On PrEP & On Set

Ноа старался не выглядеть так, будто он скрывается, но попытка не выглядеть чудаком провалилась при первом же кирпиче. Он успел удержать равновесие, затем оглянулся назад, чтобы проверить, что никто за ним не следит, как будто в полночь в среду кому-то вообще было дело. Ночь сгустилась, воздух пропитался старой шерстью, жареным жиром и липкой влагой, тянущейся с ферм. Он застегнул своё худи до самого конца, затем затянул капюшон, чтобы прикрыть уши. Он уже прошёл полпути по нужной тропинке, прежде чем осознал, как сильно пульс колотится на шее, и желание вернуться назад было почти невыносимым. Он продолжил идти. Гравий на стоянке хрустел под его кроссовками, а маленький фонарь над офисными трейлерами взбивал каждую тень в карикатурную форму. Ноа достал пару солнцезащитных очков из кармана своего худи. Глупо, но ему надо было занять чем-то свои руки. Также это заставило его чуть меньше тревожиться, что за ним наблюдают, что не имело никакого смысла, но всё же. Он надел их. Мир погрузился в полумрак, он продолжал идти. Он повторял себе уже третий раз, что это было не обязательно. Он мог просто сказать «нет», повернуться назад, вернуться в свою кровать — и никто бы никогда не узнал. В этом и был же весь смысл анонимных свиданий, ведь так? У тебя всегда есть выбор не показывать ничего лишнего или уйти сразу, как только тебе что-то не понравится. Он не был уверен, что он хотел этого. Но он продолжал идти. Очки плотно сидели на переносице, и весь мир расплывался в серо-натриевой оранжи. Сектор «C» выглядел более пустым, чем обычно. Никаких фур — только пара потрёпанных минивэнов, у одного из которых всё ещё жужжал мотор. Проездная дорога колеёй шла между трейлерами, а затем расползалась в грунтовую дорожку, усыпанную крошками от бутылок и окурками. Он следовал по ней, обувь поскрипывала. На границе, где начинался лес, он остановился в попытке сориентироваться. Деревья были лишь тёмными силуэтами, и склон обрывался так стремительно, что ему пришлось упереться ладонью в ствол сладкого гама, чтобы не скатиться вниз. Никого не было. Пока не было. Ноа проверил свой телефон. 11:34. Он пришёл на четыре минуты раньше. Он выключил и опять включил экран, будто это могло что-то поменять. Конечно, нет. Он убрал телефон обратно в карман и прислушался, но всё, что он слышал, был гул машин с трассы и, чуть ближе, хруст веток под ногами — примерно в тридцати ярдах, и расстояние сокращалось. Он осмотрелся вокруг, очки спали с его носа, сердце ушло в пятки. На секунду он подумал, что это был койот или типа того, но потом из темноты выскользнула фигура — худи, такое, как у него, и бейсбольная кепка, прикрывающая часть лица. Парень выглядел точь-в-точь как Ноа, будто его тень ожила. Они оба на мгновение остановились, не зная, что делать дальше. Ноа потянулся к телефону, но парень лишь кивнул головой в универсальном жесте «йоу» и продолжил идти. Без лица, без имени, лишь слегка выше его, но он шёл сутулившись, и Ноа понадобилось едва приподнять взгляд, когда парень остановился в паре шагов. Ноа почувствовал себя глупо, что обратил на это внимание, но разница казалась приятной — напоминанием о том, что это всё реально, а не только экран телефона и дофаминовые всплески. Парень засунул руки в карманы, ссутулив плечи, и на мгновение в затхлом воздухе были лишь они вдвоём, не произнося ни слова. Ноа хотел что-то сказать, но парень резко дёрнул головой в сторону, как бы указывая «вот туда». Затем он развернулся и прошёл сквозь деревья, не оглядываясь, идёт ли за ним Ноа. Но Ноа последовал; очки опять слегка слезли на нос. Он хотел посмеяться над собой, но атмосфера была слишком тихой для шума. Каждый шаг ощущался так, будто за ним кто-то идёт. В нескольких ярдах земля стала мягче и усыпана листьями; тропы как таковой и не было — лишь сырые листья и спутанные корни, всё, что когда-либо пыталось здесь вырасти. Парень остановился и, повернувшись через плечо, проверил, следует ли за ним Ноа, затем продолжил идти, обходя вокруг бурелома. Ноа задавался вопросом, не является ли это каким-то фильмом ужасов — два парня в лесу, ничего, кроме пульсирующего жара в ладонях и той низкой невидимой нити, что тянула за собой. Должны ли они говорить? Или это из того сорта вещей, когда вы должны сделать это, а потом просто уйти? Ноа не знал правил. Он чувствовал себя так, словно пропустил репетицию, о которой ему никто ничего не сказал. Он невольно ждал, что парень развернётся и скажет что-то, но тот продолжал идти, опустив голову; козырёк кепки почти касался его худи, будто он не хотел, чтобы его было видно со стороны. Может, он стеснялся. Наконец, когда они отдалились достаточно от света со стоянки — отсюда он казался лишь фонариками с гирлянд, — парень остановился. Он не развернулся. Просто стоял там, тяжело дыша, достаточно, чтобы было видно, как поднимается и опускается его грудь. Ноа осознал, что задержал дыхание; тишина леса казалась настолько хрупкой, что, казалось, она треснет, если он вздохнёт. Парень покачнулся на пятках и опустил голову чуть ниже, так что, когда он наконец заговорил, выглядело это так, словно он разговаривает со своей грудью. — Ты в порядке? Слова прозвучали томно и грубо, но без враждебности. Ноа едва не пропустил их мимо ушей. Язык Ноа словно прижался к нёбу. Внезапно он осознал, насколько важен был его ответ — если это был кто-то из актёров, помощников режиссёра или массовки, одно неверное слово — и он сдаст себя с поличным. Мысли об этом заставили его щёки вспыхнуть, а кожу побелеть от ужаса. Он отделался лишь томным «мг» из той серии, когда ты отвечаешь дантисту; он старался выглядеть расслабленным, несмотря на то, как сильно колотилось его сердце. Парня, видимо, это не заботило. Он чуть качнулся, затем провёл большим пальцем по поясу и подтянул худи на дюйм, освобождая руки. Не поднимая взгляд, он расстегнул ширинку. Молния прозвучала слишком громко в лесной тишине. Ноа едва успевал осознавать происходящее — никаких «познакомиться поближе», просто вот так вот, прямолинейно, прямо в лицо, как будто это было в порядке вещей. Может, так и есть. Он подошёл на полшага ближе, достаточно, чтобы почувствовать аромат другого парня — запах порошка для стирки и чего-то ещё, горького и зелёного — может, дезодорант или тревожность. Его собственное дыхание звучало слишком громко. Парень неловко возился с маленькой бутылочкой — наверное, смазка, — Ноа моргнул, не понимая, пока парень не вложил бутылку ему в ладонь. Их руки соприкоснулись на долю секунды — мурашки покрыли кожу, холодные и влажные, — и тогда парень отступил на шаг назад, застыв в ожидании; его глаза устремились куда-то за Ноа. А, да — теперь его очередь. Руки Ноа дёрнулись, глупо и неуклюже, в попытке расстегнуть ширинку, не уронив смазку. Джинсы зацепились за колени, тянув за собой бельё, так что член выскочил наружу — уже наполовину стоявший и побледневший в темноте. Он оставил худи на себе — хоть какое-то укрытие, — но остальная часть его тела была открыта и мёрзла от обдувающего ветра. Парень в толстовке выглядел так же: джинсы спущены, член снаружи, пальцы придерживают у основания. Без света, без лиц — просто два тёмных силуэта в лесу с членами наружу. Парень сделал первый шаг, немного грубо; его рука дёрнула Ноа за плечо. Ноа развернулся спиной к парню, его ноги запутались, не зная, как развернуться. Он почувствовал, как бутылка выскользнула из его рук, затем — буквально ничего, лишь тишина и их дыхание. Затем — пальцы, холодные и тонкие, прижатые вокруг его заднего прохода. Не внутри — просто вокруг ануса, вырисовывая круги, заставляя колени подкашиваться. Он вздрогнул, но давление не исчезло. Наоборот, оно стало настойчивей, но не с жестокостью — наоборот, спокойно и терпеливо. Другая рука парня сжала Ноя за бедро, удерживая его, будто тот мог убежать. Давление на его анус усилилось, медленно и намеренно, и палец скользнул внутрь — холодный и ощутимо живой. Ноа выдохнул с приглушённым стоном, слишком громким, но слишком необходимым; звук сразу же растворился в чаще среди сосен. Он прижался предплечьем к стволу перед собой, удерживая себя; взгляд наполнился чёрным и оранжевым переливом в местах, где сползали солнцезащитные очки. Палец вертелся медленно, терпеливо, а затем почувствовался второй — скользкий и настойчивый. Бёдра Ноа дёрнулись сами по себе, ноги задрожали от внезапного вторжения и внезапного удовольствия: его использовали ровно так, как он просил в профиле. Он услышал, как парень сплюнул, затем его пальцы стали работать быстрее, в ритм, не совпадавший с сердцебиением Ноа. Каждый толчок был всё глубже, почти до самых костяшек, и Ноа осознал, что задыхается; рот был открыт, толстовка так плотно затянула уши, что казалось, будто они заткнуты. Ему было интересно, как он выглядел сзади — костлявый, дрожащий, обнажённый, как бледное животное с поднятым хвостом. Мысль заставила Ноа дёрнуться — тело реагировало на холод; пальцы уже скользили от влаги, жаждущей внимания. Жар ударил в лоб, пот скользил по линии волос, несмотря на ночь. Парень за ним прижался ближе, линия тепла плотно прижималась к спине, и Ноа вздрогнул, когда почувствовал дыхание у уха. Голос был низким, почти рычанием, с грубыми согласными: — Тебе нравятся, когда так обращаются с твоей киской? Ноа зажмурился, он издал звук, которого никогда раньше не произносил, и кивнул, упираясь сильнее в дерево. «Киска» — слово, которое он никогда не использовал о себе, — теперь звучало в темноте, расползаясь по спине и втягивая в себя напряжение. Он сжал ладони, пытаясь перевести дыхание, но касания продолжали действовать на него, и он хотел сказать больше, но мог только выдавить тихое «да», приглушённое рукавом. Парень прижал его сильнее, изворачиваясь с каждым толчком. — Да, ты делаешь всё правильно, — он говорил это прямо напротив его уха. — Сучка, ты для этого ведь и создана, не так ли? Его бёдра прижали Ноа сильнее и надавили — обе его руки и его разговоры… — ноги стали ватными, почти подкашивались. С ним никогда так не разговаривали. Не в реальной жизни, даже в самых странных переписках. Он ожидал, что будет чувствовать себя ничтожным и мерзким, но, наоборот, внутри него будто что-то распустилось, как ослабшая верёвка. Солнцезащитные очки запотели, и Ноа позволил им соскользнуть прямо в мульчу. Он сильно заморгал в попытке рассмотреть местность вокруг, но мир состоял из тёмных форм и ощущения коры под его ладонью. Пальцы выскользнули, оставив его раскрытым и ноющим, и что-то более толстое — горячее и тяжёлое — прижалось к его заднице и резко толкнуло без предупреждения. Ноа напрягся; толчок заставил его зашипеть, прежде чем он смог осознать происходящее. Он собирался что-то сказать, но парень был уже готов войти: он схватил Ноа за бёдра, медленно и неустанно давя, пока головка не проскочила внутрь. Колени теряли равновесие. Его лоб снова и снова ударялся о ствол дерева, и он позволил коре поцарапать его щёку — он нуждался в этом, нуждался в том, что оставит его тело на плаву. Было больно, но в мыслях ютилось обещание, что скоро, скоро будет приятно. Он ныл, кусая рукав, а незнакомец позади него издал стон — такой грубый и томный, как если бы его ударили прямо в живот. Парень не торопился. Он держал давление ровным, работая медленными движениями: бёдра двигались вперёд, затем назад, снова вперёд. Ноа казалось, что он может распасться на две части. Ему хотелось кричать, умолять, но всё, что он смог выдавить, — это высокий, худой стон. Его собственный член пульсировал, оставленный без внимания, и дрожал, посылая с каждым движением всплески ощущений по телу. Дыхание парня становилось всё тяжелее, почти учащённым, и их тела соприкасались так близко, что Ноа мог почувствовать каждое движение, каждую дрожь, каждый удар сердца. — Боже, ты пиздецки тугой, — парень шептал ему в шею, и слова ощущались со странной гордостью. Мозг Ноа, спутанный от давления и жары, застрял в голосе незнакомца — что-то в его окраске, влажность вокруг гласных, словно фраза из полузабытого сна. На секунду он решился что-то произнести, но рука парня скользнула под толстовку Ноа, поглаживая живот. Толстовка казалась сковывающей. По позвоночнику Ноа холодной струйкой стекал пот, а руки казались скованными — рукава перекрутились и сбились у локтей. Он потянулся вверх, пальцы неловко нащупывали молнию, но другой парень опередил его — дёрнул резко, так, что пластиковые зубцы на мгновение зацепились у Ноа за горло, прежде чем поддаться вниз. Одежда съехала вялым, влажным комом, и Ноа ощутил на голой спине воздух — острый и сладкий. Руки парня цеплялись быстро и жадно, скользя по рёбрам; большие пальцы вбивались в впадины под его подмышками. Трение тел ощущалось как электрический, лихорадочный всплеск, и Ноа прижался к нему сильнее, невзирая на дрожь. Парень ускорился, трахая его короткими, быстрыми толчками; головка его члена билась прямо о простату Ноа с неожиданной точностью. Каждый удар посылал новый всплеск наслаждения, передаваясь по позвоночнику прямо в глаза — чувствительным, ярким и головокружительным. Он одновременно хотел попросить парня остановиться, замедлиться, продолжать и никогда не останавливаться. Ноа ничего не мог с этим поделать. Он издал звук — чёртов стон, как мольба, стёртая до живого, — и услышал свой собственный голос: — Боже, это слишком хорошо… О чём сразу же пожалел, но его это уже не заботило — он и так зашёл слишком далеко. Хватка на его бёдрах усилилась, и он был в шаге от того, чтобы кончить просто от этого, просто от того, что его оттрахали в темноте, когда вдруг — всё. Тишина. Руки на нём застыли. Ноа задыхался в ожидании, но парень молчал, не двигаясь; его дыхание внезапно стало прерывистым. Затем парень сказал: — Ноа? Это ощущалось так, словно в голове у Ноа что-то переключилось. Голос накрыл его — не только звучанием, но формой, изгибом гласных, тем, как он в конце закручивался, будто всегда спрашивал. Он слышал этот голос раз сто на дню — сквозь стены, на съёмочной площадке, в неловкой тишине общих фургонов. Он знал этот голос. Он подался вперёд в попытке отстраниться, но хватка на бёдрах удерживала его. Парень сзади него — нет — это уже не просто парень, не силуэт в лесу — быстро выскользнул; влажный хлопок свёл всё тело Ноа в спазме. Он обернулся, сердце колотилось в треморе, и увидел его. Финна. Полностью его лицо, без кепки — то ли потерялась в грязи, то ли слетела, когда всё было слишком хорошо, — выражение было потерянным, диким, совсем не похожим на того Финна, которого он знал со съёмок. Они уставились друг на друга; джинсы всё ещё путались вокруг ног, худи задрались, пот остывал в воздухе Джорджии. Рот у Финна был приоткрыт, но поначалу он не издавал ни звука. Затем: — Оу, пиздец, — скорее сплюнул, чем сказал, — и он напялил свои боксёры дрожащими руками, пряча член обратно. Ноа сделал так же; кожа всё ещё была вспотевшей и холодной. — О боже, — сказал Ноа, голос у него сделался неестественно высоким. — Ты… Он захотел что-то сказать, но не смог закончить предложение. Ты Финн Вульхард? (Боже.) Ты…? (Что, гей? Я тебе нравлюсь? Сплошная катастрофа.) Руки Финна зависли перед ним, будто тот защищался от удара. — Нет. Нет, нет. Блять. Он начал отступать, топча кусты ежевики; лицо было диким и освещённым под лучами луны. — Я не… Он выглядел так, словно вот-вот его стошнит, или он зарыдает, или бросится бежать. Ноа застегнул ширинку, сердце колотилось с бешеной скоростью. — Стой — всё хорошо. Я не… Я не собираюсь ничего никому говорить. Я… Но Финн уже ушёл, возвращаясь к стоянке, шипя «блять» каждые пару шагов, словно снова и снова трогая больное место. Ноа стоял в лесу — член всё ещё ныл, кожа была усыпана сосновыми иголками. Он ждал, когда прохлада даст о себе наконец знать, но она не сделала этого. Он чувствовал себя опустошённым, как будто кто-то вытащил его кишки и оставил болтаться снаружи. Он старался дышать медленнее, считая до десяти и обратно, но его колени не переставали дрожать, и руки не расслаблялись. Он нагнулся, стараясь не упасть, и поднял солнцезащитные очки с мульчи. Они были испачканы грязью и смазкой, но он всё равно надел их обратно на лицо. Дальше — толстовка. Это был кошмар: молния сломалась, так что он просто прижал её к груди и вернулся обратно к сектору; каждый шаг казался вызовом — сможет ли он удержать собственные ноги. Его руки не переставали дрожать, даже когда он уже добрался до трейлер-парка и увидел, что свет у охранного поста погас, оставляя мир размазанным в серой тени. Всё выглядело другим, более опустошённым, хотя ничего не изменилось. Он проскочил между фургонами, дыша так поверхностно, как только мог, ожидая, будто Финн прячется где-то и планирует закончить то, что они начали, или же убить его. Но на стоянке было тихо — только отдалённый гул какого-то генератора и жук, забившийся до смерти о лампу на крыльце. В своём трейлере он разделся и засунул всё в корзину с грязным бельём, затем вытер раковину и полку у неё, хотя ничего на самом деле не было грязным. В зеркале он увидел грязь на своём подбородке и лист, запутавшийся в его волосах. Он выглядел старше, возможно. Уставшим. Он подумал о том, чтобы подрочить, но желание прошло, уступив место звериной потребности — уснуть, исчезнуть, стать кем-то другим. Он лёг в кровать и укрылся до подбородка, но его кожа напоминала ему обо всём: хватка на его бедре, царапанье коры, точная высота голоса Финна, когда он произнёс его имя. Он вспоминал это снова и снова, как будто, если он будет думать об этом так часто, это станет лишь серией в фильме, будто бы это произошло не с ним. Он растёр руками глаза, стараясь дышать через нос, но всё, что он мог почувствовать, — был пот, сосны и веновенин чужой слюны. Он не плакал. На самом деле он не делал ничего — просто лежал, пока небо за окном не окрасилось в серо-розовые тона и первые птицы не запели, освещая мир.