди больно кольнуло. Откуда он мог это знать? — Здесь всё разлетается быстро, Уилл. Шепот в коридорах — единственное, что не могут запретить эти ублюдки. Твои друзья, кудрявый и тот серьезный парень... они хорошие. Но они пытаются строить замки из песка под дождем. Они учат тебя выживать, но они не говорят тебе главного. ​— Чего именно? — Уилл подошел почти вплотную. ​Майк посмотрел на него в упор. В лунном свете его зрачки казались огромными. — Того, что отсюда не выходят. Тебя либо ломают до состояния овоща, либо ты сам становишься частью этих стен. Третьего не дано. ​— Это неправда! — вскинулся Уилл, вспоминая уверенный голос Лукаса. — Мы выберемся. Они обещали. ​Майк на мгновение прикрыл глаза, и на его лице проступила такая нечеловеческая усталость, что Уиллу захотелось протянуть руку и коснуться его плеча. — Надежда — это самая опасная болезнь в этом здании, Уилл. Она убивает медленнее, чем ток, но гораздо мучительнее. Иди в палату. Если хочешь жить — слушай своих друзей. Но если захочешь увидеть правду — приходи сюда снова. ​Майк резко отвернулся и зашагал вглубь коридора, растворяясь в тенях так быстро и бесшумно, будто он действительно был призраком этого места. ​Уилл стоял один у окна. Его трясло уже не от холода, а от того, что слова Майка резонировали с той темнотой, которую он так долго пытался спрятать внутри себя. Майк не пытался его спасти. Он просто показал ему зеркало. ​Вернувшись в палату, Уилл бесшумно скользнул под одеяло. — Уилл? — послышался сонный, встревоженный шепот Дастина с соседней койки. — Ты где был? Я проснулся, а тебя нет... ​— В туалет ходил, — соврал Уилл, чувствуя, как сердце всё еще колотится о ребра. — Всё в порядке, Дастин. Спи. ​Но Уилл знал, что теперь ничего не будет в порядке. У него появились Дастин и Лукас, которые давали ему тепло. И теперь у него был Майк, который стал его личной бездной.Уилл лежал без сна до самого рассвета. Слова Майка о том, что отсюда не выходят, жгли изнутри сильнее, чем любая инъекция. Когда лампы в коридоре снова вспыхнули мертвенно-белым светом, он уже сидел на кровати, сжимая в руках край серого одеяла. ​Дастин и Лукас проснулись по сигналу. Они действовали синхронно, как солдаты: быстрый осмотр палаты, проверка заначек, холодная вода в лицо. ​— Ты какой-то слишком бледный сегодня, — заметил Лукас, натягивая ботинки. — Кошмары снились? ​— Я... я думал о том, что сказал мой отец, — Уилл поднял глаза на друзей. — Он сказал, что мне здесь будет лучше. Но почему? Почему именно здесь? За что он меня сюда сдал? ​Дастин и Лукас переглянулись. В столовой, пока они сидели над своими порциями безвкусной еды, разговор возобновился. ​— Уилл, если ты сам не знаешь точной причины, то правду знают только двое, — тихо сказал Лукас, озираясь по сторонам. — Врач, который подписывал обходной лист, и тот, кто тебя сюда привез. Твой старик. В наших личных делах они могут написать что угодно: «склонность к насилию», «галлюцинации», «нестабильность». Им не нужны доказательства, им нужны подписи. ​— А вы? — Уилл замер с ложкой в руке. — Почему вы здесь? Дастин, ты говорил про маму, а ты, Лукас, про отца... но что именно они написали в ваших бумагах? ​Дастин горько усмехнулся и начал ковырять ногтем край пластикового стола. — В моем деле написано: «патологическая фантазия и неспособность отличать реальность от вымысла». Просто потому, что я читал слишком много книг по физике и пытался спорить с учителями о том, что наш мир — не единственный. Мама испугалась, что я схожу с ума. Она думала, здесь мне «помогут» сосредоточиться на реальности. ​— А у меня «неконтролируемые вспышки агрессии», — Лукас сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. — Знаешь, в чем была моя агрессия? Я отказался надевать форму, которую мне купил отец, и сказал, что не буду жить по его указке. Один скандал, один разбитый стакан — и вот я здесь. Мой отец военный, Уилл. Для него любой, кто не подчиняется приказу — сломанный механизм. А сломанные механизмы сдают в ремонт. ​Уилл слушал их, и в голове всплывали обрывки воспоминаний: крики Лонни, его собственные рисунки с тенями и лесами, которые отец называл «чертовщиной». ​— Значит, мы здесь просто потому, что мы им мешали? — прошептал Уилл. ​— Мы — неудобные, — подтвердил Дастин. — Мы — помехи в их идеальном радиоэфире. И пока мы здесь, они могут делать вид, что у них всё под контролем. ​В этот момент Уилл вспомнил Майка. Тот парень на лестнице казался человеком, который вообще не пытался «вписаться». ​— А тот парень... высокий, с темными волосами... — Уилл осекся, вспомнив, что Майк просил не болтать. — Вы знаете кого-нибудь, кто сидит здесь дольше всех? ​Лукас подозрительно прищурился. — Ты про Майка? Не вздумай к нему приближаться, Уилл. Про него говорят разное. Одни шепчутся, что он сам пришел сюда, потому что снаружи он кого-то убил. Другие — что его мозг выжгли током настолько, что он перестал чувствовать боль. Он опасен не потому, что ударит тебя, а потому, что рядом с ним ты перестанешь хотеть бороться. Он — черная дыра. Если подойдешь слишком близко, он затянет тебя в свое «ничего». ​Уилл промолчал, спрятав дрожащие руки под стол. Он уже подошел близко. И, вопреки словам Лукаса, Майк был единственным, кто в этом стерильном аду не пытался его ни в чем убедитьПосле завтрака, когда ребят должны были вести в рекреацию, путь Уиллу преградил санитар Джексон. Он не кричал, просто положил тяжелую ладонь на плечо мальчика и развернул его в сторону административного крыла. ​— Байерс, к доктору, — бросил он. ​Дастин и Лукас замерли. В их глазах отразился настоящий ужас. Дастин попытался шагнуть вперед, но Миллер преградил ему путь своей тушей. — Только не соглашайся на «дополнительный осмотр», — одними губами прошептал Лукас, прежде чем дверь между коридорами захлопнулась. ​Кабинет врача не был похож на пыточные, которые Уилл представлял в кошмарах. Здесь было слишком чисто. Слишком светло. Доктор сидел за широким столом, листая папку с делом Уилла. ​— Присаживайся, Уилл, — не поднимая глаз, произнес он. — Твой отец очень беспокоился. Он сказал, что ты... видишь вещи. Вещи, которых нет. Твой разум рисует монстров, чтобы скрыть пустоту. Это так? ​Уилл смотрел на свои колени. — Мой разум рисует то, что я чувствую. ​Врач наконец поднял голову. У него были прозрачные, водянистые глаза. — Ты чувствуешь монстров? Это депрессивный психоз, Уилл. Мы будем лечить его светом и режимом. Твой отец подписал согласие на любые методы. Надеюсь, ты будешь сотрудничать. Иначе нам придется прибегнуть к «интенсивному курсу». ​Уилла вывели из кабинета через сорок минут. В голове гудело от его мягкого, вкрадчивого голоса, который убеждал, что Джойс — это лишь галлюцинация его больной привязанности. ​Вечером, когда тишина снова накрыла корпус, Уилл не выдержал. Он не мог оставаться в палате, где даже воздух казался пропитанным ложью доктора. Снова лестница. Снова темнота третьего этажа. ​Майк сидел на том же месте, только теперь он не смотрел в окно. Он вертел в руках какую-то железку — кажется, деталь от сломанной кровати. ​— Ты пришел за порцией яда? — Майк даже не обернулся. — Твои друзья, должно быть, рассказали тебе, что я чудовище. ​— Они сказали, что ты перестал бороться, — Уилл сел на пол в паре метров от него. — А доктор сказал, что я выдумал свою жизнь. ​Майк посмотрел на него. В темноте его лицо казалось маской. — Доктора здесь не лечат болезни, Уилл. Они их создают. Если ты им поверишь — ты исчезнешь. Я не перестал бороться. Я просто перестал играть по их правилам. ​— И как это? ​— Это значит признать, что ты здесь один, — Майк подбросил железку и поймал её. — Твои друзья... они цепляются за «мы». Но когда тебя поведут на стул под током, «мы» не будет существовать. Будешь только ты и боль. ​— Зачем ты это говоришь? — Уилл почувствовал, как к глазам подступают слезы. — Почему ты не можешь просто промолчать? ​— Потому что ты единственный здесь, кто еще пахнет домом, — Майк резко встал и подошел к Уиллу, нависая над ним. — От тебя не несет этой проклятой хлоркой и страхом, как от остальных. Но это ненадолго. Либо ты станешь таким же холодным, как я, либо они тебя сожрут. Выбирай быстрее, Уилл. У тебя не так много времени, как кажется. ​Майк протянул руку — не для того, чтобы помочь встать, а чтобы показать что-то на ладони. Там был выцарапан крошечный рисунок. Тень. Такая же, какую Уилл рисовал дома. ​— Я не музыкант, — прошептал Майк. — Но я вижу ту же тьму, что и ты. И она здесь — настоящая. ​Уилл коснулся его ладони холодными пальцами. В этот момент он понял, что Лукас был прав: Майк затягивал его. Но это было первое место, где Уиллу не нужно было притворяться «нормальным».Утро в клинике всегда было холодным, но в этот раз оно казалось ледяным. Уилла вызвали в кабинет врача не для обычного осмотра. Когда он вошел, на столе перед доктором лежала не только его медицинская карта, но и стопка его рисунков, которые он прятал дома под матрасом, и которые Лонни, очевидно, привез вместе с ним. ​Врач долго молчал, постукивая ручкой по столу. ​— Знаешь, Уилл, — начал он, — твой отец рассказал мне не только о твоих «видениях». Он упомянул, что ты... проявляешь странный, нездоровый интерес к другим мальчикам. Что ты никогда не был «настоящим парнем», как он выразился. ​Уилл почувствовал, как сердце провалилось в бездну. Стены кабинета словно начали сжиматься. ​— Мы называем это девиантным поведением, — продолжил доктор, и его голос стал приторно-сладким. — Это корень всех твоих галлюцинаций. Ты чувствуешь себя не таким, как все, и твой мозг выдумывает монстров, чтобы оправдать твою... инаковость. Твой отец считает, что это — позор для семьи. И он попросил нас уделить этому особое внимание. ​— Я не... я ничего не делал... — прошептал Уилл, чувствуя, как по щекам катятся слезы стыда и бессилия. ​— О, тебе не нужно ничего «делать», — врач наклонился вперед. — Твои мысли — вот где кроется грех. Мы будем использовать «аверсивную терапию». Мы покажем тебе, что эти чувства приносят только боль. Это будет долгий путь, Уилл, но твой папа настаивает. ​Когда Уилл вышел из кабинета, его ноги подкашивались. В коридоре его ждали Дастин и Лукас. Они сразу всё поняли по его лицу — этот взгляд «затравленного зверя» здесь знали все. ​— Что он сказал? — спросил Лукас, перехватывая Уилла под руку. ​— Он сказал... — Уилл захлебнулся словами. — Он сказал, что я больной. Из-за того, кто я есть. Из-за того, что мне... не нравятся девочки. Отец рассказал ему. ​Дастин и Лукас на мгновение замерли. В этой клинике это было клеймом. Санитары относились к таким пациентам с особой, изощренной жестокостью. ​— Ублюдки, — прошипел Лукас, оглядываясь на дверь кабинета. — Они называют это «лечением», но они просто хотят тебя стереть. ​— Слушай меня, Уилл, — Дастин взял его за плечи и заставил посмотреть на себя. — Им плевать, кто тебе нравится. Им просто нужен повод, чтобы сломать твою волю. Для них это просто зацепка. Не верь им. Ты слышишь? Не верь ни одному их слову. ​Но Уилл уже не мог слушать. Вечером в столовой он чувствовал на себе взгляды санитаров — липкие, презрительные. Миллер, проходя мимо, специально задел его плечом так сильно, что Уилл чуть не упал. ​— Аккуратнее, неженка, — осклабился надзиратель. — Завтра начнем твое «перевоспитание». Посмотрим, сколько в тебе останется этой дури после пары разрядов. ​Ночью Уилл не пошел на лестницу. Он забился в угол своей кровати, накрывшись одеялом с головой, пытаясь исчезнуть. Но чья-то рука осторожно коснулась его плеча. Уилл вздрогнул, готовый закричать, но это был Майк. Он каким-то образом пробрался в их палату, минуя посты. ​Майк сел на край кровати, игнорируя встревоженные взгляды проснувшихся Дастина и Лукаса. ​— Я слышал, что они готовят для тебя завтра, — тихо сказал Майк. Его голос в темноте звучал как нож, режущий шелк. — Твой отец — трус, Уилл. Он не смог убить в тебе то, что ему не нравится, и нанял для этого людей в белых халатах. ​— Они хотят выжечь это из меня, Майк, — всхлипнул Уилл. — Они говорят, что я ошибка. ​Майк внезапно схватил его за запястье — сильно, властно. — Ты не ошибка. Ты единственный живой человек в этом морге. Они будут бить током, будут пичкать таблетками, чтобы ты возненавидел себя. Но если ты сдашься им в голове — тогда ты действительно умрешь. ​Майк посмотрел на Дастина и Лукаса, которые сидели на своих койках, не зная, что делать. — Завтра они заберут его на первый сеанс. Если мы не придумаем, как заставить его отключиться от боли, он не вернется прежним. ​Уилл смотрел в глаза Майка и видел в них не просто тьму, а отражение своего собственного страха, который Майк превратил в броню. В эту ночь Уилл понял, что его «диагноз» — это не болезнь, а приговор, который вынес ему мир за стенами клиники. И только эти трое изгоев были готовы стоять рядом с ним на эшафоте. Майк сидел на краю кровати Уилла, и в тусклом свете палаты его лицо казалось маской из холодного гипса. Лукас и Дастин медленно поднялись со своих коек, обступая его. Атмосфера была наэлектризована до предела: для них Майк всегда был тем, от кого нужно держаться подальше, ходячей катастрофой. ​— Что ты здесь забыл? — процедил Лукас, сжимая кулаки. — Тебе мало того, что санитары и так на взводе? Если нас застукают четвёрку в одной палате, нам всем конец. ​Майк даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к дрожащему Уиллу. ​— Мне плевать, что вы обо мне думаете, — бросил Майк, и его голос был холодным, как медицинская сталь. — Можете считать меня психом, убийцей или призраком — мне всё равно, верите вы мне или нет. Но если вы сейчас не заткнетесь и не начнете думать, завтра от вашего друга останется пустая оболочка. ​Дастин нервно поправил кепку, переводя взгляд с Майка на Лукаса. — Он прав, Лукас... Мы слышали, что они делают на этой «аверсивной терапии». Это не просто таблетки. ​— Уилл, — Майк наклонился ниже, заставляя Уилла посмотреть на себя. — Слушай меня. Завтра они будут вбивать в тебя боль. Они будут показывать тебе картинки, бить током и спрашивать, кто ты. Если ты начнешь плакать и признаваться — они удвоят дозу. Они хотят «сломать» твой код. ​— Но что мне делать? — всхлипнул Уилл, вжимаясь в подушку. — Я не могу врать, когда... когда так больно. ​— Придется, — отрезал Майк. — Это твоя единственная маскировка. ​Лукас сделал шаг вперед, его недоверие постепенно сменялось сухой логикой выживания. — Значит, план такой: ты должен стать их идеальным проектом, Уилл. Ты должен врать им в лицо. Говорить, что всё, что сказал отец — это ошибка. Что ты просто был напуган, что ты «исправился». ​— Ты должен кричать, что ты ненавидишь то, в чем тебя обвиняют, — добавил Дастин, его голос дрожал от отвращения к собственным словам. — Ты должен говорить им то, что они хотят услышать. «Я нормальный», «Мой отец был не прав», «Я гей? Нет, это бред». ​Майк жестко усмехнулся, глядя в пустоту коридора. — Будь актером, Уилл. Самым лучшим актером в их жизни. Когда пойдет ток — кричи не от боли, а от «осознания ошибки». Дай им почувствовать себя победителями. Как только доктор решит, что он тебя «вылечил», он ослабит поводок. ​Уилл смотрел на них троих. Лукас, который всегда учил его стоять прямо. Дастин, который учил его мечтать. И Майк... который учил его врать, чтобы остаться живым. ​— Это будет мерзко, — прошептал Уилл. — Я буду чувствовать себя так, будто предаю самого себя. ​— Ты не предаешь себя, — Майк на мгновение сжал его ладонь, и его пальцы оказались неожиданно горячими. — Ты строишь стену. Внутри этой стены ты останешься прежним. Снаружи — ты будешь тем, кого они хотят видеть. Это война, Уилл. А на войне честных убивают первыми. ​Лукас посмотрел на Майка с неохотным уважением. Он всё еще не доверял ему, но видел, что Майк понимает устройство этого ада гораздо глубже них. ​— Завтра утром, — Лукас положил руку на плечо Уилла. — Мы будем в столовой. Мы будем смотреть. Мы будем знать правду, что бы ты там ни кричал в кабинете. Помни об этом. ​Майк встал, его тень накрыла всю кровать. — Тренируйся в голове прямо сейчас, Уилл. Повторяй их ложь, пока она не станет звучать как истина. И не смей сдаваться. Если ты сдашься — я сам тебя придушу, чтобы ты не достался им. ​С этими словами Майк так же бесшумно, как и вошел, растворился в темноте коридора. В палате воцарилась тяжелая тишина. Уилл закрыл глаза, и первое, что он произнес про себя, была ложь, которая должна была спасти ему жизнь: «Я не такой. Я нормальный. Мой отец не прав». ​Но сердце в груди билось совсем в другом ритме. После того как тень Майка растворилась в дверном проёме, в палате воцарилась тишина, которая была тяжелее любого крика. Никто не шевелился. Каждый из них лежал, уставившись в серый потолок, по которому ползали блики от фонарей во дворе. ​Дастин то то и дело прерывисто вздыхал, сжимая в руках край простыни. Лукас лежал неподвижно, как статуя, но Уилл слышал, как скрипят его зубы. Каждый из них вел свою внутреннюю войну, пытаясь осознать, что завтра их друга поведут на бойню, а они будут вынуждены просто смотреть. ​Сам Уилл чувствовал себя так, будто его уже выпотрошили. Он повторял про себя слова, которые вложил в него Майк, как проклятую молитву. Они ощущались как яд на языке. «Я не такой. Мой отец прав. Я просто болен». Каждое слово отзывалось тошнотой, но он знал: если он не произнесет их завтра достаточно убедительно, стены этой комнаты станут его могилой. ​Сон не пришел. Утро ворвалось в палату вместе с лязгом засовов и ледяным сквозняком. ​— Подъём, уроды! — дверь распахнулась так сильно, что ударилась о стену. ​В палату зашли Миллер и Джексон. Они не были в духе. Миллер сразу направился к кровати Уилла. Он не стал ждать, пока мальчик встанет — он просто схватил его за шкирку и одним рывком сбросил на пол. Уилл охнул, больно ударившись локтем о ножку кровати. ​— Эй! Полегче с ним! — вскочил Дастин, забыв о правилах безопасности. ​Джексон тут же оказался рядом и наотмашь ударил Дастина по лицу, отбросив его обратно на койку. — Рот закрой, если не хочешь составить ему компанию. ​Лукас вскочил, его глаза горели яростью, но он заставил себя замереть, видя, как Миллер перехватил Уилла за волосы, заставляя его поднять голову. ​— Ну что, неженка, готов к исцелению? — Миллер грубо развернул Уилла к себе и с силой влепил ему пощёчину. Звук удара был сухим и коротким, как выстрел. Уилл почувствовал, как во рту разливается вкус крови — он прикусил губу. — Доктор ждет. Говорит, твой папаша хорошо доплатил за особый подход. ​— Оставьте его... — прохрипел Дастин, едва держась на ногах. ​— А ну шагай! — Миллер толкнул его в спину так сильно, что Уилл врезался в дверной косяк. ​Надзиратели вытолкали Уилла в коридор, оставив Дастина и Лукаса в палате. Джексон обернулся на пороге, поигрывая дубинкой. — А вы двое — на завтрак. И не дай бог я увижу, что вы хотя бы переглядываетесь. Сегодня день послушания. ​Когда дверь захлопнулась и шаги в коридоре начали стихать, Дастин сел на кровати, вытирая кровь с разбитой губы. — Лукас... они же его там уничтожат... ​Лукас не ответил. Он подошел к окну и с силой ударил кулаком в стену рядом с решеткой. — Он должен справиться, — прошептал он, и его голос сорвался. — Он должен врать так, как никогда в жизни. Иначе мы его больше не увидим. ​Тем временем Уилла вели в другое крыло — туда, где стены были обиты мягким материалом, а запах медикаментов становился невыносимым. Миллер грубо заталкивал его в кабинет, где уже ждал доктор. На столе лежали какие-то провода, а рядом стоял аппарат, который тихо и зловеще гудел, предвкушая свою работу. ​Уилл посмотрел на аппарат, и в его голове снова всплыл голос Майка: «Будь актером, Уилл. Самым лучшим актером в их жизни». ​— Ну что, Уилл, — доктор улыбнулся, надевая резиновые перчатки. — Начнем выжигать из тебя твои заблуждения? Доктор кивнул санитарам, и те, словно по команде, схватили Уилла, швыряя его на кушетку. Она была ледяной, обтянутой жестким клеенчатым материалом. Миллер навалился всем весом, придавливая грудную клетку Уилла к поверхности, пока Джексон затягивал кожаные ремни на запястьях и лодыжках. Ремни врезались в кожу так сильно, что кисти мгновенно начали неметь. ​— Начнем с основы, — вкрадчиво произнес доктор, доставая из металлического лотка длинные, тонкие иглы. — Твоя проблема, Уилл, в неправильных связях в мозгу. Ты чувствуешь влечение там, где должен чувствовать отвращение. Мы это перенастроим. ​Он не стал использовать ток сразу. Вместо этого он поднес к лицу Уилла флакон с едким аммиачным раствором, заставляя его вдыхать пары, от которых легкие словно обожгло огнем. ​— Вкалывайте, — приказал доктор. ​Джексон вогнал иглу шприца Уиллу в плечо. Это не было успокоительное. Через минуту по венам разлился жидкий пожар. Уилла начало бить в конвульсиях, но ремни держали мертво. Желудок скрутило спазмом, к горлу подступила желчь, а в глазах поплыли кровавые пятна. ​— Это твоя «болезнь» выходит наружу, — шептал доктор, склонившись над ним. — Каждый раз, когда ты подумаешь о парне, твоё тело будет разрываться от этой боли. ​Миллер, ухмыляясь, взял с полки тяжелый резиновый жгут и начал методично, с оттяжкой бить Уилла по подошвам босых ног. Это была изощренная пытка: на теле не оставалось синяков, которые могли бы заметить комиссии, но боль была такой, будто кости в ступнях превращались в крошево. ​Уилл выл, кусая губы до мяса, пока рот не наполнился густой, соленой кровью. Он пытался вспомнить план, пытался выстроить ту самую стену, о которой шептали в темноте, но боль была слишком громкой. Она заполняла всё пространство, вытесняя мысли. ​— Ну же, Уилл, признайся, — доктор надавил пальцем на его висок. — Ты ведь понимаешь теперь, что ты — ошибка? Что то, что ты чувствуешь к мужчинам — это гниль? ​Уилл всхлипнул, захлебываясь собственным криком. — Да... да... — прохрипел он, когда Джексон снова ударил его жгутом. — Я болен... Пожалуйста... остановитесь... Я ненавижу это... Я ненавижу себя! ​— Еще раз, — холодно потребовал врач. — Громче. Чтобы ты сам в это поверил. ​— Я не такой! — закричал Уилл, срывая голос. — Это была ошибка! Мой отец прав... я урод... помогите мне! ​Пытка продолжалась еще два часа. Его окунали головой в ледяную воду, пока он не начинал захлебываться, а затем снова кололи препараты, вызывающие дикую тошноту и судороги. Когда его наконец отстегнули, он не смог даже сползти с кушетки. Его тело превратилось в один сплошной очаг боли. ​Миллер и Джексон подхватили его под мышки, как тряпичную куклу, и поволокли по коридору. Ноги Уилла безжизненно волочились по линолеуму, оставляя влажные следы. ​Когда дверь палаты распахнулась, Дастин и Лукас подскочили со своих мест. Санитары швырнули Уилла на кровать. ​— Отдыхай, «исцеленный», — хохотнул Миллер, вытирая пот со лба. — Завтра продолжим курс. ​Дверь захлопнулась. В палате стало оглушительно тихо. Дастин подбежал к кровати, его руки дрожали. — Уилл? Уилл, посмотри на меня! ​Но Уилл не двигался. Он лежал на боку, свернувшись в позе эмбриона. Его взгляд был устремлен в одну точку на стене — абсолютно пустой, остекленевший взгляд человека, из которого выжгли всё живое. Он не реагировал на прикосновения, не слышал всхлипов Дастина. ​Стена, которую он должен был построить, рухнула, и под её обломками была лишь серая, мертвая пустота. Лукас и Дастин замерли у кровати, боясь даже коснуться Уилла. Он выглядел так, будто его тело вернулось в палату, а душа осталась там, в кабинете за железной дверью. Его кожа приобрела землистый оттенок, а дыхание было настолько слабым, что простыня на его груди едва колыхалась. ​— Они его убили, — прошептал Дастин, закрывая рот ладонью, чтобы не закричать. — Лукас, посмотри на его глаза. Там ничего нет. ​Лукас стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Ярость и вина боролись в нем. — Это Майк... Это его дурацкий совет. «Будь актером», «ври им». Уилл пытался, и посмотри, что они с ним сделали! Он не актер, Дастин! Он просто мальчик, который любит рисовать, а они... они выжгли его. ​Весь остаток дня прошел в удушливом ожидании. Дастин пытался поить Уилла водой, поднося стакан к его губам, но вода просто стекала по подбородку. Уилл не моргал. Он не издал ни звука, даже когда санитар Миллер зашел проверить палату и с издевкой пихнул его ногой в плечо. ​Когда наступила ночь, клиника погрузилась в зловещий гул вентиляции. Лукас сидел на своей койке, глядя в темноту коридора. Его недоверие к Майку достигло предела. ​— Если он придет сюда сегодня, я его придушу, — глухо произнес Лукас. ​Словно в ответ на его слова, в дверном проеме возник силуэт. Майк вошел бесшумно, его движения были резкими, напряженными. Он сразу направился к Уиллу, игнорируя Лукаса, который вскочил на ноги. ​— Уйди от него, — прошипел Лукас, преграждая ему путь. — Твой план сработал «отлично». Посмотри на него! Он овощ! Ты обещал, что это поможет, а теперь он даже не знает, кто мы такие. ​Майк наконец поднял глаза на Лукаса. В его взгляде не было вины — только ледяная, концентрированная решимость. — Я говорил, что будет больно. Я не говорил, что будет легко. Отойди, Лукас. Сейчас не время для твоей гордости. ​— Ты его подставил! — Лукас толкнул Майка в грудь. — Ты знал, что они сделают. Ты специально его послал туда, чтобы проверить, сколько он выдержит? ​Майк схватил Лукаса за грудки и встряхнул его с неожиданной силой. — Если бы он не врал, его бы уже не было в этой палате! Его бы увезли в операционную на лоботомию. Да, ему плохо. Его мозг в шоке. Но он жив. А теперь помолчи и дай мне попробовать его вернуть. ​Дастин, дрожа, подошел ближе: — Ты можешь его вернуть? ​Майк ничего не ответил. Он сел на пол рядом с кроватью Уилла, так, чтобы их лица были на одном уровне. Он не касался его, зная, что любое прикосновение сейчас может вызвать у Уилла приступ боли или паники. ​— Уилл, — позвал Майк. Его голос изменился. Он больше не был сухим или жестким. В нем появилась какая-то странная, вибрирующая нота. — Уилл, слушай мой голос. Не смотри на стены. Не смотри на лампы. Слушай только меня. ​Уилл не шелохнулся. ​— Помнишь окно на третьем этаже? — продолжал Майк, почти шепотом. — Там за забором есть дерево. Большое, старое дерево. Оно стоит там уже сто лет. Ему плевать на докторов, на ремни и на таблетки. Оно просто растет. Ты должен быть как это дерево, Уилл. Уйди глубоко в корни. Там, где они не достанут тебя своим током. ​Лукас и Дастин наблюдали, затаив дыхание. Это было странное зрелище: самый пугающий пациент клиники пытался вытащить их друга из бездны словами о дереве и корнях. ​— Ты не урод, Уилл, — Майк подался чуть ближе, и в его глазах на мгновение отразился такой человеческий страх за другого, какой Дастин и Лукас никогда не видели. — То, что они называют гнилью — это твоя сила. Это то, что делает тебя живым. Не отдавай им это. Вернись обратно. Пожалуйста. ​Прошла минута, полная напряженной тишины. И вдруг, пальцы Уилла, лежавшие на простыне, едва заметно дернулись. Его зрачки, до этого расширенные и неподвижные, начали медленно фокусироваться. Он издал тихий, едва слышный всхлип, и из уголка его глаза выкатилась слеза, оставляя дорожку на бледной щеке. ​— Майк?.. — сорвалось с его губ. Это был звук сломанного инст✋🏻✋🏻✋🏻 Часть 2 «Цена тишины» Майк не вздрогнул. Он смотрел на Уилла так, словно ожидал его появления всё это время, или словно ему было уже абсолютно всё равно, кто нарушит его одиночество. ​— Ты зря это сделал, — голос Майка был тихим, лишенным красок, но в этой пустоте чувствовалась странная сила. — Если Джексон вернется на обход и не найдет тебя в койке, завтра ты будешь пускать слюни в изоляторе вместе с тем парнем из столовой. ​Уилл замер, прижавшись спиной к холодной стене. Страх, который гнал его сюда, вдруг сменился чем-то другим — болезненным узнаванием. В глазах Майка не было того «лучика», который так отчаянно пытались сохранить в себе Дастин и Лукас. Там была только холодная, бесконечная ночь. ​— Я... я просто услышал звук, — прошептал Уилл. — Ты тоже не спишь? ​Майк коротко и горько усмехнулся, снова отворачиваясь к окну. — Сон здесь — это роскошь для тех, кто еще верит, что проснется в другом месте. Я предпочитаю видеть реальность. Даже если это всего лишь кусок асфальта за забором. ​Уилл сделал осторожный шаг вперед. В этом крыле пахло иначе — не хлоркой, а старой бумагой и сыростью. Здесь было спокойнее. — Меня зовут Уилл. ​— Я знаю, кто ты, — Майк наконец повернул голову, и его взгляд скользнул по исхудавшему лицу Уилла. — Новенький, которого привезли в темноте. Сын человека, который предпочел отдать его палачам, чем попытаться понять. ​Уилл почувствовал, как в груди больно кольнуло. Откуда он мог это знать? — Здесь всё разлетается быстро, Уилл. Шепот в коридорах — единственное, что не могут запретить эти ублюдки. Твои друзья, кудрявый и тот серьезный парень... они хорошие. Но они пытаются строить замки из песка под дождем. Они учат тебя выживать, но они не говорят тебе главного. ​— Чего именно? — Уилл подошел почти вплотную. ​Майк посмотрел на него в упор. В лунном свете его зрачки казались огромными. — Того, что отсюда не выходят. Тебя либо ломают до состояния овоща, либо ты сам становишься частью этих стен. Третьего не дано. ​— Это неправда! — вскинулся Уилл, вспоминая уверенный голос Лукаса. — Мы выберемся. Они обещали. ​Майк на мгновение прикрыл глаза, и на его лице проступила такая нечеловеческая усталость, что Уиллу захотелось протянуть руку и коснуться его плеча. — Надежда — это самая опасная болезнь в этом здании, Уилл. Она убивает медленнее, чем ток, но гораздо мучительнее. Иди в палату. Если хочешь жить — слушай своих друзей. Но если захочешь увидеть правду — приходи сюда снова. ​Майк резко отвернулся и зашагал вглубь коридора, растворяясь в тенях так быстро и бесшумно, будто он действительно был призраком этого места. ​Уилл стоял один у окна. Его трясло уже не от холода, а от того, что слова Майка резонировали с той темнотой, которую он так долго пытался спрятать внутри себя. Майк не пытался его спасти. Он просто показал ему зеркало. ​Вернувшись в палату, Уилл бесшумно скользнул под одеяло. — Уилл? — послышался сонный, встревоженный шепот Дастина с соседней койки. — Ты где был? Я проснулся, а тебя нет... ​— В туалет ходил, — соврал Уилл, чувствуя, как сердце всё еще колотится о ребра. — Всё в порядке, Дастин. Спи. ​Но Уилл знал, что теперь ничего не будет в порядке. У него появились Дастин и Лукас, которые давали ему тепло. И теперь у него был Майк, который стал его личной бездной.Уилл лежал без сна до самого рассвета. Слова Майка о том, что отсюда не выходят, жгли изнутри сильнее, чем любая инъекция. Когда лампы в коридоре снова вспыхнули мертвенно-белым светом, он уже сидел на кровати, сжимая в руках край серого одеяла. ​Дастин и Лукас проснулись по сигналу. Они действовали синхронно, как солдаты: быстрый осмотр палаты, проверка заначек, холодная вода в лицо. ​— Ты какой-то слишком бледный сегодня, — заметил Лукас, натягивая ботинки. — Кошмары снились? ​— Я... я думал о том, что сказал мой отец, — Уилл поднял глаза на друзей. — Он сказал, что мне здесь будет лучше. Но почему? Почему именно здесь? За что он меня сюда сдал? ​Дастин и Лукас переглянулись. В столовой, пока они сидели над своими порциями безвкусной еды, разговор возобновился. ​— Уилл, если ты сам не знаешь точной причины, то правду знают только двое, — тихо сказал Лукас, озираясь по сторонам. — Врач, который подписывал обходной лист, и тот, кто тебя сюда привез. Твой старик. В наших личных делах они могут написать что угодно: «склонность к насилию», «галлюцинации», «нестабильность». Им не нужны доказательства, им нужны подписи. ​— А вы? — Уилл замер с ложкой в руке. — Почему вы здесь? Дастин, ты говорил про маму, а ты, Лукас, про отца... но что именно они написали в ваших бумагах? ​Дастин горько усмехнулся и начал ковырять ногтем край пластикового стола. — В моем деле написано: «патологическая фантазия и неспособность отличать реальность от вымысла». Просто потому, что я читал слишком много книг по физике и пытался спорить с учителями о том, что наш мир — не единственный. Мама испугалась, что я схожу с ума. Она думала, здесь мне «помогут» сосредоточиться на реальности. ​— А у меня «неконтролируемые вспышки агрессии», — Лукас сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. — Знаешь, в чем была моя агрессия? Я отказался надевать форму, которую мне купил отец, и сказал, что не буду жить по его указке. Один скандал, один разбитый стакан — и вот я здесь. Мой отец военный, Уилл. Для него любой, кто не подчиняется приказу — сломанный механизм. А сломанные механизмы сдают в ремонт. ​Уилл слушал их, и в голове всплывали обрывки воспоминаний: крики Лонни, его собственные рисунки с тенями и лесами, которые отец называл «чертовщиной». ​— Значит, мы здесь просто потому, что мы им мешали? — прошептал Уилл. ​— Мы — неудобные, — подтвердил Дастин. — Мы — помехи в их идеальном радиоэфире. И пока мы здесь, они могут делать вид, что у них всё под контролем. ​В этот момент Уилл вспомнил Майка. Тот парень на лестнице казался человеком, который вообще не пытался «вписаться». ​— А тот парень... высокий, с темными волосами... — Уилл осекся, вспомнив, что Майк просил не болтать. — Вы знаете кого-нибудь, кто сидит здесь дольше всех? ​Лукас подозрительно прищурился. — Ты про Майка? Не вздумай к нему приближаться, Уилл. Про него говорят разное. Одни шепчутся, что он сам пришел сюда, потому что снаружи он кого-то убил. Другие — что его мозг выжгли током настолько, что он перестал чувствовать боль. Он опасен не потому, что ударит тебя, а потому, что рядом с ним ты перестанешь хотеть бороться. Он — черная дыра. Если подойдешь слишком близко, он затянет тебя в свое «ничего». ​Уилл промолчал, спрятав дрожащие руки под стол. Он уже подошел близко. И, вопреки словам Лукаса, Майк был единственным, кто в этом стерильном аду не пытался его ни в чем убедитьПосле завтрака, когда ребят должны были вести в рекреацию, путь Уиллу преградил санитар Джексон. Он не кричал, просто положил тяжелую ладонь на плечо мальчика и развернул его в сторону административного крыла. ​— Байерс, к доктору, — бросил он. ​Дастин и Лукас замерли. В их глазах отразился настоящий ужас. Дастин попытался шагнуть вперед, но Миллер преградил ему путь своей тушей. — Только не соглашайся на «дополнительный осмотр», — одними губами прошептал Лукас, прежде чем дверь между коридорами захлопнулась. ​Кабинет врача не был похож на пыточные, которые Уилл представлял в кошмарах. Здесь было слишком чисто. Слишком светло. Доктор сидел за широким столом, листая папку с делом Уилла. ​— Присаживайся, Уилл, — не поднимая глаз, произнес он. — Твой отец очень беспокоился. Он сказал, что ты... видишь вещи. Вещи, которых нет. Твой разум рисует монстров, чтобы скрыть пустоту. Это так? ​Уилл смотрел на свои колени. — Мой разум рисует то, что я чувствую. ​Врач наконец поднял голову. У него были прозрачные, водянистые глаза. — Ты чувствуешь монстров? Это депрессивный психоз, Уилл. Мы будем лечить его светом и режимом. Твой отец подписал согласие на любые методы. Надеюсь, ты будешь сотрудничать. Иначе нам придется прибегнуть к «интенсивному курсу». ​Уилла вывели из кабинета через сорок минут. В голове гудело от его мягкого, вкрадчивого голоса, который убеждал, что Джойс — это лишь галлюцинация его больной привязанности. ​Вечером, когда тишина снова накрыла корпус, Уилл не выдержал. Он не мог оставаться в палате, где даже воздух казался пропитанным ложью доктора. Снова лестница. Снова темнота третьего этажа. ​Майк сидел на том же месте, только теперь он не смотрел в окно. Он вертел в руках какую-то железку — кажется, деталь от сломанной кровати. ​— Ты пришел за порцией яда? — Майк даже не обернулся. — Твои друзья, должно быть, рассказали тебе, что я чудовище. ​— Они сказали, что ты перестал бороться, — Уилл сел на пол в паре метров от него. — А доктор сказал, что я выдумал свою жизнь. ​Майк посмотрел на него. В темноте его лицо казалось маской. — Доктора здесь не лечат болезни, Уилл. Они их создают. Если ты им поверишь — ты исчезнешь. Я не перестал бороться. Я просто перестал играть по их правилам. ​— И как это? ​— Это значит признать, что ты здесь один, — Майк подбросил железку и поймал её. — Твои друзья... они цепляются за «мы». Но когда тебя поведут на стул под током, «мы» не будет существовать. Будешь только ты и боль. ​— Зачем ты это говоришь? — Уилл почувствовал, как к глазам подступают слезы. — Почему ты не можешь просто промолчать? ​— Потому что ты единственный здесь, кто еще пахнет домом, — Майк резко встал и подошел к Уиллу, нависая над ним. — От тебя не несет этой проклятой хлоркой и страхом, как от остальных. Но это ненадолго. Либо ты станешь таким же холодным, как я, либо они тебя сожрут. Выбирай быстрее, Уилл. У тебя не так много времени, как кажется. ​Майк протянул руку — не для того, чтобы помочь встать, а чтобы показать что-то на ладони. Там был выцарапан крошечный рисунок. Тень. Такая же, какую Уилл рисовал дома. ​— Я не музыкант, — прошептал Майк. — Но я вижу ту же тьму, что и ты. И она здесь — настоящая. ​Уилл коснулся его ладони холодными пальцами. В этот момент он понял, что Лукас был прав: Майк затягивал его. Но это было первое место, где Уиллу не нужно было притворяться «нормальным».Утро в клинике всегда было холодным, но в этот раз оно казалось ледяным. Уилла вызвали в кабинет врача не для обычного осмотра. Когда он вошел, на столе перед доктором лежала не только его медицинская карта, но и стопка его рисунков, которые он прятал дома под матрасом, и которые Лонни, очевидно, привез вместе с ним. ​Врач долго молчал, постукивая ручкой по столу. ​— Знаешь, Уилл, — начал он, — твой отец рассказал мне не только о твоих «видениях». Он упомянул, что ты... проявляешь странный, нездоровый интерес к другим мальчикам. Что ты никогда не был «настоящим парнем», как он выразился. ​Уилл почувствовал, как сердце провалилось в бездну. Стены кабинета словно начали сжиматься. ​— Мы называем это девиантным поведением, — продолжил доктор, и его голос стал приторно-сладким. — Это корень всех твоих галлюцинаций. Ты чувствуешь себя не таким, как все, и твой мозг выдумывает монстров, чтобы оправдать твою... инаковость. Твой отец считает, что это — позор для семьи. И он попросил нас уделить этому особое внимание. ​— Я не... я ничего не делал... — прошептал Уилл, чувствуя, как по щекам катятся слезы стыда и бессилия. ​— О, тебе не нужно ничего «делать», — врач наклонился вперед. — Твои мысли — вот где кроется грех. Мы будем использовать «аверсивную терапию». Мы покажем тебе, что эти чувства приносят только боль. Это будет долгий путь, Уилл, но твой папа настаивает. ​Когда Уилл вышел из кабинета, его ноги подкашивались. В коридоре его ждали Дастин и Лукас. Они сразу всё поняли по его лицу — этот взгляд «затравленного зверя» здесь знали все. ​— Что он сказал? — спросил Лукас, перехватывая Уилла под руку. ​— Он сказал... — Уилл захлебнулся словами. — Он сказал, что я больной. Из-за того, кто я есть. Из-за того, что мне... не нравятся девочки. Отец рассказал ему. ​Дастин и Лукас на мгновение замерли. В этой клинике это было клеймом. Санитары относились к таким пациентам с особой, изощренной жестокостью. ​— Ублюдки, — прошипел Лукас, оглядываясь на дверь кабинета. — Они называют это «лечением», но они просто хотят тебя стереть. ​— Слушай меня, Уилл, — Дастин взял его за плечи и заставил посмотреть на себя. — Им плевать, кто тебе нравится. Им просто нужен повод, чтобы сломать твою волю. Для них это просто зацепка. Не верь им. Ты слышишь? Не верь ни одному их слову. ​Но Уилл уже не мог слушать. Вечером в столовой он чувствовал на себе взгляды санитаров — липкие, презрительные. Миллер, проходя мимо, специально задел его плечом так сильно, что Уилл чуть не упал. ​— Аккуратнее, неженка, — осклабился надзиратель. — Завтра начнем твое «перевоспитание». Посмотрим, сколько в тебе останется этой дури после пары разрядов. ​Ночью Уилл не пошел на лестницу. Он забился в угол своей кровати, накрывшись одеялом с головой, пытаясь исчезнуть. Но чья-то рука осторожно коснулась его плеча. Уилл вздрогнул, готовый закричать, но это был Майк. Он каким-то образом пробрался в их палату, минуя посты. ​Майк сел на край кровати, игнорируя встревоженные взгляды проснувшихся Дастина и Лукаса. ​— Я слышал, что они готовят для тебя завтра, — тихо сказал Майк. Его голос в темноте звучал как нож, режущий шелк. — Твой отец — трус, Уилл. Он не смог убить в тебе то, что ему не нравится, и нанял для этого людей в белых халатах. ​— Они хотят выжечь это из меня, Майк, — всхлипнул Уилл. — Они говорят, что я ошибка. ​Майк внезапно схватил его за запястье — сильно, властно. — Ты не ошибка. Ты единственный живой человек в этом морге. Они будут бить током, будут пичкать таблетками, чтобы ты возненавидел себя. Но если ты сдашься им в голове — тогда ты действительно умрешь. ​Майк посмотрел на Дастина и Лукаса, которые сидели на своих койках, не зная, что делать. — Завтра они заберут его на первый сеанс. Если мы не придумаем, как заставить его отключиться от боли, он не вернется прежним. ​Уилл смотрел в глаза Майка и видел в них не просто тьму, а отражение своего собственного страха, который Майк превратил в броню. В эту ночь Уилл понял, что его «диагноз» — это не болезнь, а приговор, который вынес ему мир за стенами клиники. И только эти трое изгоев были готовы стоять рядом с ним на эшафоте. Майк сидел на краю кровати Уилла, и в тусклом свете палаты его лицо казалось маской из холодного гипса. Лукас и Дастин медленно поднялись со своих коек, обступая его. Атмосфера была наэлектризована до предела: для них Майк всегда был тем, от кого нужно держаться подальше, ходячей катастрофой. ​— Что ты здесь забыл? — процедил Лукас, сжимая кулаки. — Тебе мало того, что санитары и так на взводе? Если нас застукают четвёрку в одной палате, нам всем конец. ​Майк даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к дрожащему Уиллу. ​— Мне плевать, что вы обо мне думаете, — бросил Майк, и его голос был холодным, как медицинская сталь. — Можете считать меня психом, убийцей или призраком — мне всё равно, верите вы мне или нет. Но если вы сейчас не заткнетесь и не начнете думать, завтра от вашего друга останется пустая оболочка. ​Дастин нервно поправил кепку, переводя взгляд с Майка на Лукаса. — Он прав, Лукас... Мы слышали, что они делают на этой «аверсивной терапии». Это не просто таблетки. ​— Уилл, — Майк наклонился ниже, заставляя Уилла посмотреть на себя. — Слушай меня. Завтра они будут вбивать в тебя боль. Они будут показывать тебе картинки, бить током и спрашивать, кто ты. Если ты начнешь плакать и признаваться — они удвоят дозу. Они хотят «сломать» твой код. ​— Но что мне делать? — всхлипнул Уилл, вжимаясь в подушку. — Я не могу врать, когда... когда так больно. ​— Придется, — отрезал Майк. — Это твоя единственная маскировка. ​Лукас сделал шаг вперед, его недоверие постепенно сменялось сухой логикой выживания. — Значит, план такой: ты должен стать их идеальным проектом, Уилл. Ты должен врать им в лицо. Говорить, что всё, что сказал отец — это ошибка. Что ты просто был напуган, что ты «исправился». ​— Ты должен кричать, что ты ненавидишь то, в чем тебя обвиняют, — добавил Дастин, его голос дрожал от отвращения к собственным словам. — Ты должен говорить им то, что они хотят услышать. «Я нормальный», «Мой отец был не прав», «Я гей? Нет, это бред». ​Майк жестко усмехнулся, глядя в пустоту коридора. — Будь актером, Уилл. Самым лучшим актером в их жизни. Когда пойдет ток — кричи не от боли, а от «осознания ошибки». Дай им почувствовать себя победителями. Как только доктор решит, что он тебя «вылечил», он ослабит поводок. ​Уилл смотрел на них троих. Лукас, который всегда учил его стоять прямо. Дастин, который учил его мечтать. И Майк... который учил его врать, чтобы остаться живым. ​— Это будет мерзко, — прошептал Уилл. — Я буду чувствовать себя так, будто предаю самого себя. ​— Ты не предаешь себя, — Майк на мгновение сжал его ладонь, и его пальцы оказались неожиданно горячими. — Ты строишь стену. Внутри этой стены ты останешься прежним. Снаружи — ты будешь тем, кого они хотят видеть. Это война, Уилл. А на войне честных убивают первыми. ​Лукас посмотрел на Майка с неохотным уважением. Он всё еще не доверял ему, но видел, что Майк понимает устройство этого ада гораздо глубже них. ​— Завтра утром, — Лукас положил руку на плечо Уилла. — Мы будем в столовой. Мы будем смотреть. Мы будем знать правду, что бы ты там ни кричал в кабинете. Помни об этом. ​Майк встал, его тень накрыла всю кровать. — Тренируйся в голове прямо сейчас, Уилл. Повторяй их ложь, пока она не станет звучать как истина. И не смей сдаваться. Если ты сдашься — я сам тебя придушу, чтобы ты не достался им. ​С этими словами Майк так же бесшумно, как и вошел, растворился в темноте коридора. В палате воцарилась тяжелая тишина. Уилл закрыл глаза, и первое, что он произнес про себя, была ложь, которая должна была спасти ему жизнь: «Я не такой. Я нормальный. Мой отец не прав». ​Но сердце в груди билось совсем в другом ритме. После того как тень Майка растворилась в дверном проёме, в палате воцарилась тишина, которая была тяжелее любого крика. Никто не шевелился. Каждый из них лежал, уставившись в серый потолок, по которому ползали блики от фонарей во дворе. ​Дастин то то и дело прерывисто вздыхал, сжимая в руках край простыни. Лукас лежал неподвижно, как статуя, но Уилл слышал, как скрипят его зубы. Каждый из них вел свою внутреннюю войну, пытаясь осознать, что завтра их друга поведут на бойню, а они будут вынуждены просто смотреть. ​Сам Уилл чувствовал себя так, будто его уже выпотрошили. Он повторял про себя слова, которые вложил в него Майк, как проклятую молитву. Они ощущались как яд на языке. «Я не такой. Мой отец прав. Я просто болен». Каждое слово отзывалось тошнотой, но он знал: если он не произнесет их завтра достаточно убедительно, стены этой комнаты станут его могилой. ​Сон не пришел. Утро ворвалось в палату вместе с лязгом засовов и ледяным сквозняком. ​— Подъём, уроды! — дверь распахнулась так сильно, что ударилась о стену. ​В палату зашли Миллер и Джексон. Они не были в духе. Миллер сразу направился к кровати Уилла. Он не стал ждать, пока мальчик встанет — он просто схватил его за шкирку и одним рывком сбросил на пол. Уилл охнул, больно ударившись локтем о ножку кровати. ​— Эй! Полегче с ним! — вскочил Дастин, забыв о правилах безопасности. ​Джексон тут же оказался рядом и наотмашь ударил Дастина по лицу, отбросив его обратно на койку. — Рот закрой, если не хочешь составить ему компанию. ​Лукас вскочил, его глаза горели яростью, но он заставил себя замереть, видя, как Миллер перехватил Уилла за волосы, заставляя его поднять голову. ​— Ну что, неженка, готов к исцелению? — Миллер грубо развернул Уилла к себе и с силой влепил ему пощёчину. Звук удара был сухим и коротким, как выстрел. Уилл почувствовал, как во рту разливается вкус крови — он прикусил губу. — Доктор ждет. Говорит, твой папаша хорошо доплатил за особый подход. ​— Оставьте его... — прохрипел Дастин, едва держась на ногах. ​— А ну шагай! — Миллер толкнул его в спину так сильно, что Уилл врезался в дверной косяк. ​Надзиратели вытолкали Уилла в коридор, оставив Дастина и Лукаса в палате. Джексон обернулся на пороге, поигрывая дубинкой. — А вы двое — на завтрак. И не дай бог я увижу, что вы хотя бы переглядываетесь. Сегодня день послушания. ​Когда дверь захлопнулась и шаги в коридоре начали стихать, Дастин сел на кровати, вытирая кровь с разбитой губы. — Лукас... они же его там уничтожат... ​Лукас не ответил. Он подошел к окну и с силой ударил кулаком в стену рядом с решеткой. — Он должен справиться, — прошептал он, и его голос сорвался. — Он должен врать так, как никогда в жизни. Иначе мы его больше не увидим. ​Тем временем Уилла вели в другое крыло — туда, где стены были обиты мягким материалом, а запах медикаментов становился невыносимым. Миллер грубо заталкивал его в кабинет, где уже ждал доктор. На столе лежали какие-то провода, а рядом стоял аппарат, который тихо и зловеще гудел, предвкушая свою работу. ​Уилл посмотрел на аппарат, и в его голове снова всплыл голос Майка: «Будь актером, Уилл. Самым лучшим актером в их жизни». ​— Ну что, Уилл, — доктор улыбнулся, надевая резиновые перчатки. — Начнем выжигать из тебя твои заблуждения? Доктор кивнул санитарам, и те, словно по команде, схватили Уилла, швыряя его на кушетку. Она была ледяной, обтянутой жестким клеенчатым материалом. Миллер навалился всем весом, придавливая грудную клетку Уилла к поверхности, пока Джексон затягивал кожаные ремни на запястьях и лодыжках. Ремни врезались в кожу так сильно, что кисти мгновенно начали неметь. ​— Начнем с основы, — вкрадчиво произнес доктор, доставая из металлического лотка длинные, тонкие иглы. — Твоя проблема, Уилл, в неправильных связях в мозгу. Ты чувствуешь влечение там, где должен чувствовать отвращение. Мы это перенастроим. ​Он не стал использовать ток сразу. Вместо этого он поднес к лицу Уилла флакон с едким аммиачным раствором, заставляя его вдыхать пары, от которых легкие словно обожгло огнем. ​— Вкалывайте, — приказал доктор. ​Джексон вогнал иглу шприца Уиллу в плечо. Это не было успокоительное. Через минуту по венам разлился жидкий пожар. Уилла начало бить в конвульсиях, но ремни держали мертво. Желудок скрутило спазмом, к горлу подступила желчь, а в глазах поплыли кровавые пятна. ​— Это твоя «болезнь» выходит наружу, — шептал доктор, склонившись над ним. — Каждый раз, когда ты подумаешь о парне, твоё тело будет разрываться от этой боли. ​Миллер, ухмыляясь, взял с полки тяжелый резиновый жгут и начал методично, с оттяжкой бить Уилла по подошвам босых ног. Это была изощренная пытка: на теле не оставалось синяков, которые могли бы заметить комиссии, но боль была такой, будто кости в ступнях превращались в крошево. ​Уилл выл, кусая губы до мяса, пока рот не наполнился густой, соленой кровью. Он пытался вспомнить план, пытался выстроить ту самую стену, о которой шептали в темноте, но боль была слишком громкой. Она заполняла всё пространство, вытесняя мысли. ​— Ну же, Уилл, признайся, — доктор надавил пальцем на его висок. — Ты ведь понимаешь теперь, что ты — ошибка? Что то, что ты чувствуешь к мужчинам — это гниль? ​Уилл всхлипнул, захлебываясь собственным криком. — Да... да... — прохрипел он, когда Джексон снова ударил его жгутом. — Я болен... Пожалуйста... остановитесь... Я ненавижу это... Я ненавижу себя! ​— Еще раз, — холодно потребовал врач. — Громче. Чтобы ты сам в это поверил. ​— Я не такой! — закричал Уилл, срывая голос. — Это была ошибка! Мой отец прав... я урод... помогите мне! ​Пытка продолжалась еще два часа. Его окунали головой в ледяную воду, пока он не начинал захлебываться, а затем снова кололи препараты, вызывающие дикую тошноту и судороги. Когда его наконец отстегнули, он не смог даже сползти с кушетки. Его тело превратилось в один сплошной очаг боли. ​Миллер и Джексон подхватили его под мышки, как тряпичную куклу, и поволокли по коридору. Ноги Уилла безжизненно волочились по линолеуму, оставляя влажные следы. ​Когда дверь палаты распахнулась, Дастин и Лукас подскочили со своих мест. Санитары швырнули Уилла на кровать. ​— Отдыхай, «исцеленный», — хохотнул Миллер, вытирая пот со лба. — Завтра продолжим курс. ​Дверь захлопнулась. В палате стало оглушительно тихо. Дастин подбежал к кровати, его руки дрожали. — Уилл? Уилл, посмотри на меня! ​Но Уилл не двигался. Он лежал на боку, свернувшись в позе эмбриона. Его взгляд был устремлен в одну точку на стене — абсолютно пустой, остекленевший взгляд человека, из которого выжгли всё живое. Он не реагировал на прикосновения, не слышал всхлипов Дастина. ​Стена, которую он должен был построить, рухнула, и под её обломками была лишь серая, мертвая пустота. Лукас и Дастин замерли у кровати, боясь даже коснуться Уилла. Он выглядел так, будто его тело вернулось в палату, а душа осталась там, в кабинете за железной дверью. Его кожа приобрела землистый оттенок, а дыхание было настолько слабым, что простыня на его груди едва колыхалась. ​— Они его убили, — прошептал Дастин, закрывая рот ладонью, чтобы не закричать. — Лукас, посмотри на его глаза. Там ничего нет. ​Лукас стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Ярость и вина боролись в нем. — Это Майк... Это его дурацкий совет. «Будь актером», «ври им». Уилл пытался, и посмотри, что они с ним сделали! Он не актер, Дастин! Он просто мальчик, который любит рисовать, а они... они выжгли его. ​Весь остаток дня прошел в удушливом ожидании. Дастин пытался поить Уилла водой, поднося стакан к его губам, но вода просто стекала по подбородку. Уилл не моргал. Он не издал ни звука, даже когда санитар Миллер зашел проверить палату и с издевкой пихнул его ногой в плечо. ​Когда наступила ночь, клиника погрузилась в зловещий гул вентиляции. Лукас сидел на своей койке, глядя в темноту коридора. Его недоверие к Майку достигло предела. ​— Если он придет сюда сегодня, я его придушу, — глухо произнес Лукас. ​Словно в ответ на его слова, в дверном проеме возник силуэт. Майк вошел бесшумно, его движения были резкими, напряженными. Он сразу направился к Уиллу, игнорируя Лукаса, который вскочил на ноги. ​— Уйди от него, — прошипел Лукас, преграждая ему путь. — Твой план сработал «отлично». Посмотри на него! Он овощ! Ты обещал, что это поможет, а теперь он даже не знает, кто мы такие. ​Майк наконец поднял глаза на Лукаса. В его взгляде не было вины — только ледяная, концентрированная решимость. — Я говорил, что будет больно. Я не говорил, что будет легко. Отойди, Лукас. Сейчас не время для твоей гордости. ​— Ты его подставил! — Лукас толкнул Майка в грудь. — Ты знал, что они сделают. Ты специально его послал туда, чтобы проверить, сколько он выдержит? ​Майк схватил Лукаса за грудки и встряхнул его с неожиданной силой. — Если бы он не врал, его бы уже не было в этой палате! Его бы увезли в операционную на лоботомию. Да, ему плохо. Его мозг в шоке. Но он жив. А теперь помолчи и дай мне попробовать его вернуть. ​Дастин, дрожа, подошел ближе: — Ты можешь его вернуть? ​Майк ничего не ответил. Он сел на пол рядом с кроватью Уилла, так, чтобы их лица были на одном уровне. Он не касался его, зная, что любое прикосновение сейчас может вызвать у Уилла приступ боли или паники. ​— Уилл, — позвал Майк. Его голос изменился. Он больше не был сухим или жестким. В нем появилась какая-то странная, вибрирующая нота. — Уилл, слушай мой голос. Не смотри на стены. Не смотри на лампы. Слушай только меня. ​Уилл не шелохнулся. ​— Помнишь окно на третьем этаже? — продолжал Майк, почти шепотом. — Там за забором есть дерево. Большое, старое дерево. Оно стоит там уже сто лет. Ему плевать на докторов, на ремни и на таблетки. Оно просто растет. Ты должен быть как это дерево, Уилл. Уйди глубоко в корни. Там, где они не достанут тебя своим током. ​Лукас и Дастин наблюдали, затаив дыхание. Это было странное зрелище: самый пугающий пациент клиники пытался вытащить их друга из бездны словами о дереве и корнях. ​— Ты не урод, Уилл, — Майк подался чуть ближе, и в его глазах на мгновение отразился такой человеческий страх за другого, какой Дастин и Лукас никогда не видели. — То, что они называют гнилью — это твоя сила. Это то, что делает тебя живым. Не отдавай им это. Вернись обратно. Пожалуйста. ​Прошла минута, полная напряженной тишины. И вдруг, пальцы Уилла, лежавшие на простыне, едва заметно дернулись. Его зрачки, до этого расширенные и неподвижные, начали медленно фокусироваться. Он издал тихий, едва слышный всхлип, и из уголка его глаза выкатилась слеза, оставляя дорожку на бледной щеке. ​— Майк?.. — сорвалось с его губ. Это был звук сломанного инструмента, но это бМайк не вздрогнул. Он смотрел на Уилла так, словно ожидал его появления всё это время, или словно ему было уже абсолютно всё равно, кто нарушит его одиночество. ​— Ты зря это сделал, — голос Майка был тихим, лишенным красок, но в этой пустоте чувствовалась странная сила. — Если Джексон вернется на обход и не найдет тебя в койке, завтра ты будешь пускать слюни в изоляторе вместе с тем парнем из столовой. ​Уилл замер, прижавшись спиной к холодной стене. Страх, который гнал его сюда, вдруг сменился чем-то другим — болезненным узнаванием. В глазах Майка не было того «лучика», который так отчаянно пытались сохранить в себе Дастин и Лукас. Там была только холодная, бесконечная ночь. ​— Я... я просто услышал звук, — прошептал Уилл. — Ты тоже не спишь? ​Майк коротко и горько усмехнулся, снова отворачиваясь к окну. — Сон здесь — это роскошь для тех, кто еще верит, что проснется в другом месте. Я предпочитаю видеть реальность. Даже если это всего лишь кусок асфальта за забором. ​Уилл сделал осторожный шаг вперед. В этом крыле пахло иначе — не хлоркой, а старой бумагой и сыростью. Здесь было спокойнее. — Меня зовут Уилл. ​— Я знаю, кто ты, — Майк наконец повернул голову, и его взгляд скользнул по исхудавшему лицу Уилла. — Новенький, которого привезли в темноте. Сын человека, который предпочел отдать его палачам, чем попытаться понять. ​Уилл почувствовал, как в груди больно кольнуло. Откуда он мог это знать? — Здесь всё разлетается быстро, Уилл. Шепот в коридорах — единственное, что не могут запретить эти ублюдки. Твои друзья, кудрявый и тот серьезный парень... они хорошие. Но они пытаются строить замки из песка под дождем. Они учат тебя выживать, но они не говорят тебе главного. ​— Чего именно? — Уилл подошел почти вплотную. ​Майк посмотрел на него в упор. В лунном свете его зрачки казались огромными. — Того, что отсюда не выходят. Тебя либо ломают до состояния овоща, либо ты сам становишься частью этих стен. Третьего не дано. ​— Это неправда! — вскинулся Уилл, вспоминая уверенный голос Лукаса. — Мы выберемся. Они обещали. ​Майк на мгновение прикрыл глаза, и на его лице проступила такая нечеловеческая усталость, что Уиллу захотелось протянуть руку и коснуться его плеча. — Надежда — это самая опасная болезнь в этом здании, Уилл. Она убивает медленнее, чем ток, но гораздо мучительнее. Иди в палату. Если хочешь жить — слушай своих друзей. Но если захочешь увидеть правду — приходи сюда снова. ​Майк резко отвернулся и зашагал вглубь коридора, растворяясь в тенях так быстро и бесшумно, будто он действительно был призраком этого места. ​Уилл стоял один у окна. Его трясло уже не от холода, а от того, что слова Майка резонировали с той темнотой, которую он так долго пытался спрятать внутри себя. Майк не пытался его спасти. Он просто показал ему зеркало. ​Вернувшись в палату, Уилл бесшумно скользнул под одеяло. — Уилл? — послышался сонный, встревоженный шепот Дастина с соседней койки. — Ты где был? Я проснулся, а тебя нет... ​— В туалет ходил, — соврал Уилл, чувствуя, как сердце всё еще колотится о ребра. — Всё в порядке, Дастин. Спи. ​Но Уилл знал, что теперь ничего не будет в порядке. У него появились Дастин и Лукас, которые давали ему тепло. И теперь у него был Майк, который стал его личной бездной.Уилл лежал без сна до самого рассвета. Слова Майка о том, что отсюда не выходят, жгли изнутри сильнее, чем любая инъекция. Когда лампы в коридоре снова вспыхнули мертвенно-белым светом, он уже сидел на кровати, сжимая в руках край серого одеяла. ​Дастин и Лукас проснулись по сигналу. Они действовали синхронно, как солдаты: быстрый осмотр палаты, проверка заначек, холодная вода в лицо. ​— Ты какой-то слишком бледный сегодня, — заметил Лукас, натягивая ботинки. — Кошмары снились? ​— Я... я думал о том, что сказал мой отец, — Уилл поднял глаза на друзей. — Он сказал, что мне здесь будет лучше. Но почему? Почему именно здесь? За что он меня сюда сдал? ​Дастин и Лукас переглянулись. В столовой, пока они сидели над своими порциями безвкусной еды, разговор возобновился. ​— Уилл, если ты сам не знаешь точной причины, то правду знают только двое, — тихо сказал Лукас, озираясь по сторонам. — Врач, который подписывал обходной лист, и тот, кто тебя сюда привез. Твой старик. В наших личных делах они могут написать что угодно: «склонность к насилию», «галлюцинации», «нестабильность». Им не нужны доказательства, им нужны подписи. ​— А вы? — Уилл замер с ложкой в руке. — Почему вы здесь? Дастин, ты говорил про маму, а ты, Лукас, про отца... но что именно они написали в ваших бумагах? ​Дастин горько усмехнулся и начал ковырять ногтем край пластикового стола. — В моем деле написано: «патологическая фантазия и неспособность отличать реальность от вымысла». Просто потому, что я читал слишком много книг по физике и пытался спорить с учителями о том, что наш мир — не единственный. Мама испугалась, что я схожу с ума. Она думала, здесь мне «помогут» сосредоточиться на реальности. ​— А у меня «неконтролируемые вспышки агрессии», — Лукас сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. — Знаешь, в чем была моя агрессия? Я отказался надевать форму, которую мне купил отец, и сказал, что не буду жить по его указке. Один скандал, один разбитый стакан — и вот я здесь. Мой отец военный, Уилл. Для него любой, кто не подчиняется приказу — сломанный механизм. А сломанные механизмы сдают в ремонт. ​Уилл слушал их, и в голове всплывали обрывки воспоминаний: крики Лонни, его собственные рисунки с тенями и лесами, которые отец называл «чертовщиной». ​— Значит, мы здесь просто потому, что мы им мешали? — прошептал Уилл. ​— Мы — неудобные, — подтвердил Дастин. — Мы — помехи в их идеальном радиоэфире. И пока мы здесь, они могут делать вид, что у них всё под контролем. ​В этот момент Уилл вспомнил Майка. Тот парень на лестнице казался человеком, который вообще не пытался «вписаться». ​— А тот парень... высокий, с темными волосами... — Уилл осекся, вспомнив, что Майк просил не болтать. — Вы знаете кого-нибудь, кто сидит здесь дольше всех? ​Лукас подозрительно прищурился. — Ты про Майка? Не вздумай к нему приближаться, Уилл. Про него говорят разное. Одни шепчутся, что он сам пришел сюда, потому что снаружи он кого-то убил. Другие — что его мозг выжгли током настолько, что он перестал чувствовать боль. Он опасен не потому, что ударит тебя, а потому, что рядом с ним ты перестанешь хотеть бороться. Он — черная дыра. Если подойдешь слишком близко, он затянет тебя в свое «ничего». ​Уилл промолчал, спрятав дрожащие руки под стол. Он уже подошел близко. И, вопреки словам Лукаса, Майк был единственным, кто в этом стерильном аду не пытался его ни в чем убедитьПосле завтрака, когда ребят должны были вести в рекреацию, путь Уиллу преградил санитар Джексон. Он не кричал, просто положил тяжелую ладонь на плечо мальчика и развернул его в сторону административного крыла. ​— Байерс, к доктору, — бросил он. ​Дастин и Лукас замерли. В их глазах отразился настоящий ужас. Дастин попытался шагнуть вперед, но Миллер преградил ему путь своей тушей. — Только не соглашайся на «дополнительный осмотр», — одними губами прошептал Лукас, прежде чем дверь между коридорами захлопнулась. ​Кабинет врача не был похож на пыточные, которые Уилл представлял в кошмарах. Здесь было слишком чисто. Слишком светло. Доктор сидел за широким столом, листая папку с делом Уилла. ​— Присаживайся, Уилл, — не поднимая глаз, произнес он. — Твой отец очень беспокоился. Он сказал, что ты... видишь вещи. Вещи, которых нет. Твой разум рисует монстров, чтобы скрыть пустоту. Это так? ​Уилл смотрел на свои колени. — Мой разум рисует то, что я чувствую. ​Врач наконец поднял голову. У него были прозрачные, водянистые глаза. — Ты чувствуешь монстров? Это депрессивный психоз, Уилл. Мы будем лечить его светом и режимом. Твой отец подписал согласие на любые методы. Надеюсь, ты будешь сотрудничать. Иначе нам придется прибегнуть к «интенсивному курсу». ​Уилла вывели из кабинета через сорок минут. В голове гудело от его мягкого, вкрадчивого голоса, который убеждал, что Джойс — это лишь галлюцинация его больной привязанности. ​Вечером, когда тишина снова накрыла корпус, Уилл не выдержал. Он не мог оставаться в палате, где даже воздух казался пропитанным ложью доктора. Снова лестница. Снова темнота третьего этажа. ​Майк сидел на том же месте, только теперь он не смотрел в окно. Он вертел в руках какую-то железку — кажется, деталь от сломанной кровати. ​— Ты пришел за порцией яда? — Майк даже не обернулся. — Твои друзья, должно быть, рассказали тебе, что я чудовище. ​— Они сказали, что ты перестал бороться, — Уилл сел на пол в паре метров от него. — А доктор сказал, что я выдумал свою жизнь. ​Майк посмотрел на него. В темноте его лицо казалось маской. — Доктора здесь не лечат болезни, Уилл. Они их создают. Если ты им поверишь — ты исчезнешь. Я не перестал бороться. Я просто перестал играть по их правилам. ​— И как это? ​— Это значит признать, что ты здесь один, — Майк подбросил железку и поймал её. — Твои друзья... они цепляются за «мы». Но когда тебя поведут на стул под током, «мы» не будет существовать. Будешь только ты и боль. ​— Зачем ты это говоришь? — Уилл почувствовал, как к глазам подступают слезы. — Почему ты не можешь просто промолчать? ​— Потому что ты единственный здесь, кто еще пахнет домом, — Майк резко встал и подошел к Уиллу, нависая над ним. — От тебя не несет этой проклятой хлоркой и страхом, как от остальных. Но это ненадолго. Либо ты станешь таким же холодным, как я, либо они тебя сожрут. Выбирай быстрее, Уилл. У тебя не так много времени, как кажется. ​Майк протянул руку — не для того, чтобы помочь встать, а чтобы показать что-то на ладони. Там был выцарапан крошечный рисунок. Тень. Такая же, какую Уилл рисовал дома. ​— Я не музыкант, — прошептал Майк. — Но я вижу ту же тьму, что и ты. И она здесь — настоящая. ​Уилл коснулся его ладони холодными пальцами. В этот момент он понял, что Лукас был прав: Майк затягивал его. Но это было первое место, где Уиллу не нужно было притворяться «нормальным».Утро в клинике всегда было холодным, но в этот раз оно казалось ледяным. Уилла вызвали в кабинет врача не для обычного осмотра. Когда он вошел, на столе перед доктором лежала не только его медицинская карта, но и стопка его рисунков, которые он прятал дома под матрасом, и которые Лонни, очевидно, привез вместе с ним. ​Врач долго молчал, постукивая ручкой по столу. ​— Знаешь, Уилл, — начал он, — твой отец рассказал мне не только о твоих «видениях». Он упомянул, что ты... проявляешь странный, нездоровый интерес к другим мальчикам. Что ты никогда не был «настоящим парнем», как он выразился. ​Уилл почувствовал, как сердце провалилось в бездну. Стены кабинета словно начали сжиматься. ​— Мы называем это девиантным поведением, — продолжил доктор, и его голос стал приторно-сладким. — Это корень всех твоих галлюцинаций. Ты чувствуешь себя не таким, как все, и твой мозг выдумывает монстров, чтобы оправдать твою... инаковость. Твой отец считает, что это — позор для семьи. И он попросил нас уделить этому особое внимание. ​— Я не... я ничего не делал... — прошептал Уилл, чувствуя, как по щекам катятся слезы стыда и бессилия. ​— О, тебе не нужно ничего «делать», — врач наклонился вперед. — Твои мысли — вот где кроется грех. Мы будем использовать «аверсивную терапию». Мы покажем тебе, что эти чувства приносят только боль. Это будет долгий путь, Уилл, но твой папа настаивает. ​Когда Уилл вышел из кабинета, его ноги подкашивались. В коридоре его ждали Дастин и Лукас. Они сразу всё поняли по его лицу — этот взгляд «затравленного зверя» здесь знали все. ​— Что он сказал? — спросил Лукас, перехватывая Уилла под руку. ​— Он сказал... — Уилл захлебнулся словами. — Он сказал, что я больной. Из-за того, кто я есть. Из-за того, что мне... не нравятся девочки. Отец рассказал ему. ​Дастин и Лукас на мгновение замерли. В этой клинике это было клеймом. Санитары относились к таким пациентам с особой, изощренной жестокостью. ​— Ублюдки, — прошипел Лукас, оглядываясь на дверь кабинета. — Они называют это «лечением», но они просто хотят тебя стереть. ​— Слушай меня, Уилл, — Дастин взял его за плечи и заставил посмотреть на себя. — Им плевать, кто тебе нравится. Им просто нужен повод, чтобы сломать твою волю. Для них это просто зацепка. Не верь им. Ты слышишь? Не верь ни одному их слову. ​Но Уилл уже не мог слушать. Вечером в столовой он чувствовал на себе взгляды санитаров — липкие, презрительные. Миллер, проходя мимо, специально задел его плечом так сильно, что Уилл чуть не упал. ​— Аккуратнее, неженка, — осклабился надзиратель. — Завтра начнем твое «перевоспитание». Посмотрим, сколько в тебе останется этой дури после пары разрядов. ​Ночью Уилл не пошел на лестницу. Он забился в угол своей кровати, накрывшись одеялом с головой, пытаясь исчезнуть. Но чья-то рука осторожно коснулась его плеча. Уилл вздрогнул, готовый закричать, но это был Майк. Он каким-то образом пробрался в их палату, минуя посты. ​Майк сел на край кровати, игнорируя встревоженные взгляды проснувшихся Дастина и Лукаса. ​— Я слышал, что они готовят для тебя завтра, — тихо сказал Майк. Его голос в темноте звучал как нож, режущий шелк. — Твой отец — трус, Уилл. Он не смог убить в тебе то, что ему не нравится, и нанял для этого людей в белых халатах. ​— Они хотят выжечь это из меня, Майк, — всхлипнул Уилл. — Они говорят, что я ошибка. ​Майк внезапно схватил его за запястье — сильно, властно. — Ты не ошибка. Ты единственный живой человек в этом морге. Они будут бить током, будут пичкать таблетками, чтобы ты возненавидел себя. Но если ты сдашься им в голове — тогда ты действительно умрешь. ​Майк посмотрел на Дастина и Лукаса, которые сидели на своих койках, не зная, что делать. — Завтра они заберут его на первый сеанс. Если мы не придумаем, как заставить его отключиться от боли, он не вернется прежним. ​Уилл смотрел в глаза Майка и видел в них не просто тьму, а отражение своего собственного страха, который Майк превратил в броню. В эту ночь Уилл понял, что его «диагноз» — это не болезнь, а приговор, который вынес ему мир за стенами клиники. И только эти трое изгоев были готовы стоять рядом с ним на эшафоте. Майк сидел на краю кровати Уилла, и в тусклом свете палаты его лицо казалось маской из холодного гипса. Лукас и Дастин медленно поднялись со своих коек, обступая его. Атмосфера была наэлектризована до предела: для них Майк всегда был тем, от кого нужно держаться подальше, ходячей катастрофой. ​— Что ты здесь забыл? — процедил Лукас, сжимая кулаки. — Тебе мало того, что санитары и так на взводе? Если нас застукают четвёрку в одной палате, нам всем конец. ​Майк даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к дрожащему Уиллу. ​— Мне плевать, что вы обо мне думаете, — бросил Майк, и его голос был холодным, как медицинская сталь. — Можете считать меня психом, убийцей или призраком — мне всё равно, верите вы мне или нет. Но если вы сейчас не заткнетесь и не начнете думать, завтра от вашего друга останется пустая оболочка. ​Дастин нервно поправил кепку, переводя взгляд с Майка на Лукаса. — Он прав, Лукас... Мы слышали, что они делают на этой «аверсивной терапии». Это не просто таблетки. ​— Уилл, — Майк наклонился ниже, заставляя Уилла посмотреть на себя. — Слушай меня. Завтра они будут вбивать в тебя боль. Они будут показывать тебе картинки, бить током и спрашивать, кто ты. Если ты начнешь плакать и признаваться — они удвоят дозу. Они хотят «сломать» твой код. ​— Но что мне делать? — всхлипнул Уилл, вжимаясь в подушку. — Я не могу врать, когда... когда так больно. ​— Придется, — отрезал Майк. — Это твоя единственная маскировка. ​Лукас сделал шаг вперед, его недоверие постепенно сменялось сухой логикой выживания. — Значит, план такой: ты должен стать их идеальным проектом, Уилл. Ты должен врать им в лицо. Говорить, что всё, что сказал отец — это ошибка. Что ты просто был напуган, что ты «исправился». ​— Ты должен кричать, что ты ненавидишь то, в чем тебя обвиняют, — добавил Дастин, его голос дрожал от отвращения к собственным словам. — Ты должен говорить им то, что они хотят услышать. «Я нормальный», «Мой отец был не прав», «Я гей? Нет, это бред». ​Майк жестко усмехнулся, глядя в пустоту коридора. — Будь актером, Уилл. Самым лучшим актером в их жизни. Когда пойдет ток — кричи не от боли, а от «осознания ошибки». Дай им почувствовать себя победителями. Как только доктор решит, что он тебя «вылечил», он ослабит поводок. ​Уилл смотрел на них троих. Лукас, который всегда учил его стоять прямо. Дастин, который учил его мечтать. И Майк... который учил его врать, чтобы остаться живым. ​— Это будет мерзко, — прошептал Уилл. — Я буду чувствовать себя так, будто предаю самого себя. ​— Ты не предаешь себя, — Майк на мгновение сжал его ладонь, и его пальцы оказались неожиданно горячими. — Ты строишь стену. Внутри этой стены ты останешься прежним. Снаружи — ты будешь тем, кого они хотят видеть. Это война, Уилл. А на войне честных убивают первыми. ​Лукас посмотрел на Майка с неохотным уважением. Он всё еще не доверял ему, но видел, что Майк понимает устройство этого ада гораздо глубже них. ​— Завтра утром, — Лукас положил руку на плечо Уилла. — Мы будем в столовой. Мы будем смотреть. Мы будем знать правду, что бы ты там ни кричал в кабинете. Помни об этом. ​Майк встал, его тень накрыла всю кровать. — Тренируйся в голове прямо сейчас, Уилл. Повторяй их ложь, пока она не станет звучать как истина. И не смей сдаваться. Если ты сдашься — я сам тебя придушу, чтобы ты не достался им. ​С этими словами Майк так же бесшумно, как и вошел, растворился в темноте коридора. В палате воцарилась тяжелая тишина. Уилл закрыл глаза, и первое, что он произнес про себя, была ложь, которая должна была спасти ему жизнь: «Я не такой. Я нормальный. Мой отец не прав». ​Но сердце в груди билось совсем в другом ритме. После того как тень Майка растворилась в дверном проёме, в палате воцарилась тишина, которая была тяжелее любого крика. Никто не шевелился. Каждый из них лежал, уставившись в серый потолок, по которому ползали блики от фонарей во дворе. ​Дастин то то и дело прерывисто вздыхал, сжимая в руках край простыни. Лукас лежал неподвижно, как статуя, но Уилл слышал, как скрипят его зубы. Каждый из них вел свою внутреннюю войну, пытаясь осознать, что завтра их друга поведут на бойню, а они будут вынуждены просто смотреть. ​Сам Уилл чувствовал себя так, будто его уже выпотрошили. Он повторял про себя слова, которые вложил в него Майк, как проклятую молитву. Они ощущались как яд на языке. «Я не такой. Мой отец прав. Я просто болен». Каждое слово отзывалось тошнотой, но он знал: если он не произнесет их завтра достаточно убедительно, стены этой комнаты станут его могилой. ​Сон не пришел. Утро ворвалось в палату вместе с лязгом засовов и ледяным сквозняком. ​— Подъём, уроды! — дверь распахнулась так сильно, что ударилась о стену. ​В палату зашли Миллер и Джексон. Они не были в духе. Миллер сразу направился к кровати Уилла. Он не стал ждать, пока мальчик встанет — он просто схватил его за шкирку и одним рывком сбросил на пол. Уилл охнул, больно ударившись локтем о ножку кровати. ​— Эй! Полегче с ним! — вскочил Дастин, забыв о правилах безопасности. ​Джексон тут же оказался рядом и наотмашь ударил Дастина по лицу, отбросив его обратно на койку. — Рот закрой, если не хочешь составить ему компанию. ​Лукас вскочил, его глаза горели яростью, но он заставил себя замереть, видя, как Миллер перехватил Уилла за волосы, заставляя его поднять голову. ​— Ну что, неженка, готов к исцелению? — Миллер грубо развернул Уилла к себе и с силой влепил ему пощёчину. Звук удара был сухим и коротким, как выстрел. Уилл почувствовал, как во рту разливается вкус крови — он прикусил губу. — Доктор ждет. Говорит, твой папаша хорошо доплатил за особый подход. ​— Оставьте его... — прохрипел Дастин, едва держась на ногах. ​— А ну шагай! — Миллер толкнул его в спину так сильно, что Уилл врезался в дверной косяк. ​Надзиратели вытолкали Уилла в коридор, оставив Дастина и Лукаса в палате. Джексон обернулся на пороге, поигрывая дубинкой. — А вы двое — на завтрак. И не дай бог я увижу, что вы хотя бы переглядываетесь. Сегодня день послушания. ​Когда дверь захлопнулась и шаги в коридоре начали стихать, Дастин сел на кровати, вытирая кровь с разбитой губы. — Лукас... они же его там уничтожат... ​Лукас не ответил. Он подошел к окну и с силой ударил кулаком в стену рядом с решеткой. — Он должен справиться, — прошептал он, и его голос сорвался. — Он должен врать так, как никогда в жизни. Иначе мы его больше не увидим. ​Тем временем Уилла вели в другое крыло — туда, где стены были обиты мягким материалом, а запах медикаментов становился невыносимым. Миллер грубо заталкивал его в кабинет, где уже ждал доктор. На столе лежали какие-то провода, а рядом стоял аппарат, который тихо и зловеще гудел, предвкушая свою работу. ​Уилл посмотрел на аппарат, и в его голове снова всплыл голос Майка: «Будь актером, Уилл. Самым лучшим актером в их жизни». ​— Ну что, Уилл, — доктор улыбнулся, надевая резиновые перчатки. — Начнем выжигать из тебя твои заблуждения? Доктор кивнул санитарам, и те, словно по команде, схватили Уилла, швыряя его на кушетку. Она была ледяной, обтянутой жестким клеенчатым материалом. Миллер навалился всем весом, придавливая грудную клетку Уилла к поверхности, пока Джексон затягивал кожаные ремни на запястьях и лодыжках. Ремни врезались в кожу так сильно, что кисти мгновенно начали неметь. ​— Начнем с основы, — вкрадчиво произнес доктор, доставая из металлического лотка длинные, тонкие иглы. — Твоя проблема, Уилл, в неправильных связях в мозгу. Ты чувствуешь влечение там, где должен чувствовать отвращение. Мы это перенастроим. ​Он не стал использовать ток сразу. Вместо этого он поднес к лицу Уилла флакон с едким аммиачным раствором, заставляя его вдыхать пары, от которых легкие словно обожгло огнем. ​— Вкалывайте, — приказал доктор. ​Джексон вогнал иглу шприца Уиллу в плечо. Это не было успокоительное. Через минуту по венам разлился жидкий пожар. Уилла начало бить в конвульсиях, но ремни держали мертво. Желудок скрутило спазмом, к горлу подступила желчь, а в глазах поплыли кровавые пятна. ​— Это твоя «болезнь» выходит наружу, — шептал доктор, склонившись над ним. — Каждый раз, когда ты подумаешь о парне, твоё тело будет разрываться от этой боли. ​Миллер, ухмыляясь, взял с полки тяжелый резиновый жгут и начал методично, с оттяжкой бить Уилла по подошвам босых ног. Это была изощренная пытка: на теле не оставалось синяков, которые могли бы заметить комиссии, но боль была такой, будто кости в ступнях превращались в крошево. ​Уилл выл, кусая губы до мяса, пока рот не наполнился густой, соленой кровью. Он пытался вспомнить план, пытался выстроить ту самую стену, о которой шептали в темноте, но боль была слишком громкой. Она заполняла всё пространство, вытесняя мысли. ​— Ну же, Уилл, признайся, — доктор надавил пальцем на его висок. — Ты ведь понимаешь теперь, что ты — ошибка? Что то, что ты чувствуешь к мужчинам — это гниль? ​Уилл всхлипнул, захлебываясь собственным криком. — Да... да... — прохрипел он, когда Джексон снова ударил его жгутом. — Я болен... Пожалуйста... остановитесь... Я ненавижу это... Я ненавижу себя! ​— Еще раз, — холодно потребовал врач. — Громче. Чтобы ты сам в это поверил. ​— Я не такой! — закричал Уилл, срывая голос. — Это была ошибка! Мой отец прав... я урод... помогите мне! ​Пытка продолжалась еще два часа. Его окунали головой в ледяную воду, пока он не начинал захлебываться, а затем снова кололи препараты, вызывающие дикую тошноту и судороги. Когда его наконец отстегнули, он не смог даже сползти с кушетки. Его тело превратилось в один сплошной очаг боли. ​Миллер и Джексон подхватили его под мышки, как тряпичную куклу, и поволокли по коридору. Ноги Уилла безжизненно волочились по линолеуму, оставляя влажные следы. ​Когда дверь палаты распахнулась, Дастин и Лукас подскочили со своих мест. Санитары швырнули Уилла на кровать. ​— Отдыхай, «исцеленный», — хохотнул Миллер, вытирая пот со лба. — Завтра продолжим курс. ​Дверь захлопнулась. В палате стало оглушительно тихо. Дастин подбежал к кровати, его руки дрожали. — Уилл? Уилл, посмотри на меня! ​Но Уилл не двигался. Он лежал на боку, свернувшись в позе эмбриона. Его взгляд был устремлен в одну точку на стене — абсолютно пустой, остекленевший взгляд человека, из которого выжгли всё живое. Он не реагировал на прикосновения, не слышал всхлипов Дастина. ​Стена, которую он должен был построить, рухнула, и под её обломками была лишь серая, мертвая пустота. Лукас и Дастин замерли у кровати, боясь даже коснуться Уилла. Он выглядел так, будто его тело вернулось в палату, а душа осталась там, в кабинете за железной дверью. Его кожа приобрела землистый оттенок, а дыхание было настолько слабым, что простыня на его груди едва колыхалась. ​— Они его убили, — прошептал Дастин, закрывая рот ладонью, чтобы не закричать. — Лукас, посмотри на его глаза. Там ничего нет. ​Лукас стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Ярость и вина боролись в нем. — Это Майк... Это его дурацкий совет. «Будь актером», «ври им». Уилл пытался, и посмотри, что они с ним сделали! Он не актер, Дастин! Он просто мальчик, который любит рисовать, а они... они выжгли его. ​Весь остаток дня прошел в удушливом ожидании. Дастин пытался поить Уилла водой, поднося стакан к его губам, но вода просто стекала по подбородку. Уилл не моргал. Он не издал ни звука, даже когда санитар Миллер зашел проверить палату и с издевкой пихнул его ногой в плечо. ​Когда наступила ночь, клиника погрузилась в зловещий гул вентиляции. Лукас сидел на своей койке, глядя в темноту коридора. Его недоверие к Майку достигло предела. ​— Если он придет сюда сегодня, я его придушу, — глухо произнес Лукас. ​Словно в ответ на его слова, в дверном проеме возник силуэт. Майк вошел бесшумно, его движения были резкими, напряженными. Он сразу направился к Уиллу, игнорируя Лукаса, который вскочил на ноги. ​— Уйди от него, — прошипел Лукас, преграждая ему путь. — Твой план сработал «отлично». Посмотри на него! Он овощ! Ты обещал, что это поможет, а теперь он даже не знает, кто мы такие. ​Майк наконец поднял глаза на Лукаса. В его взгляде не было вины — только ледяная, концентрированная решимость. — Я говорил, что будет больно. Я не говорил, что будет легко. Отойди, Лукас. Сейчас не время для твоей гордости. ​— Ты его подставил! — Лукас толкнул Майка в грудь. — Ты знал, что они сделают. Ты специально его послал туда, чтобы проверить, сколько он выдержит? ​Майк схватил Лукаса за грудки и встряхнул его с неожиданной силой. — Если бы он не врал, его бы уже не было в этой палате! Его бы увезли в операционную на лоботомию. Да, ему плохо. Его мозг в шоке. Но он жив. А теперь помолчи и дай мне попробовать его вернуть. ​Дастин, дрожа, подошел ближе: — Ты можешь его вернуть? ​Майк ничего не ответил. Он сел на пол рядом с кроватью Уилла, так, чтобы их лица были на одном уровне. Он не касался его, зная, что любое прикосновение сейчас может вызвать у Уилла приступ боли или паники. ​— Уилл, — позвал Майк. Его голос изменился. Он больше не был сухим или жестким. В нем появилась какая-то странная, вибрирующая нота. — Уилл, слушай мой голос. Не смотри на стены. Не смотри на лампы. Слушай только меня. ​Уилл не шелохнулся. ​— Помнишь окно на третьем этаже? — продолжал Майк, почти шепотом. — Там за забором есть дерево. Большое, старое дерево. Оно стоит там уже сто лет. Ему плевать на докторов, на ремни и на таблетки. Оно просто растет. Ты должен быть как это дерево, Уилл. Уйди глубоко в корни. Там, где они не достанут тебя своим током. ​Лукас и Дастин наблюдали, затаив дыхание. Это было странное зрелище: самый пугающий пациент клиники пытался вытащить их друга из бездны словами о дереве и корнях. ​— Ты не урод, Уилл, — Майк подался чуть ближе, и в его глазах на мгновение отразился такой человеческий страх за другого, какой Дастин и Лукас никогда не видели. — То, что они называют гнилью — это твоя сила. Это то, что делает тебя живым. Не отдавай им это. Вернись обратно. Пожалуйста. ​Прошла минута, полная напряженной тишины. И вдруг, пальцы Уилла, лежавшие на простыне, едва заметно дернулись. Его зрачки, до этого расширенные и неподвижные, начали медленно фокусироваться. Он издал тихий, едва слышный всхлип, и из уголка его глаза выкатилась слеза, оставляя дорожку на бледной щеке. ​— Майк?.. — сорвалось с его губ. Это был звук сломанного инструмента, но это было слово. ​Лукас медленно опустил руки. Его ярость начала испаряться, уступая место тяжелому осознанию: Майк был единственным, кто по-настоящему понимал, через какой ад прошел Уилл.ыло слово. ​Лукас медленно опустил руки. Его ярость начала испаряться, уступая место тяжелому осознанию: Майк был единственным, кто по-настоящему понимал, через какой ад прошел Уилл.румента, но это было слово. ​Лукас медленно опустил руки. Его ярость начала испаряться, уступая место тяжелому осознанию: Майк был единственным, кто по-настоящему понимал, через какой ад прошел Уилл.ыло слово. ​Лукас медленно опустил руки. Его ярость начала испаряться, уступая место тяжелому осознанию: Майк был единственным, кто по-настоящему понимал, через какой ад прошел Уилл.