Вне зоны слышимости

​Уилл медленно перевел взгляд с Майка на Дастина и Лукаса. Его сознание возвращалось короткими, болезненными вспышками. Каждый звук, даже шепот Майка, отдавался в ушах эхом того ультразвука, которым его пытали. ​— Они... они использовали жгуты, — прохрипел Уилл, и его тело непроизвольно содрогнулось. — Доктор говорил, что я должен ненавидеть... всё, что я чувствую. ​Лукас присел на край кровати, его лицо было полно раскаяния. — Прости, Уилл. Я не должен был позволять тебе идти туда. Я думал, мы сможем это контролировать, но это... это за гранью. ​Майк резко перебил его: — Не извиняйся. Извинения делают его слабым. Сейчас ему нужна не жалость, а ярость. ​Майк снова обратился к Уиллу. Он не давал ему провалиться обратно в апатию, заставляя фокусироваться. — Слушай меня. Завтра будет второй сеанс. Если ты выйдешь к ним с таким лицом, как сейчас, они поймут, что первый раз не сработал. Ты должен выглядеть... чистым. Понимаешь? Словно они действительно выжгли из тебя «грязь». ​— Я не смогу, Майк, — Уилл закрыл глаза, из-под век снова потекли слезы. — Мои ноги... я их почти не чувствую. Они били по ступням. ​Дастин осторожно приподнял одеяло и вскрикнул, тут же зажав рот ладонью. Ступни Уилла опухли и покраснели, хотя кожа была цела. — Ублюдки, — выдохнул Дастин. — Они знают, как причинить боль, не оставляя следов для проверок. ​Майк посмотрел на ноги Уилла и сжал зубы. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то настолько темное и злое, что Дастину стало не по себе. Казалось, Майк готов был прямо сейчас выйти в коридор и разорвать Миллера голыми руками. ​— Дастин, под матрасом в моей палате есть мазь. Я украл её из лазарета неделю назад, — Майк быстро поднялся. — Лукас, ты должен караулить у двери. Если увидишь свет фонарика — подай сигнал. Уилл, сегодня мы не дадим тебе просто лежать. Мы будем говорить. Всю ночь. Ты не должен засыпать с этими образами, которые они тебе внушили. Ты должен забить голову нашими голосами. ​В ту ночь они действительно не спали. Майк вернулся с мазью, и пока они с Дастином осторожно растирали Уиллу ноги, Лукас рассказывал истории о жизни до клиники — не о родителях, а о простых вещах: о вкусе колы, о запахе осеннего леса, о том, как ощущается ветер на лице, когда едешь на велосипеде. ​Майк сидел в ногах Уилла и молчал, но его присутствие ощущалось как якорь. Иногда он вставлял короткие фразы, проверяя, слушает ли Уилл. ​— Уилл, — тихо позвал Майк под утро, когда небо за окном начало сереть. — Когда ты сегодня войдешь в тот кабинет... вспомни это тепло. Не их ток, а то, как мы сидели здесь. Сделай это своей тайной комнатой. Пусть они бьют в стены, но не пускай их внутрь. ​Уилл кивнул. Его взгляд стал чуть тверже. Он всё еще был напуган до смерти, но в нем появилось нечто новое — холодное желание обмануть тех, кто считал его сломленным. Утро наступило слишком быстро. Лязг железных засовов прорезал липкую тишину палаты, заставляя Дастина и Лукаса мгновенно вскочить. Уилл открыл глаза, и каждая мышца в его теле отозвалась тупой, изнуряющей болью. Майк исчез так же незаметно, как и появился, оставив после себя лишь слабый запах мази и холодный отпечаток на краю кровати. ​— Подъём, тридцать четвертая! Сегодня без задержек! — Миллер зашел в палату, лениво похлопывая дубинкой по ладони. ​Ребята быстро, почти механически, оделись. Уилл с трудом натянул ботинки на распухшие ступни, закусывая губу до белых пятен, чтобы не издать ни звука. Они вышли в коридор и влились в серый поток пациентов. ​В столовой стоял привычный шум. Уилл сидел за столом, уставившись в свою миску.Дастин и Лукас сидели по бокам, создавая своего рода живой щит, но даже они не могли защитить его от взгляда надзирателей. — Байерс! — голос Миллера полоснул по нервам. — Хватит размазывать кашу. Вставай, у тебя сегодня сеанс «мозгоправства». ​Дастин дернулся, но Лукас незаметно сжал его колено под столом: не высовывайся. Уилл медленно поднялся. Как только он вышел из-за стола, Миллер, проходя мимо, словно невзначай, нанес резкий удар локтем ему под дых. Уилл охнул, сложившись пополам, и тут же почувствовал, как его грубо хватают за шиворот. ​— Не заставляй доктора ждать, принцесса, — прошипел надзиратель. ​Его привели в кабинет, который выглядел обманчиво уютно. За столом сидел человек по фамилии Оуэнс. У него были добрые глаза, но руки дрожали, когда он перекладывал бумаги — он был таким же заложником системы, как и пациенты, просто в чистом халате. ​— Присаживайся, Уилл, — Оуэнс указал на стул. — Я... я слышал о вчерашнем. Мне жаль, что методы доктора Бреннера такие радикальные. Но мы здесь, чтобы поговорить о другом. О том, что привело тебя сюда. ​Уилл молчал, глядя на свои руки, которые всё еще мелко дрожали. Оуэнс поправил очки и внимательно посмотрел на Уилла. В кабинете было тихо, но эта тишина казалась Уиллу натянутой струной. Он чувствовал, что за каждым его словом следят — если не сам психолог, то те, кто потом будут читать протокол сеанса. ​— Давай поговорим о том, что написал твой отец, — Оуэнс придвинул к себе папку. — Он утверждает, что твоё «бегство от реальности» началось с того, что ты стал проявлять нездоровый интерес к мальчикам. Он пишет, что видел, как ты смотрел на сверстников... не так, как положено. Он убежден, что твои рисунки и твои странные фантазии — это лишь прикрытие для твоей «испорченности». ​Уилл сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове эхом отозвались слова Майка: «Будь актером». ​— Мой отец ошибается, — твердо произнес Уилл, глядя прямо в глаза Оуэнсу. — Он всегда видел то, что хотел видеть. ​— Уилл, мне ты можешь сказать правду, — Оуэнс понизил голос до шепота. — Я здесь для того, чтобы помочь тебе избежать того, что случилось вчера в кабинете Бреннера. Если мы найдем причину твоих чувств, мы сможем... ​— Нет никакой причины, — перебил его Уилл, и в его голосе прозвучал холод, которого он сам от себя не ожидал. — Потому что нет никаких чувств. Мой отец ненавидит меня за то, что я слабее его. За то, что я рисую, а не играю в футбол. Он придумал всю эту историю с «неправильностью», чтобы у него был повод сдать меня сюда. Ему было стыдно, что его сын — «девчонка», и он решил наклеить на меня ярлык гея, чтобы оправдать свою ненависть. ​Оуэнс замер, удивленный такой резкой переменой в поведении мальчика. — То есть ты утверждаешь, что Лонни Байерс лжет? Что у тебя никогда не было подобных мыслей или влечений? ​— Никогда, — соврал Уилл, и внутри него всё сжалось от этой лжи, но он продолжал играть. — Я просто люблю рисовать. Я чувствительный, да. Но я не болен тем, о чем он говорит. Это всё его фантазии. Он хотел сломать меня, и у него получилось. Теперь я здесь. ​Психолог долго смотрел на него, пытаясь пробиться сквозь эту стену. Он видел перед собой затравленного ребенка, который защищается единственным доступным способом. ​— Твой отец привел примеры, Уилл. Твои рисунки, где ты изображаешь своих друзей... там слишком много эмоций. Слишком много привязанности. ​— Это просто дружба! — почти выкрикнул Уилл, имитируя искреннее возмущение. — Разве дружить — это преступление? Если мой отец не умеет любить людей, это не значит, что я болен. Пожалуйста, напишите в своем отчете, что он всё выдумал. Я хочу быть нормальным. Я есть нормальный! ​Оуэнс медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Он не знал, верить Уиллу или нет, но он видел, что мальчик выбрал свою линию обороны и не отступит. ​— Хорошо, Уилл. Если это твоя позиция... я зафиксирую, что ты категорически отрицаешь наличие любых девиантных наклонностей. Но помни: Бреннер не так доверчив, как я. Если он заподозрит, что ты лжешь, сеансы «очищения» станут ежедневными. ​Когда Миллер зашел, чтобы забрать Уилла, он увидел, что мальчик сидит с высоко поднятой головой, хотя его губа всё еще кровоточила после утреннего удара. ​— Ну что, закончили свои сказки? — пробасил надзиратель, хватая Уилла за плечо. ​Уилл молча встал. Он не смотрел на Оуэнса. Он шел по коридору, чувствуя, как внутри него выжженная пустота заполняется горьким триумфом. Он не доверил свою тайну даже «доброму» врачу. Он сохранил её для себя. ​В рекреации Дастин и Лукас бросились к нему, как только Миллер отошел. — Что он спрашивал? Что ты сказал? — зашептал Дастин. ​Уилл посмотрел на них, и в его глазах блеснул холодный огонек, который он перенял у Майка. — Я сказал ему то, что они хотели услышать. Я сказал, что мой отец — лжец. ​Лукас кивнул, понимая, какую цену Уилл платит за эти слова. Теперь им всем предстояло играть в эту игру до самого конца. После этого тяжелого разговора в рекреации время словно застыло в густом, мутном киселе. Миллер не ушел, он остался стоять у дверей, лениво покручивая связку ключей, поэтому ребятам пришлось разойтись по разным углам, чтобы не вызывать подозрений. ​Дастин и Лукас делали вид, что рассматривают старый, потрепанный журнал, но на самом деле они не отрывали глаз от Уилла. Тот сидел на жестком стуле, уставившись в стену. Его пальцы нервно перебирали край серой больничной рубашки. Внутри него всё еще дрожало эхо собственной лжи. Ему казалось, что, отрекшись от себя перед Оуэнсом, он совершил какое-то предательство, но холодный взгляд Майка, который он мысленно вызывал в памяти, заставлял его верить — это единственный путь. ​Так прошло два часа. Тишину нарушали только шаги надзирателей и приглушенный кашель кого-то из пациентов в углу. Наконец, динамик под потолком прохрипел сигнал к ужину. ​— В очередь, стадо! — рявкнул Миллер. ​В столовой они успели занять свой привычный стол. К ним тут же подсел Гарри — парень с лихорадочным блеском в глазах. Он был здесь дольше всех и знал все коридорные сплетни. ​— Слышали? — прошептал Гарри, наклоняясь так низко к столу, что его нос чуть не коснулся баланды в тарелке. — Сегодня ночью в шестом блоке готовят процедуру «Чистого сознания». ​Уилл замер. Слово «чистое» в этом месте звучало как смертный приговор. ​— Что это за процедура? — тихо спросил Лукас, озираясь на санитаров. ​— Химическая перезагрузка, — Гарри нервно дернул плечом. — Говорят, они вводят состав, который стирает «неправильные» привязанности. Ты выходишь оттуда послушным, как щенок. Никаких лишних мыслей, никаких чувств. Пустая голова. Я слышал, Бреннер недоволен чьим-то прогрессом и хочет освободить место для новых. ​Уилл почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он непроизвольно взглянул на свои руки. ​— Это из-за меня, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Из-за того, что я сказал Оуэнсу... они проверят мои слова и решат, что я лгу. Они захотят сделать мое сознание «чистым». ​Миллер, проходивший мимо с подносом, внезапно остановился за спиной Гарри. Его тяжелая рука легла парню на затылок, почти вжимая его лицо в кашу. ​— Разболтался, Гарри? — Миллер скалился, глядя на Уилла. — Не переживай, Байерс. Для тебя у нас другие планы. Пока что. А вот нашему другу Гарри пора на свидание с доктором. ​Гарри побледнел до синевы. Его челюсть задрожала, но он не издал ни звука, когда Миллер рывком поднял его и поволок к выходу. Столовая погрузилась в мертвую тишину. Было слышно только, как ботинки Гарри шаркают по линолеуму. ​Когда дверь за ними захлопнулась, Дастин схватил Уилла за руку под столом. ​— Уилл, посмотри на меня, — зашептал Дастин. — Это не ты. Слышишь? Тебя не заберут. ​— Откуда ты знаешь? — Уилл поднял на него глаза, полные слез. — Отец хочет, чтобы я перестал быть собой. Эта процедура — именно то, за чем он меня сюда привез. Чтобы я перестал «чувствовать неправильно». ​— Лукас прав, — добавил Дастин, — ты сегодня у Оуэнса стоял на своем. Ты показал им, что «исцеляешься». Им нет смысла тратить на тебя препараты, пока они думают, что ты ломаешься сам. Это Гарри... он всё время плакал и звал мать. Он был для них «шумом». А ты — ты стал тихим. Тихих они не трогают сразу. ​— Мы будем рядом всю ночь, — твердо сказал Лукас. — Если они придут за тобой, мы не дадим им сделать это без боя. Мы устроим такой шум, что весь корпус проснется. ​Уилл кивнул, но его взгляд всё равно оставался пустым. Он видел, как увели Гарри, и понимал: в этой больнице «чистое сознание» — это просто еще один способ убить человека, оставив его тело дышать. Когда ужин закончился, санитары загнали всех обратно в палаты. Гул захлопывающихся дверей разнесся по коридору как серия выстрелов. Уилл, Дастин и Лукас оказались в своей комнате. Дастин сразу прижался ухом к двери, а Лукас начал лихорадочно выхаживать от окна к стене. ​— Нам нужно сесть и успокоиться, — голос Лукаса дрожал, хотя он изо всех сил старался звучать как лидер. Он прислонился спиной к двери, прислушиваясь к удаляющимся шагам охраны. ​— Успокоиться? — Дастин сорвался на высокий, болезненный шепот. — Ты видел лицо Миллера? Он смотрел на Гарри так, будто тот уже вещь. А потом он посмотрел на Уилла. Уилл, он буквально пообещал тебе «другие планы»! ​Уилл обхватил себя руками, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает все тело. Он сел на край кровати, глядя на свои босые ноги. — Я не смогу просто уснуть, — прошептал он. — Каждый раз, когда я буду закрывать глаза, я буду видеть ту желтую кашу и руку Миллера на затылке Гарри. Мы сидим здесь, в четырех стенах, пока его... его стирают. Если я не увижу, что это такое, я сойду с ума от ожиданий. Я должен знать, что они сделают со мной. ​— Ты с ума сошел? — Дастин округлил глаза. — Нас поймают раньше, чем мы дойдем до поворота! ​— Нет, если мы будем осторожны, — Лукас уже проверял засов на двери, который они подпилили. — Мы должны знать врага в лицо. Если Гарри вернется другим, мы должны понимать, против чего строим стены. ​Они выскользнули в коридор. Сердце Уилла колотилось так сильно, что казалось, его слышно на весь этаж. Они едва дошли до развилки к медицинскому блоку, когда из густой тени проема выступила высокая фигура. ​— Назад. Живо, — голос Майка прозвучал как приговор. ​Уилл вскрикнул, но Дастин вовремя зажал ему рот. Майк стоял перед ними, преграждая путь. В темноте его лицо казалось высеченным из камня. ​— Вы что, самоубийцы? — Майк сделал шаг вперед. — Если вас застукают в этом крыле ночью, процедура «Чистого сознания» покажется вам подарком. Вас спишут как «склонных к побегу» и запрут в карцере на недели. Уилл, особенно ты. Бреннер ждет любой ошибки, чтобы обосновать твою изоляцию. ​— Майк, пожалуйста, пропусти нас, — Лукас подошел почти вплотную. — Мы будем тише воды. Мы просто должны увидеть. ​— Нет, — отрезал Майк. — Это не игра. Уходите. ​— Майк, мы не уйдем! — прошептал Уилл, его голос дрожал, но он не отвел взгляда. — Пожалуйста. Если ты нас не пустишь, мы пойдем сами, когда ты уйдешь. Мы заблудимся, попадемся... но мы пойдем. Нам нужно знать правду. ​Дастин закивал: — Мы будем дышать через раз, клянусь. Никто не узнает, что мы выходили. Просто помоги нам. ​Майк долго смотрел на Уилла. В его взгляде боролись гнев и какая-то странная, мрачная забота. Он понимал: эти трое не отступят, и без его помощи их точно поймают через минуту. ​— Ладно, — выдохнул он сквозь зубы. — Но только потому, что если вас поймают, они придут и в мою палату с вопросами. Слушайте внимательно: я знаю здесь каждый угол не потому, что мне скучно. Я следил за ними месяцами. Я знаю, что в 2:15 Джексон уходит курить к черному ходу, а Миллер засыпает у мониторов. У нас есть ровно семь минут, чтобы пройти через прачечную в вентиляционный узел над операционной. ​Ребята переглянулись. Они и не подозревали, что Майк ведет такую масштабную слежку за распорядком клиники. ​— Идите след в след, — приказал Майк. — Наступите на скрипучую плитку — я вас здесь и оставлю. ​Он вел их через технические коридоры, пахнущие хлоркой. Наконец они достигли смотрового окна, выходившего в операционную сверху. Майк жестом приказал им лечь на живот и едва выглянуть за край. ​Внизу, под ослепительно белыми лампами, лежал Гарри. Его голова была зафиксирована металлическим обручем. Доктор Бреннер стоял рядом, держа в руках длинную иглу с мутно-желтой жидкостью. ​— Начинаем введение, — раздался холодный голос доктора. ​Уилл зажмурился, когда игла вошла в основание черепа Гарри. Тело парня выгнулось, но он не издал ни звука — его челюсти были крепко сжаты фиксатором. ​— Смотри, Уилл, — прошептал Майк ему на самое ухо, и от его дыхания по коже побежали мурашки. — Смотри и запоминай. Это то, что они называют «исцелением». Это то, что они хотят сделать с тобой. ​Уилл смотрел, как лицо Гарри из искаженного ужасом превращается в абсолютно гладкую, пустую маску. Страх исчез, но вместе с ним исчезла и жизнь. ​— Уходим, — скомандовал Майк. — У нас осталось три минуты до возвращения Джексона. Они двигались по техническому коридору в полной темноте, ориентируясь только на едва слышный шелест шагов Майка впереди. У Уилла перед глазами все еще стояло лицо Гарри — пустое, как выстиранная простыня. Страх сковал его мышцы, заставляя ноги заплетаться. ​— Быстрее, — одними губами выдохнул Майк, когда они поравнялись с тяжелой дверью прачечной. ​Внезапно в конце коридора, за поворотом, раздался тяжелый лязг металла и звук поворачиваемого ключа. Ребята замерли. Это был не Миллер — походка была более грузной и неритмичной. ​— Джексон, — прошипел Майк, мгновенно вжимаясь в нишу за мусоропроводом. — Он вернулся раньше. ​Шаги приближались. Свет фонарика замелькал по стенам, разрезая темноту длинными белыми полосами. Уилл почувствовал, как Дастин, стоящий рядом, начал мелко дрожать. Сердце Уилла колотилось так сильно, что ему казалось — этот звук заполнил весь коридор. ​— Сюда, живо! — Майк схватил Уилла за шиворот и буквально втащил в узкую щель между стеной и огромным баком для грязного белья. Дастин и Лукас нырнули следом, наваливаясь друг на друга. ​Места было настолько мало, что Уилл оказался прижат грудью к Майку. Он чувствовал, как бешено бьется сердце парня — Майк не был таким спокойным, каким хотел казаться. ​Свет фонарика скользнул по баку, за которым они прятались. Луч прошел в паре сантиметров от головы Лукаса. Джексон остановился совсем рядом. Было слышно, как он тяжело дышит и почесывает щетину. ​— Чертова смена... — пробормотал санитар. Раздался щелчок зажигалки, и в нос ударил резкий запах дешевого табака. ​Джексон стоял прямо за их укрытием. Уилл зажмурился, боясь даже вдохнуть. Он чувствовал, как капля пота медленно сползает по виску. В этот момент Дастин не выдержал — его колено соскользнуло с железного обода бака, издав тихий, но отчетливый металлический скрежет. ​Джексон замер. ​— Кто здесь? — рявкнул он, и звук его голоса ударил Уилла под дых. ​Фонарик начал методично обшаривать бак. Уилл затаил дыхание, чувствуя, как рука Майка железной хваткой вцепилась в его плечо, призывая не двигаться. Свет уже почти нащупал кроссовку Дастина, торчащую из-за угла... ​Вдруг из другого конца коридора донесся грохот — как будто упала целая стопка подносов. ​— Какого черта?! — крикнул Джексон и, бросив фонарик на ходу, побежал в сторону шума. ​Майк не стал ждать. Он мгновенно выскочил из укрытия. — Бегом! У нас есть секунд тридцать! ​Они неслись по коридору, не разбирая дороги, ведомые только инстинктом самосохранения. Майк буквально забросил их в палату через приоткрытую дверь и сам исчез в темноте за секунду до того, как на пост вернулся дежурный. ​Уилл упал на кровать, хватая ртом воздух. Его легкие горели. Дастин и Лукас рухнули на свои койки, не в силах даже пошевелиться. ​— Это было... слишком близко, — прохрипел Дастин через минуту, вытирая лицо краем простыни. — Если бы не тот грохот... ​— Это Майк, — тихо сказал Лукас, садясь на кровати. — Он что-то бросил или подстроил. Он вытащил нас. ​Уилл смотрел в потолок, и его трясло. Он вспомнил, как близко был Майк в том укрытии. И вспомнил иглу в руках Бреннера. Теперь он знал наверняка: в этой больнице нет спасения, кроме той лжи, которую они строят вместе. ​— Нам нужно поспать, — прошептал Уилл, накрываясь одеялом с головой. — Завтра мы должны выглядеть так, будто ничего не произошло. Ради Гарри. И ради нас самих. Ночь прошла в тяжелом, тревожном забытьи. Каждому из них снились белые коридоры и мутно-желтая жидкость в капельнице, но изнеможение взяло верх, и палата погрузилась в глухую тишину до самого рассвета. ​Утро началось непривычно. Когда засов лязгнул, ребята вздрогнули, ожидая удара или крика, но Миллер зашел в комнату молча. Он не стал сдергивать одеяла и не орал про «стадо уродов». Его взгляд был каким-то отстраненным, словно ночное дежурство вымотало и его тоже. ​— Подъем. Пять минут на сборы и в столовую, — бросил он сухим, почти бесцветным тоном и вышел, даже не замахнувшись дубинкой на Дастина. ​Ребята переглянулись. Эта внезапная «нормальность» пугала не меньше, чем агрессия. Они быстро оделись и пошли в общий поток. Коридоры клиники сегодня казались светлее из-за утреннего солнца, пробивавшегося сквозь высоко расположенные окна, но для Уилла этот свет был обманчивым. ​В столовой они заняли свой стол. Перед ними стояли те же миски с безвкусной кашей, но сегодня никто не притрагивался к еде. Они сидели, тесно сдвинув головы, имитируя обычный завтрак. ​— Вы видели, как он это сделал? — шепнул Дастин, помешивая ложкой серую массу. — Тот шум в коридоре... Если бы не Майк, Джексон бы нас точно вытряхнул из-за того бака. ​Лукас хмуро кивнул, озираясь по сторонам. — Да, это было технично. Но всё равно... он слишком много знает об этом месте. Как будто он часть этой системы, просто играет в свою игру. Откуда у него ключи? Откуда он знает время смен? ​Уилл, который до этого молча смотрел в одну точку, наконец поднял голову. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд был на удивление ясным. ​— Хватит, Лукас, — тихо, но твердо произнес Уилл. — Вы видели его глаза, когда мы были там? Он боялся не меньше нашего. Его сердце колотилось так, что я чувствовал это через куртку. ​Дастин замер, прислушиваясь. ​— Майк хороший, — продолжал Уилл, и в его голосе появилась несвойственная ему уверенность. — Он рисковал собой ради нас. Он мог просто прогнать нас обратно в палату или сдать санитарам, чтобы выслужиться, но он повел нас туда. Он показал нам правду, чтобы мы не строили иллюзий. Вы до сих пор ему не доверяете, хотя он буквально вытащил нас из лап Джексона. ​Лукас опустил глаза, нервно крутя в руках кусок черствого хлеба. — Я не говорю, что он враг, Уилл. Я просто... я боюсь ошибиться. Здесь опасно верить кому-то на слово. ​— Он не просит верить на слово, — отрезал Уилл. — Он действует. Если бы не он, Гарри сейчас был бы не единственным, чье сознание решили «почистить». Он защищает нас. И если мы не будем держаться его, мы здесь долго не протянем. ​Дастин вздохнул и посмотрел на Уилла с уважением. — Наверное, ты прав. Он единственный, кто не боится этой системы. Он как будто... знает, как её взломать. ​— Именно, — кивнул Уилл. — И нам нужно держаться вместе. Всем четверым. ​В этот момент двери столовой открылись, и вошел очередной отряд пациентов. Уилл невольно начал искать глазами Майка, но вместо него увидел Гарри. Тот шел в сопровождении санитара, двигаясь странно ровно, словно по начерченной линии. Его лицо было абсолютно спокойным, без единой морщинки или тени страха. ​Уилл почувствовал, как внутри всё заледенело. Разговор оборвался. Они смотрели на своего знакомого, который теперь выглядел как пустая оболочка, и слова Уилла о доверии Майку приобрели еще больший вес. В этом месте выжить можно было только с тем, кто готов пойти против правил. Гарри медленно опустился за соседний стол. Он не оглядывался, не искал глазами знакомых и даже не пытался стащить лишний кусок хлеба, как делал это раньше. Он просто сидел, сложив руки на коленях, и ждал команды начать есть. ​Дастин не выдержал. Несмотря на риск, он подался вперед и негромко позвал: — Эй, Гарри! Ты как? Слышишь нас? ​Гарри медленно повернул голову. Его взгляд прошел сквозь Дастина, словно тот был сделан из стекла. В его глазах больше не было того лихорадочного блеска или нервного тика. Была только бесконечная, пугающая чистота. ​— Да, — голос Гарри был плоским и механическим. — Я слышу. Приятного аппетита, Дастин. ​Он произнес это имя так, будто читал его с этикетки, без тени узнавания или тепла. Дастин отшатнулся, его лицо исказилось от боли. Он посмотрел на Лукаса, и тот лишь молча покачал правой головой, сжимая челюсти. Гарри больше не существовало. Осталась только оболочка. ​Когда первый шок прошел и завтрак продолжился в тягучем молчании, Уилл, стараясь не смотреть в сторону Гарри, тихо спросил: — А вы?.. Вас тоже водили на такие... процедуры? ​Лукас и Дастин переглянулись. Было видно, что им тяжело об этом вспоминать. ​— В ту комнату с капельницами — нет, — ответил Лукас, понизив голос до предела. — Но нас гоняли на «сенсорную коррекцию». Это когда тебя запирают в боксе с белым шумом на несколько часов, пока ты не начинаешь забывать, как звучит твой собственный голос. Или заставляют смотреть на вспышки света, пока голова не раскалывается. ​— Но это бывает редко, — быстро добавил Дастин. — Бреннер называет это «профилактикой». Нас считают более «стабильными», чем Гарри. Или чем тебя... сейчас. ​— А психологи? — Уилл вспомнил свой разговор с Оуэнсом. — Вы тоже к ним ходите? ​— Два раза в неделю, — кивнул Лукас. — Стабильно. Вторник и четверг. У нас другой врач, не Оуэнс. Она... холодная. Просто задает вопросы и записывает всё в блокнот. Проверяет, не появились ли у нас «вредные мысли». Тебе тоже назначат такой график. Это их способ держать нас на поводке. Они думают, что если мы будем говорить дважды в неделю, мы не сможем ничего скрыть. ​— Но они ошибаются, — прошептал Уилл, вспоминая Майка. — Они видят только то, что мы им позволяем. ​В этот момент Уилл почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел Майка. Тот стоял у раздачи, держа поднос. Майк не подошел, не кивнул, но на секунду он задержал взгляд на Уилле, а затем едва заметно коснулся пальцами своего виска — жест, который мог означать «береги голову» или «я всё помню». ​Этот мимолетный контакт подействовал на Уилла сильнее, чем любое успокоительное. Он понял, что, несмотря на ужас с Гарри, он не один. У них есть система. У них есть график. И у них есть Майк, который знает эту клинику лучше, чем сами врачи. ​— Мы справимся, — сказал Уилл друзьям, впервые сам начиная есть свою кашу. — Если мы будем ходить к психологам и говорить им правду, завернутую в ложь, они нас не тронут. Мы будем идеальными пациентами. До тех пор, пока не найдем выход. После завтрака по столовой разнесся резкий, дребезжащий звонок. Миллер, стоя у дверей, лениво махнул рукой в сторону выхода во внутренний двор. ​— На выход, подышите, пока я добрый! Тридцать минут, и чтобы без драк. ​Для обитателей этого ада «прогулка» была единственной легальной возможностью увидеть небо, пусть и в клеточку от натянутой сверху стальной сетки. Внутренний дворик представлял собой небольшой прямоугольник, зажатый между серыми бетонными стенами, с парой облезлых скамеек и вытоптанным клочком травы посередине. ​Уилл, Дастин и Лукас сразу отошли в самый дальний угол, к стене, где солнце припекало чуть сильнее. Они уселись прямо на бетонный выступ, подставив лица прохладному утреннему ветру. Воздух здесь не пах хлоркой или лекарствами, и это казалось настоящим блаженством. ​— Давайте просто... не будем о них, — тихо сказал Уилл, закрывая глаза. — Хотя бы сейчас. Расскажите что-нибудь. Не про Гарри, не про Бреннера. Просто что-нибудь хорошее. ​Дастин поерзал, пытаясь устроиться поудобнее, и на его лице впервые за долгое время появилась слабая улыбка. ​— В моем родном городе, — начал он, глядя куда-то вдаль, за колючую проволоку, — был такой старый заброшенный кинотеатр. Мы с ребятами пробирались туда через заднюю дверь. Там пахло старой попкорновой пылью и бархатом. Мы находили катушки с пленкой и просто смотрели их на белой стене. Однажды мы нашли мультики тридцатых годов. Они были такими глупыми, но мы смеялись до икоты. ​Лукас хмыкнул, подхватывая настроение. — А у нас в округе была огромная свалка старых машин. Мы с сестрой строили там «звездолеты» из ржавых кузовов. Сидели внутри какого-нибудь разбитого «Кадиллака», представляли, что летим к Сатурну. Там было так тихо... только ветер свистел в разбитых стеклах. Я иногда думаю, что если бы я мог сейчас оказаться где угодно, я бы просто залез в ту машину и нажал на газ, даже если бы она не сдвинулась с места. ​Уилл слушал их, и в его воображении начали рождаться образы. Он видел заброшенный кинотеатр Дастина и «звездолеты» Лукаса. Это было так далеко отсюда, так нереально. ​— Я бы хотел нарисовать это, — прошептал Уилл. — Не тени и монстров, а вас в том кинотеатре. Или на свалке. С яркими красками, чтобы всё светилось. ​— Ты обязательно это нарисуешь, — твердо сказал Лукас. — Когда мы выберемся. Мы купим тебе самые лучшие кисти и целую гору холстов. ​Они сидели так некоторое время, погруженные в свои мечты, стараясь игнорировать других пациентов, которые бесцельно бродили по кругу, и Гарри, который сидел на скамейке неподвижно, как мраморная статуя. ​— А Майк? — вдруг спросил Дастин, оглядываясь. — Как думаете, что он представляет, когда закрывает глаза? ​Уилл посмотрел на противоположную сторону двора. Майк стоял один, прислонившись к стене в тени. Он не разговаривал ни с кем, его взгляд был направлен на верхушки деревьев, видневшиеся за забором. ​— Наверное, он представляет свободу, — тихо ответил Уилл. — Но не ту, где можно сидеть в кинотеатре. А ту, где не нужно постоянно сражаться. ​На мгновение Уиллу показалось, что Майк почувствовал его взгляд. Тот медленно повернул голову, и их глаза встретились. В этом коротком безмолвном контакте было больше понимания, чем во всех словах, сказанных за утро. Уилл почувствовал, как тепло разливается по груди — странное, забытое чувство безопасности посреди кошмара. Прогулка закончилась так же внезапно, как и началась. Резкий свисток Миллера заставил всех вздрогнуть и потянуться к тяжелым дверям корпуса. Свежий воздух остался позади, сменяясь привычным запахом медикаментов и застоявшейся пыли. ​Ребята шли в середине толпы, стараясь держаться плечом к плечу. Но стоило им пересечь порог и оказаться в главном вестибюле, как путь им преградил доктор Оуэнс. Он выглядел взволнованным: галстук чуть съехал набок, а в руках он сжимал какую-то папку. ​— Уилл! — окликнул он, и голос его эхом отразился от высокого потолка. ​Толпа пациентов обтекала их, как вода камни. Санитар Джексон, стоявший неподалеку, подозрительно прищурился, но Оуэнс властным жестом велел ему не вмешиваться. ​— Уилл, мне нужно уточнить пару моментов по утреннему протоколу, — сказал доктор, подходя ближе. Он заметил, как Дастин и Лукас напряглись, готовые защищать друга. — Всё в порядке, ребята. Это не займет много времени. Вы можете подождать его на лестнице в конце коридора. Я верну его вам через пять минут. ​Лукас вопросительно взглянул на Уилла. Тот едва заметно кивнул, показывая, что всё под контролем. Друзья неохотно побрели к широкой бетонной лестнице, то и дело оглядываясь. ​Оуэнс отвел Уилла в сторону, за массивную колонну, где их не могли видеть ни камеры, ни санитары. Он тяжело вздохнул и посмотрел на мальчика сверху вниз. ​— Уилл, послушай меня внимательно, — зашептал он, и в его голосе не было привычной профессиональной холодности. — Бреннер просмотрел запись нашего утреннего сеанса. Он... он не поверил твоим словам. Он считает, что ты слишком быстро «сменил пластинку». ​Уилл почувствовал, как сердце пропустило удар. — Но я говорил то, что он хотел услышать! Я сказал, что отец прав! ​— Именно это его и насторожило, — Оуэнс нервно оглянулся. — Бреннер — хищник, Уилл. Он чует ложь, даже если она звучит идеально. Он приказал мне провести завтра расширенный тест под сывороткой правды, если ты сегодня не покажешь «реальных признаков раскаяния». Ты понимаешь, что это значит? Это не ток, но это разрушает мозг не хуже. ​Уилл вцепился в рукав своей рубашки. Его мир снова начал рушиться. — Что мне делать, доктор? ​— Сегодня на обеде... — Оуэнс замялся, словно сам боялся того, что предлагает. — Тебе нужно сорваться. Не на санитаров, а на самого себя. Покажи им, что ты борешься с «грязью» внутри. Разорви рисунок, если он у тебя есть, или устрой истерику из-за того, что ты «урод». Им нужно увидеть твою боль, Уилл, а не твою покорность. Покорность для них — это маска. ​Уилл стоял, оглушенный. Ему предлагали не просто врать, а публично унизить самого себя, растоптать то малое, что в нем осталось. ​— Иди к друзьям, — Оуэнс быстро выпрямился, заметив, что Миллер начал движение в их сторону. — И помни: завтра может быть поздно. ​Уилл на негнущихся ногах пошел к лестнице, где на ступенях сидели Дастин и Лукас. Они вскочили, как только увидели его лицо. ​— Уилл? О чем он говорил? — спросил Лукас, ловя его за плечи. ​Уилл посмотрел на них, и в его глазах отразился тот же ужас, который они видели вчера в операционной. — Нам нужно устроить шоу, — прошептал он. — Иначе завтра меня здесь не будет. Лукас и Дастин, не задавая лишних вопросов, подхватили Уилла под руки и быстро повели его вверх по лестнице. Они чувствовали, как его колотит мелкая дрожь. Проходя мимо санитаров, ребята старались выглядеть максимально обыденно, но как только за ними лязгнула дверь их палаты, маски были сброшены. ​Лукас сразу метнулся к двери, прижимаясь ухом к замочной скважине, а Дастин усадил Уилла на кровать. ​— Говори. Быстро. Что этот Оуэнс от тебя хотел? — потребовал Дастин, переходя на свистящий шепот. ​Уилл сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. — Бреннер... он не поверил. Он понял, что я притворяюсь. Оуэнс сказал, что если я не докажу им свою «ломку» сегодня, то завтра мне вколют сыворотку правды. А после неё... вы сами знаете. Глава превратится в кисель. ​Дастин побледнел и бессильно опустился на свою койку. — Сыворотка... Это же конец. Ты выболтаешь всё. И про нас, и про Майка, и про то, что ты на самом деле чувствуешь. ​— Именно поэтому я должен устроить спектакль, — Уилл поднял на друзей отчаянный взгляд. — Оуэнс сказал, что им не нужна моя покорность. Им нужно видеть, как я ненавижу себя. Я должен показать им «раскаяние». ​Лукас отошел от двери и сел на корточки перед Уиллом. — И что ты задумал? ​— На обеде... я должен буду сорваться. Я начну кричать, что я урод. Что мне противно быть таким. Я... — Уилл запнулся, и его голос дрогнул. — Я должен буду отречься от всего, что мне дорого, на глазах у всех. Чтобы Бреннер, глядя в свои камеры, увидел, что я окончательно сломлен его методами. ​— Это будет ужасно, — прошептал Дастин. — Все будут смотреть. Майк будет смотреть. ​— Пусть смотрит, — Уилл сжал кулаки. — Если он поймет, что это игра, он поможет подыграть. Лукас, Дастин... мне нужно, чтобы вы тоже участвовали. Когда я начну... ну, «сходить с ума», вы должны отстраниться. Покажите, что вам страшно, что вы меня не узнаете. Если вы броситесь меня утешать, они решат, что это всё еще наша общая «болезнь». ​— Мы должны будем тебя бросить? — в голосе Лукаса прорезалась ярость. — Прямо там, в столовой? ​— Да! — Уилл схватил его за руку. — Это единственный способ. Они должны увидеть, что я стал «правильным» по их меркам. Что я теперь один из них, а не из вас. Пожалуйста... это ради того, чтобы завтра мне не стерли личность. ​Они провели в обсуждении деталей еще полчаса. Уилл чувствовал себя камикадзе, готовящимся к последнему полету. Его сердце выстукивало сумасшедший ритм. Каждое слово этого плана ощущалось как гвоздь, вбиваемый в его душу. ​Когда в коридоре снова раздался лязг засовов, оповещающий об обеде, Уилл глубоко вздохнул и посмотрел на своих друзей. — Пора. Будьте актерами. Пожалуйста. ​Они вышли в коридор. Уилл шел чуть впереди, опустив голову и глядя в пол. Он уже начал входить в роль: его плечи были поникшими, а пальцы нервно дергали нитки на рукаве. ​В столовой уже гудели голоса. Пахло кислыми щами ​Уилл медленно перевел взгляд с Майка на Дастина и Лукаса. Его сознание возвращалось короткими, болезненными вспышками. Каждый звук, даже шепот Майка, отдавался в ушах эхом того ультразвука, которым его пытали. ​— Они... они использовали жгуты, — прохрипел Уилл, и его тело непроизвольно содрогнулось. — Доктор говорил, что я должен ненавидеть... всё, что я чувствую. ​Лукас присел на край кровати, его лицо было полно раскаяния. — Прости, Уилл. Я не должен был позволять тебе идти туда. Я думал, мы сможем это контролировать, но это... это за гранью. ​Майк резко перебил его: — Не извиняйся. Извинения делают его слабым. Сейчас ему нужна не жалость, а ярость. ​Майк снова обратился к Уиллу. Он не давал ему провалиться обратно в апатию, заставляя фокусироваться. — Слушай меня. Завтра будет второй сеанс. Если ты выйдешь к ним с таким лицом, как сейчас, они поймут, что первый раз не сработал. Ты должен выглядеть... чистым. Понимаешь? Словно они действительно выжгли из тебя «грязь». ​— Я не смогу, Майк, — Уилл закрыл глаза, из-под век снова потекли слезы. — Мои ноги... я их почти не чувствую. Они били по ступням. ​Дастин осторожно приподнял одеяло и вскрикнул, тут же зажав рот ладонью. Ступни Уилла опухли и покраснели, хотя кожа была цела. — Ублюдки, — выдохнул Дастин. — Они знают, как причинить боль, не оставляя следов для проверок. ​Майк посмотрел на ноги Уилла и сжал зубы. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то настолько темное и злое, что Дастину стало не по себе. Казалось, Майк готов был прямо сейчас выйти в коридор и разорвать Миллера голыми руками. ​— Дастин, под матрасом в моей палате есть мазь. Я украл её из лазарета неделю назад, — Майк быстро поднялся. — Лукас, ты должен караулить у двери. Если увидишь свет фонарика — подай сигнал. Уилл, сегодня мы не дадим тебе просто лежать. Мы будем говорить. Всю ночь. Ты не должен засыпать с этими образами, которые они тебе внушили. Ты должен забить голову нашими голосами. ​В ту ночь они действительно не спали. Майк вернулся с мазью, и пока они с Дастином осторожно растирали Уиллу ноги, Лукас рассказывал истории о жизни до клиники — не о родителях, а о простых вещах: о вкусе колы, о запахе осеннего леса, о том, как ощущается ветер на лице, когда едешь на велосипеде. ​Майк сидел в ногах Уилла и молчал, но его присутствие ощущалось как якорь. Иногда он вставлял короткие фразы, проверяя, слушает ли Уилл. ​— Уилл, — тихо позвал Майк под утро, когда небо за окном начало сереть. — Когда ты сегодня войдешь в тот кабинет... вспомни это тепло. Не их ток, а то, как мы сидели здесь. Сделай это своей тайной комнатой. Пусть они бьют в стены, но не пускай их внутрь. ​Уилл кивнул. Его взгляд стал чуть тверже. Он всё еще был напуган до смерти, но в нем появилось нечто новое — холодное желание обмануть тех, кто считал его сломленным. Утро наступило слишком быстро. Лязг железных засовов прорезал липкую тишину палаты, заставляя Дастина и Лукаса мгновенно вскочить. Уилл открыл глаза, и каждая мышца в его теле отозвалась тупой, изнуряющей болью. Майк исчез так же незаметно, как и появился, оставив после себя лишь слабый запах мази и холодный отпечаток на краю кровати. ​— Подъём, тридцать четвертая! Сегодня без задержек! — Миллер зашел в палату, лениво похлопывая дубинкой по ладони. ​Ребята быстро, почти механически, оделись. Уилл с трудом натянул ботинки на распухшие ступни, закусывая губу до белых пятен, чтобы не издать ни звука. Они вышли в коридор и влились в серый поток пациентов. ​В столовой стоял привычный шум. Уилл сидел за столом, уставившись в свою миску.Дастин и Лукас сидели по бокам, создавая своего рода живой щит, но даже они не могли защитить его от взгляда надзирателей. — Байерс! — голос Миллера полоснул по нервам. — Хватит размазывать кашу. Вставай, у тебя сегодня сеанс «мозгоправства». ​Дастин дернулся, но Лукас незаметно сжал его колено под столом: не высовывайся. Уилл медленно поднялся. Как только он вышел из-за стола, Миллер, проходя мимо, словно невзначай, нанес резкий удар локтем ему под дых. Уилл охнул, сложившись пополам, и тут же почувствовал, как его грубо хватают за шиворот. ​— Не заставляй доктора ждать, принцесса, — прошипел надзиратель. ​Его привели в кабинет, который выглядел обманчиво уютно. За столом сидел человек по фамилии Оуэнс. У него были добрые глаза, но руки дрожали, когда он перекладывал бумаги — он был таким же заложником системы, как и пациенты, просто в чистом халате. ​— Присаживайся, Уилл, — Оуэнс указал на стул. — Я... я слышал о вчерашнем. Мне жаль, что методы доктора Бреннера такие радикальные. Но мы здесь, чтобы поговорить о другом. О том, что привело тебя сюда. ​Уилл молчал, глядя на свои руки, которые всё еще мелко дрожали. Оуэнс поправил очки и внимательно посмотрел на Уилла. В кабинете было тихо, но эта тишина казалась Уиллу натянутой струной. Он чувствовал, что за каждым его словом следят — если не сам психолог, то те, кто потом будут читать протокол сеанса. ​— Давай поговорим о том, что написал твой отец, — Оуэнс придвинул к себе папку. — Он утверждает, что твоё «бегство от реальности» началось с того, что ты стал проявлять нездоровый интерес к мальчикам. Он пишет, что видел, как ты смотрел на сверстников... не так, как положено. Он убежден, что твои рисунки и твои странные фантазии — это лишь прикрытие для твоей «испорченности». ​Уилл сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове эхом отозвались слова Майка: «Будь актером». ​— Мой отец ошибается, — твердо произнес Уилл, глядя прямо в глаза Оуэнсу. — Он всегда видел то, что хотел видеть. ​— Уилл, мне ты можешь сказать правду, — Оуэнс понизил голос до шепота. — Я здесь для того, чтобы помочь тебе избежать того, что случилось вчера в кабинете Бреннера. Если мы найдем причину твоих чувств, мы сможем... ​— Нет никакой причины, — перебил его Уилл, и в его голосе прозвучал холод, которого он сам от себя не ожидал. — Потому что нет никаких чувств. Мой отец ненавидит меня за то, что я слабее его. За то, что я рисую, а не играю в футбол. Он придумал всю эту историю с «неправильностью», чтобы у него был повод сдать меня сюда. Ему было стыдно, что его сын — «девчонка», и он решил наклеить на меня ярлык гея, чтобы оправдать свою ненависть. ​Оуэнс замер, удивленный такой резкой переменой в поведении мальчика. — То есть ты утверждаешь, что Лонни Байерс лжет? Что у тебя никогда не было подобных мыслей или влечений? ​— Никогда, — соврал Уилл, и внутри него всё сжалось от этой лжи, но он продолжал играть. — Я просто люблю рисовать. Я чувствительный, да. Но я не болен тем, о чем он говорит. Это всё его фантазии. Он хотел сломать меня, и у него получилось. Теперь я здесь. ​Психолог долго смотрел на него, пытаясь пробиться сквозь эту стену. Он видел перед собой затравленного ребенка, который защищается единственным доступным способом. ​— Твой отец привел примеры, Уилл. Твои рисунки, где ты изображаешь своих друзей... там слишком много эмоций. Слишком много привязанности. ​— Это просто дружба! — почти выкрикнул Уилл, имитируя искреннее возмущение. — Разве дружить — это преступление? Если мой отец не умеет любить людей, это не значит, что я болен. Пожалуйста, напишите в своем отчете, что он всё выдумал. Я хочу быть нормальным. Я есть нормальный! ​Оуэнс медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Он не знал, верить Уиллу или нет, но он видел, что мальчик выбрал свою линию обороны и не отступит. ​— Хорошо, Уилл. Если это твоя позиция... я зафиксирую, что ты категорически отрицаешь наличие любых девиантных наклонностей. Но помни: Бреннер не так доверчив, как я. Если он заподозрит, что ты лжешь, сеансы «очищения» станут ежедневными. ​Когда Миллер зашел, чтобы забрать Уилла, он увидел, что мальчик сидит с высоко поднятой головой, хотя его губа всё еще кровоточила после утреннего удара. ​— Ну что, закончили свои сказки? — пробасил надзиратель, хватая Уилла за плечо. ​Уилл молча встал. Он не смотрел на Оуэнса. Он шел по коридору, чувствуя, как внутри него выжженная пустота заполняется горьким триумфом. Он не доверил свою тайну даже «доброму» врачу. Он сохранил её для себя. ​В рекреации Дастин и Лукас бросились к нему, как только Миллер отошел. — Что он спрашивал? Что ты сказал? — зашептал Дастин. ​Уилл посмотрел на них, и в его глазах блеснул холодный огонек, который он перенял у Майка. — Я сказал ему то, что они хотели услышать. Я сказал, что мой отец — лжец. ​Лукас кивнул, понимая, какую цену Уилл платит за эти слова. Теперь им всем предстояло играть в эту игру до самого конца. После этого тяжелого разговора в рекреации время словно застыло в густом, мутном киселе. Миллер не ушел, он остался стоять у дверей, лениво покручивая связку ключей, поэтому ребятам пришлось разойтись по разным углам, чтобы не вызывать подозрений. ​Дастин и Лукас делали вид, что рассматривают старый, потрепанный журнал, но на самом деле они не отрывали глаз от Уилла. Тот сидел на жестком стуле, уставившись в стену. Его пальцы нервно перебирали край серой больничной рубашки. Внутри него всё еще дрожало эхо собственной лжи. Ему казалось, что, отрекшись от себя перед Оуэнсом, он совершил какое-то предательство, но холодный взгляд Майка, который он мысленно вызывал в памяти, заставлял его верить — это единственный путь. ​Так прошло два часа. Тишину нарушали только шаги надзирателей и приглушенный кашель кого-то из пациентов в углу. Наконец, динамик под потолком прохрипел сигнал к ужину. ​— В очередь, стадо! — рявкнул Миллер. ​В столовой они успели занять свой привычный стол. К ним тут же подсел Гарри — парень с лихорадочным блеском в глазах. Он был здесь дольше всех и знал все коридорные сплетни. ​— Слышали? — прошептал Гарри, наклоняясь так низко к столу, что его нос чуть не коснулся баланды в тарелке. — Сегодня ночью в шестом блоке готовят процедуру «Чистого сознания». ​Уилл замер. Слово «чистое» в этом месте звучало как смертный приговор. ​— Что это за процедура? — тихо спросил Лукас, озираясь на санитаров. ​— Химическая перезагрузка, — Гарри нервно дернул плечом. — Говорят, они вводят состав, который стирает «неправильные» привязанности. Ты выходишь оттуда послушным, как щенок. Никаких лишних мыслей, никаких чувств. Пустая голова. Я слышал, Бреннер недоволен чьим-то прогрессом и хочет освободить место для новых. ​Уилл почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он непроизвольно взглянул на свои руки. ​— Это из-за меня, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Из-за того, что я сказал Оуэнсу... они проверят мои слова и решат, что я лгу. Они захотят сделать мое сознание «чистым». ​Миллер, проходивший мимо с подносом, внезапно остановился за спиной Гарри. Его тяжелая рука легла парню на затылок, почти вжимая его лицо в кашу. ​— Разболтался, Гарри? — Миллер скалился, глядя на Уилла. — Не переживай, Байерс. Для тебя у нас другие планы. Пока что. А вот нашему другу Гарри пора на свидание с доктором. ​Гарри побледнел до синевы. Его челюсть задрожала, но он не издал ни звука, когда Миллер рывком поднял его и поволок к выходу. Столовая погрузилась в мертвую тишину. Было слышно только, как ботинки Гарри шаркают по линолеуму. ​Когда дверь за ними захлопнулась, Дастин схватил Уилла за руку под столом. ​— Уилл, посмотри на меня, — зашептал Дастин. — Это не ты. Слышишь? Тебя не заберут. ​— Откуда ты знаешь? — Уилл поднял на него глаза, полные слез. — Отец хочет, чтобы я перестал быть собой. Эта процедура — именно то, за чем он меня сюда привез. Чтобы я перестал «чувствовать неправильно». ​— Лукас прав, — добавил Дастин, — ты сегодня у Оуэнса стоял на своем. Ты показал им, что «исцеляешься». Им нет смысла тратить на тебя препараты, пока они думают, что ты ломаешься сам. Это Гарри... он всё время плакал и звал мать. Он был для них «шумом». А ты — ты стал тихим. Тихих они не трогают сразу. ​— Мы будем рядом всю ночь, — твердо сказал Лукас. — Если они придут за тобой, мы не дадим им сделать это без боя. Мы устроим такой шум, что весь корпус проснется. ​Уилл кивнул, но его взгляд всё равно оставался пустым. Он видел, как увели Гарри, и понимал: в этой больнице «чистое сознание» — это просто еще один способ убить человека, оставив его тело дышать. Когда ужин закончился, санитары загнали всех обратно в палаты. Гул захлопывающихся дверей разнесся по коридору как серия выстрелов. Уилл, Дастин и Лукас оказались в своей комнате. Дастин сразу прижался ухом к двери, а Лукас начал лихорадочно выхаживать от окна к стене. ​— Нам нужно сесть и успокоиться, — голос Лукаса дрожал, хотя он изо всех сил старался звучать как лидер. Он прислонился спиной к двери, прислушиваясь к удаляющимся шагам охраны. ​— Успокоиться? — Дастин сорвался на высокий, болезненный шепот. — Ты видел лицо Миллера? Он смотрел на Гарри так, будто тот уже вещь. А потом он посмотрел на Уилла. Уилл, он буквально пообещал тебе «другие планы»! ​Уилл обхватил себя руками, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает все тело. Он сел на край кровати, глядя на свои босые ноги. — Я не смогу просто уснуть, — прошептал он. — Каждый раз, когда я буду закрывать глаза, я буду видеть ту желтую кашу и руку Миллера на затылке Гарри. Мы сидим здесь, в четырех стенах, пока его... его стирают. Если я не увижу, что это такое, я сойду с ума от ожиданий. Я должен знать, что они сделают со мной. ​— Ты с ума сошел? — Дастин округлил глаза. — Нас поймают раньше, чем мы дойдем до поворота! ​— Нет, если мы будем осторожны, — Лукас уже проверял засов на двери, который они подпилили. — Мы должны знать врага в лицо. Если Гарри вернется другим, мы должны понимать, против чего строим стены. ​Они выскользнули в коридор. Сердце Уилла колотилось так сильно, что казалось, его слышно на весь этаж. Они едва дошли до развилки к медицинскому блоку, когда из густой тени проема выступила высокая фигура. ​— Назад. Живо, — голос Майка прозвучал как приговор. ​Уилл вскрикнул, но Дастин вовремя зажал ему рот. Майк стоял перед ними, преграждая путь. В темноте его лицо казалось высеченным из камня. ​— Вы что, самоубийцы? — Майк сделал шаг вперед. — Если вас застукают в этом крыле ночью, процедура «Чистого сознания» покажется вам подарком. Вас спишут как «склонных к побегу» и запрут в карцере на недели. Уилл, особенно ты. Бреннер ждет любой ошибки, чтобы обосновать твою изоляцию. ​— Майк, пожалуйста, пропусти нас, — Лукас подошел почти вплотную. — Мы будем тише воды. Мы просто должны увидеть. ​— Нет, — отрезал Майк. — Это не игра. Уходите. ​— Майк, мы не уйдем! — прошептал Уилл, его голос дрожал, но он не отвел взгляда. — Пожалуйста. Если ты нас не пустишь, мы пойдем сами, когда ты уйдешь. Мы заблудимся, попадемся... но мы пойдем. Нам нужно знать правду. ​Дастин закивал: — Мы будем дышать через раз, клянусь. Никто не узнает, что мы выходили. Просто помоги нам. ​Майк долго смотрел на Уилла. В его взгляде боролись гнев и какая-то странная, мрачная забота. Он понимал: эти трое не отступят, и без его помощи их точно поймают через минуту. ​— Ладно, — выдохнул он сквозь зубы. — Но только потому, что если вас поймают, они придут и в мою палату с вопросами. Слушайте внимательно: я знаю здесь каждый угол не потому, что мне скучно. Я следил за ними месяцами. Я знаю, что в 2:15 Джексон уходит курить к черному ходу, а Миллер засыпает у мониторов. У нас есть ровно семь минут, чтобы пройти через прачечную в вентиляционный узел над операционной. ​Ребята переглянулись. Они и не подозревали, что Майк ведет такую масштабную слежку за распорядком клиники. ​— Идите след в след, — приказал Майк. — Наступите на скрипучую плитку — я вас здесь и оставлю. ​Он вел их через технические коридоры, пахнущие хлоркой. Наконец они достигли смотрового окна, выходившего в операционную сверху. Майк жестом приказал им лечь на живот и едва выглянуть за край. ​Внизу, под ослепительно белыми лампами, лежал Гарри. Его голова была зафиксирована металлическим обручем. Доктор Бреннер стоял рядом, держа в руках длинную иглу с мутно-желтой жидкостью. ​— Начинаем введение, — раздался холодный голос доктора. ​Уилл зажмурился, когда игла вошла в основание черепа Гарри. Тело парня выгнулось, но он не издал ни звука — его челюсти были крепко сжаты фиксатором. ​— Смотри, Уилл, — прошептал Майк ему на самое ухо, и от его дыхания по коже побежали мурашки. — Смотри и запоминай. Это то, что они называют «исцелением». Это то, что они хотят сделать с тобой. ​Уилл смотрел, как лицо Гарри из искаженного ужасом превращается в абсолютно гладкую, пустую маску. Страх исчез, но вместе с ним исчезла и жизнь. ​— Уходим, — скомандовал Майк. — У нас осталось три минуты до возвращения Джексона. Они двигались по техническому коридору в полной темноте, ориентируясь только на едва слышный шелест шагов Майка впереди. У Уилла перед глазами все еще стояло лицо Гарри — пустое, как выстиранная простыня. Страх сковал его мышцы, заставляя ноги заплетаться. ​— Быстрее, — одними губами выдохнул Майк, когда они поравнялись с тяжелой дверью прачечной. ​Внезапно в конце коридора, за поворотом, раздался тяжелый лязг металла и звук поворачиваемого ключа. Ребята замерли. Это был не Миллер — походка была более грузной и неритмичной. ​— Джексон, — прошипел Майк, мгновенно вжимаясь в нишу за мусоропроводом. — Он вернулся раньше. ​Шаги приближались. Свет фонарика замелькал по стенам, разрезая темноту длинными белыми полосами. Уилл почувствовал, как Дастин, стоящий рядом, начал мелко дрожать. Сердце Уилла колотилось так сильно, что ему казалось — этот звук заполнил весь коридор. ​— Сюда, живо! — Майк схватил Уилла за шиворот и буквально втащил в узкую щель между стеной и огромным баком для грязного белья. Дастин и Лукас нырнули следом, наваливаясь друг на друга. ​Места было настолько мало, что Уилл оказался прижат грудью к Майку. Он чувствовал, как бешено бьется сердце парня — Майк не был таким спокойным, каким хотел казаться. ​Свет фонарика скользнул по баку, за которым они прятались. Луч прошел в паре сантиметров от головы Лукаса. Джексон остановился совсем рядом. Было слышно, как он тяжело дышит и почесывает щетину. ​— Чертова смена... — пробормотал санитар. Раздался щелчок зажигалки, и в нос ударил резкий запах дешевого табака. ​Джексон стоял прямо за их укрытием. Уилл зажмурился, боясь даже вдохнуть. Он чувствовал, как капля пота медленно сползает по виску. В этот момент Дастин не выдержал — его колено соскользнуло с железного обода бака, издав тихий, но отчетливый металлический скрежет. ​Джексон замер. ​— Кто здесь? — рявкнул он, и звук его голоса ударил Уилла под дых. ​Фонарик начал методично обшаривать бак. Уилл затаил дыхание, чувствуя, как рука Майка железной хваткой вцепилась в его плечо, призывая не двигаться. Свет уже почти нащупал кроссовку Дастина, торчащую из-за угла... ​Вдруг из другого конца коридора донесся грохот — как будто упала целая стопка подносов. ​— Какого черта?! — крикнул Джексон и, бросив фонарик на ходу, побежал в сторону шума. ​Майк не стал ждать. Он мгновенно выскочил из укрытия. — Бегом! У нас есть секунд тридцать! ​Они неслись по коридору, не разбирая дороги, ведомые только инстинктом самосохранения. Майк буквально забросил их в палату через приоткрытую дверь и сам исчез в темноте за секунду до того, как на пост вернулся дежурный. ​Уилл упал на кровать, хватая ртом воздух. Его легкие горели. Дастин и Лукас рухнули на свои койки, не в силах даже пошевелиться. ​— Это было... слишком близко, — прохрипел Дастин через минуту, вытирая лицо краем простыни. — Если бы не тот грохот... ​— Это Майк, — тихо сказал Лукас, садясь на кровати. — Он что-то бросил или подстроил. Он вытащил нас. ​Уилл смотрел в потолок, и его трясло. Он вспомнил, как близко был Майк в том укрытии. И вспомнил иглу в руках Бреннера. Теперь он знал наверняка: в этой больнице нет спасения, кроме той лжи, которую они строят вместе. ​— Нам нужно поспать, — прошептал Уилл, накрываясь одеялом с головой. — Завтра мы должны выглядеть так, будто ничего не произошло. Ради Гарри. И ради нас самих. Ночь прошла в тяжелом, тревожном забытьи. Каждому из них снились белые коридоры и мутно-желтая жидкость в капельнице, но изнеможение взяло верх, и палата погрузилась в глухую тишину до самого рассвета. ​Утро началось непривычно. Когда засов лязгнул, ребята вздрогнули, ожидая удара или крика, но Миллер зашел в комнату молча. Он не стал сдергивать одеяла и не орал про «стадо уродов». Его взгляд был каким-то отстраненным, словно ночное дежурство вымотало и его тоже. ​— Подъем. Пять минут на сборы и в столовую, — бросил он сухим, почти бесцветным тоном и вышел, даже не замахнувшись дубинкой на Дастина. ​Ребята переглянулись. Эта внезапная «нормальность» пугала не меньше, чем агрессия. Они быстро оделись и пошли в общий поток. Коридоры клиники сегодня казались светлее из-за утреннего солнца, пробивавшегося сквозь высоко расположенные окна, но для Уилла этот свет был обманчивым. ​В столовой они заняли свой стол. Перед ними стояли те же миски с безвкусной кашей, но сегодня никто не притрагивался к еде. Они сидели, тесно сдвинув головы, имитируя обычный завтрак. ​— Вы видели, как он это сделал? — шепнул Дастин, помешивая ложкой серую массу. — Тот шум в коридоре... Если бы не Майк, Джексон бы нас точно вытряхнул из-за того бака. ​Лукас хмуро кивнул, озираясь по сторонам. — Да, это было технично. Но всё равно... он слишком много знает об этом месте. Как будто он часть этой системы, просто играет в свою игру. Откуда у него ключи? Откуда он знает время смен? ​Уилл, который до этого молча смотрел в одну точку, наконец поднял голову. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд был на удивление ясным. ​— Хватит, Лукас, — тихо, но твердо произнес Уилл. — Вы видели его глаза, когда мы были там? Он боялся не меньше нашего. Его сердце колотилось так, что я чувствовал это через куртку. ​Дастин замер, прислушиваясь. ​— Майк хороший, — продолжал Уилл, и в его голосе появилась несвойственная ему уверенность. — Он рисковал собой ради нас. Он мог просто прогнать нас обратно в палату или сдать санитарам, чтобы выслужиться, но он повел нас туда. Он показал нам правду, чтобы мы не строили иллюзий. Вы до сих пор ему не доверяете, хотя он буквально вытащил нас из лап Джексона. ​Лукас опустил глаза, нервно крутя в руках кусок черствого хлеба. — Я не говорю, что он враг, Уилл. Я просто... я боюсь ошибиться. Здесь опасно верить кому-то на слово. ​— Он не просит верить на слово, — отрезал Уилл. — Он действует. Если бы не он, Гарри сейчас был бы не единственным, чье сознание решили «почистить». Он защищает нас. И если мы не будем держаться его, мы здесь долго не протянем. ​Дастин вздохнул и посмотрел на Уилла с уважением. — Наверное, ты прав. Он единственный, кто не боится этой системы. Он как будто... знает, как её взломать. ​— Именно, — кивнул Уилл. — И нам нужно держаться вместе. Всем четверым. ​В этот момент двери столовой открылись, и вошел очередной отряд пациентов. Уилл невольно начал искать глазами Майка, но вместо него увидел Гарри. Тот шел в сопровождении санитара, двигаясь странно ровно, словно по начерченной линии. Его лицо было абсолютно спокойным, без единой морщинки или тени страха. ​Уилл почувствовал, как внутри всё заледенело. Разговор оборвался. Они смотрели на своего знакомого, который теперь выглядел как пустая оболочка, и слова Уилла о доверии Майку приобрели еще больший вес. В этом месте выжить можно было только с тем, кто готов пойти против правил. Гарри медленно опустился за соседний стол. Он не оглядывался, не искал глазами знакомых и даже не пытался стащить лишний кусок хлеба, как делал это раньше. Он просто сидел, сложив руки на коленях, и ждал команды начать есть. ​Дастин не выдержал. Несмотря на риск, он подался вперед и негромко позвал: — Эй, Гарри! Ты как? Слышишь нас? ​Гарри медленно повернул голову. Его взгляд прошел сквозь Дастина, словно тот был сделан из стекла. В его глазах больше не было того лихорадочного блеска или нервного тика. Была только бесконечная, пугающая чистота. ​— Да, — голос Гарри был плоским и механическим. — Я слышу. Приятного аппетита, Дастин. ​Он произнес это имя так, будто читал его с этикетки, без тени узнавания или тепла. Дастин отшатнулся, его лицо исказилось от боли. Он посмотрел на Лукаса, и тот лишь молча покачал правой головой, сжимая челюсти. Гарри больше не существовало. Осталась только оболочка. ​Когда первый шок прошел и завтрак продолжился в тягучем молчании, Уилл, стараясь не смотреть в сторону Гарри, тихо спросил: — А вы?.. Вас тоже водили на такие... процедуры? ​Лукас и Дастин переглянулись. Было видно, что им тяжело об этом вспоминать. ​— В ту комнату с капельницами — нет, — ответил Лукас, понизив голос до предела. — Но нас гоняли на «сенсорную коррекцию». Это когда тебя запирают в боксе с белым шумом на несколько часов, пока ты не начинаешь забывать, как звучит твой собственный голос. Или заставляют смотреть на вспышки света, пока голова не раскалывается. ​— Но это бывает редко, — быстро добавил Дастин. — Бреннер называет это «профилактикой». Нас считают более «стабильными», чем Гарри. Или чем тебя... сейчас. ​— А психологи? — Уилл вспомнил свой разговор с Оуэнсом. — Вы тоже к ним ходите? ​— Два раза в неделю, — кивнул Лукас. — Стабильно. Вторник и четверг. У нас другой врач, не Оуэнс. Она... холодная. Просто задает вопросы и записывает всё в блокнот. Проверяет, не появились ли у нас «вредные мысли». Тебе тоже назначат такой график. Это их способ держать нас на поводке. Они думают, что если мы будем говорить дважды в неделю, мы не сможем ничего скрыть. ​— Но они ошибаются, — прошептал Уилл, вспоминая Майка. — Они видят только то, что мы им позволяем. ​В этот момент Уилл почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел Майка. Тот стоял у раздачи, держа поднос. Майк не подошел, не кивнул, но на секунду он задержал взгляд на Уилле, а затем едва заметно коснулся пальцами своего виска — жест, который мог означать «береги голову» или «я всё помню». ​Этот мимолетный контакт подействовал на Уилла сильнее, чем любое успокоительное. Он понял, что, несмотря на ужас с Гарри, он не один. У них есть система. У них есть график. И у них есть Майк, который знает эту клинику лучше, чем сами врачи. ​— Мы справимся, — сказал Уилл друзьям, впервые сам начиная есть свою кашу. — Если мы будем ходить к психологам и говорить им правду, завернутую в ложь, они нас не тронут. Мы будем идеальными пациентами. До тех пор, пока не найдем выход. После завтрака по столовой разнесся резкий, дребезжащий звонок. Миллер, стоя у дверей, лениво махнул рукой в сторону выхода во внутренний двор. ​— На выход, подышите, пока я добрый! Тридцать минут, и чтобы без драк. ​Для обитателей этого ада «прогулка» была единственной легальной возможностью увидеть небо, пусть и в клеточку от натянутой сверху стальной сетки. Внутренний дворик представлял собой небольшой прямоугольник, зажатый между серыми бетонными стенами, с парой облезлых скамеек и вытоптанным клочком травы посередине. ​Уилл, Дастин и Лукас сразу отошли в самый дальний угол, к стене, где солнце припекало чуть сильнее. Они уселись прямо на бетонный выступ, подставив лица прохладному утреннему ветру. Воздух здесь не пах хлоркой или лекарствами, и это казалось настоящим блаженством. ​— Давайте просто... не будем о них, — тихо сказал Уилл, закрывая глаза. — Хотя бы сейчас. Расскажите что-нибудь. Не про Гарри, не про Бреннера. Просто что-нибудь хорошее. ​Дастин поерзал, пытаясь устроиться поудобнее, и на его лице впервые за долгое время появилась слабая улыбка. ​— В моем родном городе, — начал он, глядя куда-то вдаль, за колючую проволоку, — был такой старый заброшенный кинотеатр. Мы с ребятами пробирались туда через заднюю дверь. Там пахло старой попкорновой пылью и бархатом. Мы находили катушки с пленкой и просто смотрели их на белой стене. Однажды мы нашли мультики тридцатых годов. Они были такими глупыми, но мы смеялись до икоты. ​Лукас хмыкнул, подхватывая настроение. — А у нас в округе была огромная свалка старых машин. Мы с сестрой строили там «звездолеты» из ржавых кузовов. Сидели внутри какого-нибудь разбитого «Кадиллака», представляли, что летим к Сатурну. Там было так тихо... только ветер свистел в разбитых стеклах. Я иногда думаю, что если бы я мог сейчас оказаться где угодно, я бы просто залез в ту машину и нажал на газ, даже если бы она не сдвинулась с места. ​Уилл слушал их, и в его воображении начали рождаться образы. Он видел заброшенный кинотеатр Дастина и «звездолеты» Лукаса. Это было так далеко отсюда, так нереально. ​— Я бы хотел нарисовать это, — прошептал Уилл. — Не тени и монстров, а вас в том кинотеатре. Или на свалке. С яркими красками, чтобы всё светилось. ​— Ты обязательно это нарисуешь, — твердо сказал Лукас. — Когда мы выберемся. Мы купим тебе самые лучшие кисти и целую гору холстов. ​Они сидели так некоторое время, погруженные в свои мечты, стараясь игнорировать других пациентов, которые бесцельно бродили по кругу, и Гарри, который сидел на скамейке неподвижно, как мраморная статуя. ​— А Майк? — вдруг спросил Дастин, оглядываясь. — Как думаете, что он представляет, когда закрывает глаза? ​Уилл посмотрел на противоположную сторону двора. Майк стоял один, прислонившись к стене в тени. Он не разговаривал ни с кем, его взгляд был направлен на верхушки деревьев, видневшиеся за забором. ​— Наверное, он представляет свободу, — тихо ответил Уилл. — Но не ту, где можно сидеть в кинотеатре. А ту, где не нужно постоянно сражаться. ​На мгновение Уиллу показалось, что Майк почувствовал его взгляд. Тот медленно повернул голову, и их глаза встретились. В этом коротком безмолвном контакте было больше понимания, чем во всех словах, сказанных за утро. Уилл почувствовал, как тепло разливается по груди — странное, забытое чувство безопасности посреди кошмара. Прогулка закончилась так же внезапно, как и началась. Резкий свисток Миллера заставил всех вздрогнуть и потянуться к тяжелым дверям корпуса. Свежий воздух остался позади, сменяясь привычным запахом медикаментов и застоявшейся пыли. ​Ребята шли в середине толпы, стараясь держаться плечом к плечу. Но стоило им пересечь порог и оказаться в главном вестибюле, как путь им преградил доктор Оуэнс. Он выглядел взволнованным: галстук чуть съехал набок, а в руках он сжимал какую-то папку. ​— Уилл! — окликнул он, и голос его эхом отразился от высокого потолка. ​Толпа пациентов обтекала их, как вода камни. Санитар Джексон, стоявший неподалеку, подозрительно прищурился, но Оуэнс властным жестом велел ему не вмешиваться. ​— Уилл, мне нужно уточнить пару моментов по утреннему протоколу, — сказал доктор, подходя ближе. Он заметил, как Дастин и Лукас напряглись, готовые защищать друга. — Всё в порядке, ребята. Это не займет много времени. Вы можете подождать его на лестнице в конце коридора. Я верну его вам через пять минут. ​Лукас вопросительно взглянул на Уилла. Тот едва заметно кивнул, показывая, что всё под контролем. Друзья неохотно побрели к широкой бетонной лестнице, то и дело оглядываясь. ​Оуэнс отвел Уилла в сторону, за массивную колонну, где их не могли видеть ни камеры, ни санитары. Он тяжело вздохнул и посмотрел на мальчика сверху вниз. ​— Уилл, послушай меня внимательно, — зашептал он, и в его голосе не было привычной профессиональной холодности. — Бреннер просмотрел запись нашего утреннего сеанса. Он... он не поверил твоим словам. Он считает, что ты слишком быстро «сменил пластинку». ​Уилл почувствовал, как сердце пропустило удар. — Но я говорил то, что он хотел услышать! Я сказал, что отец прав! ​— Именно это его и насторожило, — Оуэнс нервно оглянулся. — Бреннер — хищник, Уилл. Он чует ложь, даже если она звучит идеально. Он приказал мне провести завтра расширенный тест под сывороткой правды, если ты сегодня не покажешь «реальных признаков раскаяния». Ты понимаешь, что это значит? Это не ток, но это разрушает мозг не хуже. ​Уилл вцепился в рукав своей рубашки. Его мир снова начал рушиться. — Что мне делать, доктор? ​— Сегодня на обеде... — Оуэнс замялся, словно сам боялся того, что предлагает. — Тебе нужно сорваться. Не на санитаров, а на самого себя. Покажи им, что ты борешься с «грязью» внутри. Разорви рисунок, если он у тебя есть, или устрой истерику из-за того, что ты «урод». Им нужно увидеть твою боль, Уилл, а не твою покорность. Покорность для них — это маска. ​Уилл стоял, оглушенный. Ему предлагали не просто врать, а публично унизить самого себя, растоптать то малое, что в нем осталось. ​— Иди к друзьям, — Оуэнс быстро выпрямился, заметив, что Миллер начал движение в их сторону. — И помни: завтра может быть поздно. ​Уилл на негнущихся ногах пошел к лестнице, где на ступенях сидели Дастин и Лукас. Они вскочили, как только увидели его лицо. ​— Уилл? О чем он говорил? — спросил Лукас, ловя его за плечи. ​Уилл посмотрел на них, и в его глазах отразился тот же ужас, который они видели вчера в операционной. — Нам нужно устроить шоу, — прошептал он. — Иначе завтра меня здесь не будет. Лукас и Дастин, не задавая лишних вопросов, подхватили Уилла под руки и быстро повели его вверх по лестнице. Они чувствовали, как его колотит мелкая дрожь. Проходя мимо санитаров, ребята старались выглядеть максимально обыденно, но как только за ними лязгнула дверь их палаты, маски были сброшены. ​Лукас сразу метнулся к двери, прижимаясь ухом к замочной скважине, а Дастин усадил Уилла на кровать. ​— Говори. Быстро. Что этот Оуэнс от тебя хотел? — потребовал Дастин, переходя на свистящий шепот. ​Уилл сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. — Бреннер... он не поверил. Он понял, что я притворяюсь. Оуэнс сказал, что если я не докажу им свою «ломку» сегодня, то завтра мне вколют сыворотку правды. А после неё... вы сами знаете. Глава превратится в кисель. ​Дастин побледнел и бессильно опустился на свою койку. — Сыворотка... Это же конец. Ты выболтаешь всё. И про нас, и про Майка, и про то, что ты на самом деле чувствуешь. ​— Именно поэтому я должен устроить спектакль, — Уилл поднял на друзей отчаянный взгляд. — Оуэнс сказал, что им не нужна моя покорность. Им нужно видеть, как я ненавижу себя. Я должен показать им «раскаяние». ​Лукас отошел от двери и сел на корточки перед Уиллом. — И что ты задумал? ​— На обеде... я должен буду сорваться. Я начну кричать, что я урод. Что мне противно быть таким. Я... — Уилл запнулся, и его голос дрогнул. — Я должен буду отречься от всего, что мне дорого, на глазах у всех. Чтобы Бреннер, глядя в свои камеры, увидел, что я окончательно сломлен его методами. ​— Это будет ужасно, — прошептал Дастин. — Все будут смотреть. Майк будет смотреть. ​— Пусть смотрит, — Уилл сжал кулаки. — Если он поймет, что это игра, он поможет подыграть. Лукас, Дастин... мне нужно, чтобы вы тоже участвовали. Когда я начну... ну, «сходить с ума», вы должны отстраниться. Покажите, что вам страшно, что вы меня не узнаете. Если вы броситесь меня утешать, они решат, что это всё еще наша общая «болезнь». ​— Мы должны будем тебя бросить? — в голосе Лукаса прорезалась ярость. — Прямо там, в столовой? ​— Да! — Уилл схватил его за руку. — Это единственный способ. Они должны увидеть, что я стал «правильным» по их меркам. Что я теперь один из них, а не из вас. Пожалуйста... это ради того, чтобы завтра мне не стерли личность. ​Они провели в обсуждении деталей еще полчаса. Уилл чувствовал себя камикадзе, готовящимся к последнему полету. Его сердце выстукивало сумасшедший ритм. Каждое слово этого плана ощущалось как гвоздь, вбиваемый в его душу. ​Когда в коридоре снова раздался лязг засовов, оповещающий об обеде, Уилл глубоко вздохнул и посмотрел на своих друзей. — Пора. Будьте актерами. Пожалуйста. ​Они вышли в коридор. Уилл шел чуть впереди, опустив голову и глядя в пол. Он уже начал входить в роль: его плечи были поникшими, а пальцы нервно дергали нитки на рукаве. ​В столовой уже гудели голоса. Пахло кислыми щами и хлоркой. Майк сидел на своем обычном месте, его взгляд скользнул по вошедшей троице и задержался на Уилле. Уилл почувствовал этот взгляд, но не поднял головы. Он знал: сейчас начнется самое тяжелое испытание в его жизни.и хлоркой. Майк сидел на своем обычном месте, его взгляд скользнул по вошедшей троице и задержался на Уилле. Уилл почувствовал этот взгляд, но не поднял головы. Он знал: сейчас начнется самое тяжелое испытание в его жизни.