Vivitem Operis de Vias Exodites (ДЕМО)

Огонь странного механического амулета едва пробивался сквозь тьму разрушенных древних сооружений, необъяснимо холодной и неприветливой, тревожащей — сквозь которую компания не видела дальше собственного носа. Зазубрины и бритвенно-острые обломки, грозившиеся раскроить плоть, можно было заметить лишь на ощупь, постоянно рискуя лишиться конечности. — Что-то не так… Свет здесь... Бесполезен? Странно — так быть не должно. — Кажется, хозяева этого места не любители загорать… Каждый находившийся здесь испытывал необъяснимый дискомфорт. Темнота была не просто непроглядной — склизкой, вязкой, словно намеренно лезущей в глаза, обжигающая плоть и душу, и единственное подобие жизни в ней веяло дурным — ощущение, будто кто-то смотрит в затылок.  Дышит в спину.

Держит что-то смертоносно холодное и острое у горла.

Ждëт момента...

— Никому не кажется, что за нами следят? — Юдифь сказала это едва не шёпотом. Все остальные поежились — озвученная мысль была более чем правдива для них всех. Ощущали одинаково взоры невидимых глаз, упирающиеся в них, почти вгрызающиеся до самых костей, лезвия морозных дуновений словно похищали силы и разум. И — резкий гул за спиной, громкий, рокочущий скрежет. Ветер точно не мог издавать такие звуки — до боли похожие на ехидный, хриплый смех… — Покажись, иссин-да! Думаешь, такой умный, а?!... — завопил Сакда в никуда, сорвавшись. Трясущимися ладонями, он вдруг выхватил меч. Вопль, сквозь стиснутые зубы, звон стали – и тут же погас, выпав из рук, словно врезался меч не в землю, но во что-то мягкое. Сталь внезапно раскалилась, вынудив разжать хватку — и снова раздался злосчастный рокочущий вой в глубинах промозглой тьмы. — Дэмо-хис’са...?! Тригонкалвес взглянул на руку и обомлел ещë сильнее, когда увидел след от ожога. Температурный, но не от жара — от невозможного по силе, здесь, по всем законам физики, обморожения, как будто температуру, даже жизнь вовсе, попросту…

Вытянули?

—  Никому не доставать оружие — ни при каких условиях. Будем рыпаться — не уйдëм отсюда. — Они хотят, чтобы мы не буянили, очевидно. — Или намекают, что оружие против них бесполезно, — пробубнил Байлонг. — Байлонг, ты такой оптимист, обосраться можно, — вдруг, прошипела Серпенти, — Прямо надежда растёт, каждый раз, как тебя послушаю. — Юдифь, может, хватит язвить? Нам здесь клоун не нужен. — Ты кого клоуном назвал, psia krew?! — Так, так, успокоились! — Айяно решила вмешаться, — вы так перегрызёте друг другу глотки даже раньше, чем до нас кто-то доберётся. — Ведёте себя, как дети безмозглые, чесслово, — Чи-Шань добавил, — розгами бы оприходовать обоих, как в армии делают! Никакой дисциплины! — Все срать хотели на это сейчас, Чи-Шань, эти комментарии неуместны, — злобно выпалила Айяно. — Не учи меня работе, блять! — отомодари, задетый, взревел в ответ. — Послушай советов, может, научишься чему, — съязвил Байлонг. — Малолеток никто не спрашивал, – рявкнула Айяно. — Рот закрой, шаболда, пока навсегда его тебе не закрыла. — Говорит та, кто члены мужиков за деньги заглатывал. — Завали харю, пидор-неудачник.

— Как же это всë нелепо.

— Вы все такие…

— Жалкие.

— Как жаль, что вы тратите воздух вокруг вас. — Ради чего вы существуете?

— Для чего, вы все, здесь? Чего вы хотите, ответьте?

— Быть может, проще…

— Окончить это, наконец?...

Холод и тьма сгущались всë сильнее, и разум утекал во вьюге из сожалений и безграничной печали… — Разве вы сделали что-то полезное, пока жили средь людей? — Паразиты.

— Истинно так, обычная грязь.

— Ничтожества. Зачем вы сопротивляетесь?

Челюсти мрака сжимались крепче на глотке живущих — и слëзы, полные сладкого отчаяния и ненависти разжигали негреющее пламя всепожирающей, воющей вьюги… — Примите этот факт.

— Примите себя, как ничто. Будьте едины с ничем.

Осознайте тщетность себя, вы — просто слякоть в виде человека, без достижений,

без цели.

— Просто тратите время, оправдываясь.

Тебе пора кончать эту глупую игру в счастливую жизнь.

Твои счастье и надежды — фальшь. Сколько ещë ты будешь продолжать жить как жалкий клоун, в глазах людей?.. — Ты этим никого не обманешь.

— Сделай это.

Убей себя, наконец. Давай же. Хватит тянуть. Это давно стало бессмысленно. У тебя нет близких, действительно ценных. Это всë ложь — ты же знаешь.

Тебе никто не поможет. Брось пытаться.

— Ты хочешь этого.

Ты же так хочешь прекратить страдать, разве нет? Сколько ты ещë выдержишь? Для чего продолжать борьбу, которая никогда не закончится?.. — Это ведь быстро. Ты не успеешь почувствовать боль.

УМРИ, УЖЕ. ХВАТИТ ПОЗОРИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО.

— РАЗОРВИ СЕБЯ НА ЧАСТИ, МУСОР.

ПРОСТО ПРИКОНЧИ СЕБЯ — ЭТО ПРОСТО. ТЫ УЖЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТЫ МУСОР.

ПРИНЕСИ, ХОТЬ РАЗ, ПОЛЬЗУ.

ЗЕМЛЯ ПРИМЕТ ТВОË ТЕЛО КАК ПИЩУ.

ЭТО БУДЕТ ТАК КРАСИВО.

ОНИ ВСË РАВНО НАЙДУТ ТЕБЕ ЗАМЕНУ, ТЫ ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ –

ТЕБЯ ТУТ ЖЕ ЗАБУДУТ.

У ТЕБЯ НЕТ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ.

ЭТО ЛУЧШЕЕ РЕШЕНИЕ.

ТВОË СОБСТВЕННОЕ, НАСТОЯЩЕЕ РЕШЕНИЕ. УМРИ.

УМРИ, ПОКА ЕЩË ЕСТЬ СИЛЫ.

ПОКА ЕЩË В ЮНОСТИ –

ПОРВИ

ПОРОЧНЫЙ КРУГ.

ДОВОЛЬНО ЭТОГО ТУПОГО ВРАНЬЯ,

ТЕБЕ НЕТ МЕСТА НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ — ЗДЕСЬ НЕТ ЛЮБВИ И СЧАСТЬЯ.

ХВАТИТ ИГРАТЬ СО СВОИМИ ЧУВСТВАМИ.

ХВАТИТ БЫТЬ ТАКИМ ИДИОТОМ — ДАЙ СЕБЕ ОТДЫХ, КОТОРЫЙ ТЫ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ.

ДАВАЙ ЖЕ! ПОКОНЧИ С СОБОЙ, НАКОНЕЦ, ВЫРОДОК!

***

Оглушительный хлопок, вспышка — душерздирающий скрежет вырвал пятерых из забытия. Стояли на месте, в абсолютном шоке — будто только что очнулись от чудовищного ночного кошмара. Тьма расступилась — и нечто, начало уползать прочь. Сверкающая льдом и искрами слякоть, растекающаяся подо взглядом — яростно, отчаянно сопротивлялась, будто пытаясь проглотить этот свет, но момент для неë уже был упущен. — Тьфу, блять!.. — исступлëнно взревел Альдаир, крепко сжимая амулет, — Чуть не опоздал… Все замолчали, в попытках осознать произошедшее. Вокруг — только озлобленное шипение и угасающие призрачные голоса. Едва окончательно угас — выход, словно бы из воздуха, возник на конце коридора. Пара шагов — и тот вдруг мгновенно прервался, и мрачноватый свет загадочных камней открыл взору уже знакомую огромную статую, в профиль. Шестеро вышли вперёд, всë ещë в глубоком потрясении, само сознание их предательски пошатывалось и ныло, словно под гнëтом зимней вьюги. Открылся вид на поразительное место — громадный замковый двор, полный примыкающих маленьких башен на подпорках, скрывающихся за изразчатым чëрным бельведером. Полчища острых шпилей, будто бритвенный лес, повсюду, куда ни глянь — некоторые свисали со сводов пешеры, словно бы построенные наоборот, наизнанку, иные вовсе парили в воздухе, в объятиях загадочных, сверкающих колец из сизо-пурпурного тумана и громадных, идеально обточенных камней, знакомых ещë с первых минут появления компании во странной, жуткой пещере. Целые вереницы статуй, преимущественно женских — выполненных настолько безукоризненно, что по малейшим морщинам, шрамам и родинкам на каменных телах можно было отличить даже самые похожие образы — словно бы те были когда-то живыми людьми, и всего лишь заснули, укрывшись тонким каменным панцирем.

Впереди — громадный мост, и вереница статуй были его безмолвными сторожами.

Арочные гряды, выделанные перехватывавшими дух барельефами, и подобия фонарей — всë те же парящие минералы, с выточенными на поверхностях едва заметными глифами. Байлонг подошëл ближе, ведомый неистощимым любопытством — то немногое, что смогло выдернуть его из всепожирающей эмоциональной пустоты, из-за недавнего потрясения. — Кхайбэ да… Вообще не узнаю этот текст. Хотя, погодите… Парень выудил из сумки немалого размера книгу — которую он таскал, как пушинку. Юдифь хрюкнула и закатила глаза. — Боже, Байлонг— и сюда книжку припëр? — беззлобно хихикнув, она ткнула Тригонкалвес в плечо. — Са. Люблю я исследовать, что мне, теперь? — Ты, лучше, скажи – что хочешь найти? — Кема'щта , — Немного пошерстив страницы — принц нашëл нечто, что заставило его глаза до боли округлиться, — Это… Это настоящее письмо Эдомии! — Блять, откуда у тебя образцы, в этой книженции? В Исёль-Уте — хер найдёшь такое. — Так это морхольтская. Энциклопедия~ — «По древним культурам и мëртвым языкам».  Дура — сама ж подарила… Сможешь перевести? — Ты меня переоцениваешь. Но пара слов тут есть… «Бе’мтаху смха» — диалект, какой-то из. Значит, что-то в духе «как погибали» … И, вот это. Слова «Т'ввехнунбел м’кхат» … «Жерло мира, истоки осей»... Слишком трудно, тут уже не переведу. Нервный, ищущий шелест страниц. Остальные с нетерпением ждали, поскольку предыдущий перевод явно показался подозрительно пугающим, и одновременно на удивление любопытным, не только Байлонгу. — «Ка’ллабихшабт м'хвураб, рхабиму т'бхемту оммтуссах» … То бишь, «где запечатали величайший кошмар, всеми из нас». Или, что-то-там, «сотворили, через всех нас» – только лексика странная... Будто это не чья-то победа, а огромное жер~ — Так, языковед, блять — пошли, мы и так уже срëм под себя непозволительно много, а дорога явно дальняя ещë! — тут же прервала его Серпенти, потащив вслед.

Иные – своими лицами полностью подтверждали, сказанный девушкой, тезис.

Под мостом — бездна, тонущая в молочно-белой дымке, и лишь редкие башни тянулись из неё к своду пещеры, словно в тщетных попытках покинуть туманную пропасть. У начала — огромная, ошеломительного вида арка. — Jestem pewien, że już prawie dotarliśmy, — вдруг воскликнул Ксибальба, — Но у меня очень дурное предчувствие… Две статуи в альковах. Но, сильно другие — минимум деталей, только очертания доспехов, под которыми сверкали серебристые линии каркаса. В руках — оружие, алебарды, но почему-то не каменные... Настоящие. — Скульпторы заебались, походу, на прошлой сотне каменных баб, — хихикнула Юдифь. — Да если б всë было так просто… — объявил Чи-Шань, — Я много раз бывал в подобных руинах, а от этих двоих прям веет дурным. Либо эта херня зачарована, либо… Над группой нависла тень, на секунду расплывшаяся в облаках каменной пыли. — ВРАССЫПНУЮ!

***

Чудовищный грохот, звон металла — алебарда столкнулась с землёй. Вдруг, второй, едва не ополовинил Чи-Шаня и Юдифь в один взмах. — Сука, накаркал — кто за язык тянул?! — прохрипела княгиня, выкашливая доисторическую извëстку. Айяно ловко шагнула в сторону, удар пришёлся по земле. Прокашлявшись, вдруг приметила — раскол на земле был очень глубокий. Ещë один удар, и кусок донжона отвалится навзничь, в бездну под мостом… — Есть план! Делайте, как говорю! Дразнить гигантов шибко не пришлось — неустанно ходили за теми, кто был ближе всех. Всё произошло, поначалу, как и ожидалось. Долгие попытки рассчитать удар, на грани тупого самоубийства, дали возможность сколу стать ещë заметнее. Одного лишнего удара — достаточно. Ожившие кариатиды до боли старательно подгадывали момент для удара, и Аша, на свою голову — замешкался. Хруст, оглушительный крик...

Второй солдат подлетел на помощь — и алый фонтан оросил двор.

Но повреждение дало последний скол — рокот обрушающегося кирпича, непроглядный туман из пыли, потерявшие равновесие кариатиды неловко махали оружием, два рокочущих удара, и донжон — раскроило на две трети. Ожившие статуи, и двое солдат, невольно пожертвовавшие жизнями — бесследно исчезли во тьме бездны. Тригонкалвес вылетела к обвалившейся балюстраде — ни следа кого-либо. Ничего. Все они навеки пропали. Женщина стояла недвижимо минут пять — две капли упали на ноги. Резкий оборот — мрачное, озлобленное, но решительное лицо почти сияло отчаянным пылом...

Повисло мëртвое молчание.

— СУКА! — женский разъярëнный вопль, полный боли, внезапно нарушил тишину, ещё пара мгновений скорбной тишины, — Их родственнникам — депешу, и возмещение, та’а-ло. Закрытые гробы и памятники я сама оплачу — меньшее, что могу для них теперь сделать. Некогда больше рассусоливать — су’анка йо. — Бья’оккан са, — только лишь ответил гвардеец.

***

По мосту — далее, через переходы, ко балкону, аккурат под полпрозрачной сферой в руках громадного изваяния. Единственное, что здесь было — необъяснимо замысловатый механизм, словно с десяток астролябий, шарниров, шестерëнок и невесть чего ещë, спаянных воедино. Чем бы оно ни было, но даже простой смертный мог видеть почти безграничное количество магической энергии, которой буквально горел воздух вокруг машины. — Мы ради этого здесь?... Компания боялась пошевелиться. И, резкий трещащий звук — вспышка, и некий образ возник на ровном месте. Приземистый, совсем низкий, грубоватые черты лица, и замысловатые одежды — что-то среднее между жреческим нарядом и обмундированием инженера-механика. — Наконец-то явился хоть кто-нибудь, кто сможет починить эфирную матрицу! — Призрак начал раскатисто смеяться, — Мы с m'hakmun уже заждались! — П-приветствую тебя, дух, — Байлонг начал, — Моё имя… — Не так уж важны имена, знаешь — Lapidefinitates прервал его тут же, усмехаясь, — Нам нужна ваша помощь, и вы пришли – Khabagthah всё правильно предсказали, вновь. Жаль, что никто их не слушал раньше… — Так что вам нужно? — Вы, ребятки, явно не слишком хорошо знаете историю земли, на которой живёте, — Фигура отвернулась, с самым задумчивым видом – будто бы шокированный тем, что компания не знала ничего заранее, — Aequiliqus, Lapidefinitates и Unguentatus — лучше всего их запомнили, как оминидов, нодов и эонов. У нас — то бишь, Lapidefinitates — были трудные отношения с остроухими снобами. Много больно они о себе возомнили, так ещё и регулярно посягали на наши территории. И дело дальше пошло известным путём. Война!.. И, одна из самых ужасных. — Но ведь это явно земля Unguentatus, — Байлонг постепенно избавлялся от своей тревоги, и её место начало занимать любопытство, — Почему ваши души застряли здесь? — О, начитанный мальчик. Так они схватили наши души, засунули в эти матрицы — и всë! — Что такое «матрица» ...? – тут же поинтересовалась Юдифь. —  H'wkap… — реакция Lapidefinitates была предсказуемо саркастичной, — Я уже и забыл, что нынешний народ в машинах откровенно туповат. Обрадовался шибко… Волшебный ка-амушек. Который держит ду-уши. — Слушай-ка, блять, каким бы там великим ты ни был — кто ты такой, чтобы нас дерьмом поливать, табуретка бородатая?! — девушка тут же пошла в атаку, заслышав чуть ли не разрывающую душу иронию в словах Lapidefinitates. — Нас просто сделали частью её интерфейса… — Lapidefinitates полностью проигнорировал слова Серпенти, и всю последующую её рокочущую ругань, словно и вовсе не слышал, но жгуче поглядел на всех, окромя Байлонга, и горько вздохнул, предчувствуя вопрос, — Мы — часть разума этой машины. Говорим, что она могла бы сказать. Теперь… Достаточно… Понятно?! — Но это иной вопрос, для иных времëн. Нужна помощь, потому что система тотально загажена Энтропией… — создалось впечатление, что глаз Lapidefinitates начал заметно подёргиваться, — H'abuk, н-нехорошими сущностями. И только вам под силу это вычистить. — Это с чего вдруг? — ворвался в диалог Чи-Шань, — Мы только что потеряли двух солдат, опиздюлились почем свет есть — так ещë и помогать тебе должны?! — Сидеть, собака, и роптания — отставить! — рявкнул Lapidefinitates, отчего гвардеец машинально сел, чем вызвал истерический гогот у Юдифь и Байлонга, — Во-первых, если никто не исправит — ваш мир просто порвëт, без метафор и преувеличений. Во-вторых — Ба'ел-Иврим вас терзал, но вы выдержали, и выход, теперь, у вас — только один. — Погоди, кто?.. — тут же спросил Байлонг, — А что это за машина, хоть, вовсе? — Наша гордость! — Lapidefinitates ударил себя кулаком в грудь, — Б'кхтар Осса Хнум, то есть, «Проект Новый Ковчег». Миллионы рас в едином кабале были стëрты — но кто-то же должен был оставить запасной план? Правда, в итоге — получились вы, но... Так тоже, в общем-то, неплохо! — Миллионы? Кабале?.. П-ПОЛУЧИЛИСЬ?! — Если пройдëт гладко — однажды, вернëмся на Анахронос, наладим быт этой засранной планетки; в глубоком космосе — стало донельзя скучно… Ностальгия, всё же пробирает, слишком сильно. — В К-КОСМОСЕ?! — Сейчас рванёт!... Удачи! — С-СТОЙ, СУКА, ОБЪЯСНИСЬ...! Едва услышав — в сознании княгини что-то щëлкнуло. И — тут же встала аккурат перед Байлонгом, уставившись прямо в глаза. Взор был — абсолютно не человеческим, не еë вовсе... Нечто, совершенно чуждое миру. — Не время. Не место. Вам ещë не положено об этом знать.

И, как по щелчку — память растворилась в небытие.

***

Звон в ушах. Темнота. Земля, не мягкая, не твёрдая. Все поспешили встать — тщетно. Страх, сковывающий тело. Безумие стучится в ворота сознания, вгрызаясь зубами в pia mater головного мозга. Тычет когтями в зрачок, лижет барабанные перепонки ядовитой слюной. Тысячи глаз, со всех сторон, каждый смотрит в глубины твоей души. Смех и слёзы, гнев и радость, мучения и удовольствие. Всё смешалось в бесконечной какофонии — и эмоции стали едины, и разделения понятий, бессмысленны. Глаза открыты — но чёрный цвет остался, будто свет со тьмой поменялись местами. Глаза закрыты — цвета и свет, но странные, не такие как должны быть. Но — правил нет. Чистая, неочернëнная концепциями идея и разум, бесконечно ветвящиеся абстракции, растущие, живые и дыщащие, наравне с осязаемым и тривиальным — эмпирическое и софистичное. Дорога — ни вперёд, ни назад. Нет направления, всë вело в одно место — интуитивно известное, но не ясное. Где-то и что-то — в этом месте, были понятиями слишком далëкими от правил этой новой, совершенно не подчиняющейся понятиям человеческой трëхмерной логики, реальности. Каждый Одарëнный, начинающий маг, или вовсе профессионал в вопросах тауматургии — хоть однажды, но терял рассудок в планарных ловушках парадоксов Эфира, в попытках найти силу, помощь или ответы…

И очень немногие смогли найти в себе духовные силы, чтобы Эфир не проглотил их навечно.

— Идём… Не думать! Держать мысли под контролем — иначе сдохнем! Мир этот напоминал что-то, что посещает больных рассудком людей, когда момент помутнения разума доходит до своего зенита — но куда ярче, осознанней, очерченней. Они видели себя со стороны, слышали свои и чужие мысли — не было ничего, что принадлежало бы тебе. Только те, кто преодолевает этот барьер в виде жестокой и пугающей реальности — могут добраться до сути чистой силы Эфира. Компания продвигалась, не зная, куда они придут. Ко гнилостно-зелёным сияющим во вспышках всевозможных оттенков, калейдоскопическим небесам возносились руины городов, что никогда не могли быть на свете. Словно цветы, чьи стебли были камнем, а бутоны — мясом. Города шевелились, ревели и шептали, плакали и смеялись, и тысячи ужасных, колючих, и изогнутых, самым неестественным образом, шпилей и башен пронзали небосвод, во спазмах чужих, украденных воспоминаний. В их окнах сияло цветное пламя, что завораживало взгляд, манило к себе. На островах болезненной почвы, что колоссальными исполинами парили над другими такими же, покрупнее и что, казалось, имели какое-то направление — сияли нездоровым и угрожающим блеском дома и дворцы. Одного лишь взгляда на эти чудовищные структуры, что истекали кровью, гнилью и невесть чем ещë, чей цвет не позволял их ни с чем сравнить — было достаточно обычному смертному, чтобы навсегда лишиться рассудка. Вокруг гаргантюозных живых городов — сновали в воздухе загадочные огни, маленькие и большие. Временами они задерживались, будто примечая наблюдение за собой со стороны — и странными звуками, с другими, будто бы обсуждали чужаков. Один из таких — подлетел к семерым, замер. В его присутствии, пелена безумия, что разлагала разум каждого из группы, наконец, ощутимо ослабла. — Какая мерзость… Что это было? — Юдифь потёрла голову, будто пытаясь оправиться от ушиба, — Блять, а это ещë что?! Все выхватили оружие. Это была бессмысленная затея — что компания осознала до постыдного поздно. Огонёк, объявившийся перед ними из воздуха, будто бы укоризненно покачал головой. Чи-Шань не успел даже пикнуть и выронил оружие — как живой огонь окутал его тело и наполнил глаза, и — он рассмеялся, на маниакальный, одержимый манер, механически, будто хотел издать звук, который не умел. Остальные разошлись вокруг гвардейца, всё ещё удерживая оружие, не зная, что делать. — Чи-Шань?... Ты меня слышишь? — Этот… Не слышит, — ответил чужой разум, с его, пылающим, телом, — Сколько лет не было плоти живой… Надо привыкнуть. — Что ты с ним сделал?! — в ярости выкрикнула Аяно. Её лицо исказил жуткий оскал — но руки приметно дрожали. Одержимый попытался пройтись, полностью проигнорировав вопрос. Пошатывался, неловко и почти смешно расставлял ноги в стороны, пару раз чуть не упав наземь. Но вскоре — окончательно приспособился к обладанию чужим телом. Поза — гордая, почти что озлобленная, агрессивная. И взгляд — полный всепожирающего, неистощимого эго и неприступного, расчëтливого равнодушия. — В Эфире не должно быть pugnaras, — озабоченно произнёс доппельгангер, — почему pugnaram здесь? Такое забавное… Чувство. Не дано Æthyrili чувств – иррациональны, и неприемлемы. Но тела pugnaram, с эмоциями, гормонами, нейромедиаторами… Истинное удовольствие! — Не нужно с ним говорить, — Айяно попытался отстранить всех от одержимого отомодари рукой, пронзительно следя за каждым его движением, — Он одержим, и хер его знает, какие последствия могут быть у наших слов. — Но он — единственный, кто может рассказать нам что-то об этом месте, — ответил Байлонг, взяв гвардейца за плечо, — Мы и так оказались в этой дыре безо всякой возможности выбраться. Хуже это не сделает. — Ваша воля, господарь, — раздражëнный, тяжëлый вздох; ватка прочь с оружия, — Но будьте предельно осторожны. — Осторожность, да...? Pugnaram, как и всегда, такие иррациональные. Не Æthyrili противник этим, нет мотивации для агрессии. Эти встретят куда больше очевидных угроз жизни дальше. В недрах… — Мы должны что-то сделать, — юноша опасливо подошёл ближе к объятому пламенем отомодари, стараясь не делать резких движений, — но никто из нас не знает, кого мы должны искать, и даже, вовсе, зачем. Где мы находимся? Мужчина оглядел парня с ног до головы и хитро, но крайне ломанно усмехнулся, будто бы пытаясь отхаркнуть ком из горла. Он подошёл почти вплотную и уложил подбородок принца на свою ладонь; гвардеец тут же дёрнулась и выставила вперёд оружие. Тот, кому она хотела пригрозить, казалось, даже того и не заметил. — В этом, интересные… Вещи, под покровом персоналий. Юношеский пыл. Жажда знаний. Наивная романтичность. И нечто ещё. Такое… Экстраординарное. Что-то совершенно неизвестное доселе никому. Этот — станет большим сюрпризом для нарратива, когда пробудится... Эти – в Эфире. Здесь порой оказываются те, кто оказался неугоден. Или, узурпированные pugnaras, вроде этих. А Æthyrili – здесь жили, и живут, по-прежнему. Со врëмен, как Æthyrili были лишены физических тел, и своих владений. Эти — видят руины, обозначенных ранее, владений, — он отошёл поодаль и раскинул чужие руки, словно свои, окинув гниющие небеса пламенеющим, ностальгическим взглядом, — Эти, теперь, понятия не имеют, кто Æthyrili вовсе. А однажды, заберут каркасы — этих, и биомассу, и космическое тело, этих. Эти смогли переиграть Æthyrili тактически в прошлом — но все недочëты были учтены. Эти — истончили планарные грани, истощили ресурс, губят землю и светило, что этих обеспечивает, и новая власть — этих спасëт, от гибели. А эти — спасут Æthyrili. — О чëм ты вообще? — Новый компонент в мета-планарной нарративной сигнатуре, est-реверберант. Запереть Энтропию на необозримо долгий срок — спасти расу, включая расы этих. Взаимная выгода, и помощь в развитии этих. Æthyrili сделают из этих совершенную форму жизни. — Ты, что, сделку предлагаешь? — Нет, — омерзительный, неестественный смех, тело отомодари затряслось в судорогах, — Этот — не решает за всех, практического применения сделкам не наблюдается. Æthyrili поставят ультиматум, когда эти нанесут себе же около-фатальный удар — и эти будут спасены, по условиям, означенным ранее. Только Æthyrili способны спасти нулевой планар от самих же этих. У этих — нет даже представления, как шаток стал привычный мир, этих. Одержимый вдруг сгорбился в оглушительном, ревущем вопле, будто бы удержать своё тело от чего-то. Спустя пару мгновений, дух с яркой вспышкой вылетел из тела Чи-Шаня, и тот рухнул навзничь. Его невольный сосуд, теперь, валялся без чувств — но, дышал...

Путь, в невесть куда, снова стал до боли тяжким.

***

Компания тащилась чрез неописуемые земли на последнем издыхании — и, вдруг, некто, прямо на дороге, сидевший-ка булыжнике, словно бы прикорнувши. В пёстрых одеждах, странных даже на манер этого места – массивный балахон из ярких, тканевых заплат; поверх него — трëхголовое отродье, висело, будто шарф, бездыханно, но почему-то казалось живым; сандалии, вычерненные и лакированные; изукрашенные краги и обручи, но самым странным и выделяющимся был только один момент — голова, которой не было видно за парящим масляным фонарьём внутри которого сияло ослепительное пурпурное пламя, под каким углом ни посмотри.

И, едва все четверо подошли ближе — как  иные цвета попросту исчезли, сама реальность на нескольких шагах вокруг существа будто бы поблëкла, почти полностью растворившись в грязно-пурпурном зареве фонаря.

— O, te ekplixi. Кого ещё, горемычного, занесло? — существо повернулось своей головой-фонарём к компании, — Перегуляли, аль просто, кому, дорогу перешли? — «Ещë»? — уточнил Тригонкалвес, — Ты тут уже давно? — Увы, да. Но это неважно, — существо отвернулось, — Забудете. Нечего мне с вами лясы точить. — Хера себе, забудем, — тут же брякнула Юдифь, — Такую страхолюдину, попробуй забудь. — Это верно, — существо тяжко вздохнуло, — Но я умираю, потому — кыш. — Как понять? — настырничала княгиня, — Да вроде выглядишь весьма… Живым? — Да, и нет. Когда бога забывают — он умирает. Не будь я богом, сиди я здесь, ничегонеделаньем занимаясь? — существо усмехнулось. — Бог...?! — Вроде бы я сказал об этом достаточно громко, — ехидный смешок, — Ti to kanei tuso periergo gia esas? — А кто конкретно? — спросил Альдаир с явным интересом, — Точнее, чей? — Прозорлив парень, не отнять, — невидимая улыбка растянулась по не-лицу божества, — Мой народ почти вымер, а следственно, мой культ и память обо мне — тоже. Потому — я умираю. — А имя, имя-то скажи, — вставила Юдифь, — Пять человек, которые знают — уже лучше, чем нисколько, нет? — Имя, мне, теперь, равно безделушке – кррасиво, но мало полезного. Но есть, да — Дрегга. Называют, как Демиург, Тиамат, Апоп, Самеди, Чернобог, Ахриман, Кали... Какое-то время называли, как Яхве и Эль, потом – почему-то перестали. Но это всё такая смешная путаница, – будто под влиянием дурного вдохновения, продолжал рассказывать Этерий, полностью игнорируя нарастающий дискомфорт своих слушателей, – О, припоминаю ещё парочку, очень забавных – Иблис, Бафомет, Люцифер, Мефистофель... Ялдаваоф. Самые смешные, как по мне! Как будто просто набор звуков – и люди так боятся их так называть! — Это всё – твои имена?... – с необъяснимой тревогой, почти что шёпотом, спросил Байлонг, и остальные явно терзались тем же вопросом, — и все эти культы — мертвы?... — Имена – того образа, под которым люди смогли меня запомнить. Но в каком-то смысле, если говорить точнее – и нет, и, да. Я – ничего из этого, но раз уж большинство так решило – то почему бы и нет?... Мне это никак не мешает. Но и не помогает. — Так а кто ты, тогда, на самом деле? — Ты, и все вокруг тебя, – с театрально-зловещей интонацией, прохрипел Дрегга, и тут же раскатисто расхохотался, и, на протяжении где-то минуты, он молчал с довольством собой, наблюдая за кривящимися всё больше лицами сконфуженных путешественников, — Мои дети — Ба'ал и Астар, пообещали, что решат вопрос и вытащат отсюда. Но они там возятся так долго — что я уже всерьëз подумываю, шальной мыслью — что им надоело, — усмешка, со странной, меланхоличной горечью, — Или они просто друг друга загрызли, не сумев работать вместе, что тоже возможно — и даже больше, чем мне бы хотелось думать. Мог бы Эрешкигаль попросить, но разошлись мы, на… Дерьмовой ноте, откровенно, если, говорить. А злить Мать Ночи — идея худшая из возможных. Если однажды после этого потеряешься – то самостоятельно будешь всё искать, притом, с самого начала, — божество прозаично хихикнуло, с толикой меланхоличности в голосе, — Вот, коль дождусь, лично мосты с ней буду возводить, обратно... Впрочем, если меня нашли – то значит, она уже простила. — А здесь, конкретно — как бог может оказаться? — спросила уже Аяно, — меж богами тоже такие жестокие споры бывают? — Ой, мне всегда казалось, что боги такие же, как и люди — Юдифь вдруг прихрюкнула, — только ошибок делают меньше. — Pragmatika ekseis dikio, paidi mou, — Хронос звонко рассмеялся, — Ещë как похожи, и, ещë как бывают. Меня бросили сюда, потому, что у богов шансов на ошибки очень мало. Я попал под горячую руку, и очень невовремя открыл рот — скажу так. Он вдруг поднялся с места, отвесил небольшой поклон — и отправился куда-то вдаль. Пятеро пошли далее и сами, и вдруг — звуки мелодичного, но неестественно рокочущего пения раздались позади. Земля задрожала, оглушительный рокот ревущего ветра — все обернулись — картина была равно как пугающей, так и невероятно прекрасной; скрежет самой реальности; облачная высь посреди фантасмагоричных пустошей, кружилась в сияющей воронке, сочась золотом, молниями и блеском чего-то необъяснимо возвышенного; громадная воронка источала сильнейший запах вина, благовоний, печëной говядины и мëда — откуда-то по ту сторону, где находилось нечто столь грандиозное, что человечские глаза попросту не могли увидеть очертания видения, лишь мгновения слепящих величием храмов, дворцов и шпилей, невероятных существ и абсолютного, хтонического могущества, заставлявшего саму плоть бытия трепетать…

— Zou pire arketo hrono!  

— Kleise to, entaksei? O Vakhous s me erethize se oli ti diadromi!

Два ослепительных образа сияли чрез воронку меж реальностями. Один — женский, необъяснимо красивый и одновременно до глубины души отвращающий; тысячи прожигающих даже плоть глаз, тёмно-пурпурные, почти чёрные, расшитые золотом покровы, пышная грудь и шесть тонких, изящных рук, во множестве неописуемо роскошных украшений; каждое – улито кровью целых поколений, въевшейся в металл, а их звон – заставлял дрожать в ужасе даже землю и воздух. Второй — в похожем расшитом хитоне, будто живой, сверкающий туман, с такими же жгучими глазами, и впечатление — будто одновременно чудовищно старый, и полный сил и молодости, каким-то образом, единовременно; его присутствие было эфемерным, как порыв ночного ветра  – и похожее на каждую вещь и каждое существо на свете одновременно.

— Den eimai ego pou apofasisa na akoluthiso ti «grafiki diadromi» proston Aithera, lio… Loipon, gia Porfirai Klirikos — sou efera kala nea, aderfe.

И, хлопок — после, тишина и запустение, как и не было ничего. Стоило ему исчезнуть, как замешательство повисло в умах всех из группы. Они не могли понять, почему они стоят здесь — время в беседе полностью исчезло из их памяти. Дружно решив, что причин более торчать на одном месте нет — продолжили путь. Нашли цель, спустя какое-то время блужданий — или, может, цель сама нашла их. Явно почувствовав угрозу, всё схватились за оружие. Сквозь сталь вязкой слизью потекла чистая меланхолия, ненависть, отвращение — невозможное существование, лишь ради презрения и разрушения...

Они обнаружили путь в Бездну. И Бездна приняла их всех, с распростёртыми объятиями их собственных кошмаров.

***

Растекающиеся по воздуху тени, что возникли перед ними недавно, начали приближаться. Медленно, словно растягивая момент страдания от ожидания. Очертания становились чётче. Вскоре сущности превратились в силуэты, отражавшие своих «охотников». Мрачный, размытый образ — лишь хищная ухмылка белоснежных зубов и глаза кислотных, тошнотворных цветов выделялись на абсолютно чёрном силуэте. Юдифь сохраняла агрессивный настрой, даже попав в ловушку. Вдруг, всё вокруг неё резко погрузилось во тьму. Воздух загустел, дышать стало трудно. Темнота временами изгибалась и пузырилась, порождая всполохи света. Юдифь чувствовала, что парализована — тело её не могло даже шелохнуться. Вдруг, лицо её охватила резкая боль — что-то ударило её. Сквозь мерцание вдруг начали плясать образы, расползаясь, будто лужа крови.

Она увидела свой дом. Первый её дом, в котором она жила, будучи ещё совсем ребёнком. Своего отца, с искажённым яростью лицом. Его кулак, снова и снова летящий в неё…

— Bezwartościowa mała dziwka! — Tatusiu, proszę — dość!.. To boli!.. Она снова почувствовала боль прошлого, ощущая, как она истекает из глаз солёными каплями, как крошатся в пыль её зубы, как мучительна была агония жизни… Чёрная масса вдруг устремилась ей в глотку, не давая ей вздохнуть, раздирая всё изнутри. Серпенти пыталась сопротивляться, но, разумеется, тщетно. Она не могла издать ни звука. Жжение в горле нарастало, пока не стало вовсе невыносимым. Новая порция сверхъестественной боли — рвотные массы разлетелись фонтаном, омерзительный запах. Рвотные позывы всё продолжались, но желудок был уже пуст, и спазмы будто бы рвали живот на части. Она опомнилась — пространство вокруг снова изменилось. Юдифь лежала на постели, застеленной шёлковым бельём. Появился свет, тёплый, красноватого оттенка, сохраняя загадочный полумрак. Вокруг стояли люди — все взгляды на ней, голодные, жадные, возбуждëнные, в нетерпении...

Вдруг, она почувствовала появление чего-то инородного во рту — дурнопахнущего и солёного.

— Podoba ci się to w ustach, dziwka?

Она не видела, кому делала минет, и понимала — не может прекратить. Запах мускуса жёг ноздри...

Кто-то пристроился сзади.

— Zaśpiewaj dla mnie!.. Twoja cipka rozciąga się tak ładnie…

Девушку жестоко насиловали — равнодушно, плюя на еë укрытое слезами и спермой лицо. Удары кулаков, шлепки, сильнейшая боль в области влагалища — кровь текла рекой. Мужчины вокруг самозабвенно мастурбировали — наслаждаясь унижением и отчаянными мольбами. Юдифь всë быстрее лишалась сил сопротивляться. Наполовину без сознания, она чувствовала, что её горло забито...

Она задыхалась в плаче.

— Я ЗНАЮ ВСЕ ТВОИ СТРАХИ. НЕ ВОЛНУЙСЯ, ШЛЮШКА — Я НАПОМНЮ ТЕБЕ КАЖДЫЙ.

Она пыталась перестать думать, но память сама выбрасывала ужасы прошлого, в усладу мучителю. Они почувствовали в ней страх, вполне осязаемый... Она заметила улыбку своего мучителя, в ту же секунду ощутив разрастающуюся боль во всём теле. Юдифь почувствовала движение под своей чешуёй — давление мучительно нарастало — треск, плоть рвалась, сантиметр за сантиметром, глодаемая изнутри, разорванные лоскуты мышц, адская боль, какую невозможно было представить и прекратить, как бы девушка не кричала — выворачивала свои конечности, рвала кожу, пыталась вскрыть свои вены ногтями, задушиться, свернуть шею, выдавить глаза, умоляя дать ей умереть — но смерть еë оставила наедине с бесконечной агонией, пока полчища насекомых сыпались изнутри, сжирая плоть. — Nie, nie, nie, kurwa, dość!.. Cokolwiek innego niż to!.. Ach, proszę — do cholery, nie to!...

Юдифь тут же поняла, что будет дальше.

***

Для Байлонга всё началось так же — густая тьма и всполохи света. Минута напряжённой тишины тянулась, будто целая вечность, но вдруг — что-то изменилось. Пространство вокруг становилось всё уже, а тьму вскоре вытеснил металлический блеск — сократившись до размеров, не больше гроба. В ярких бликах растекались десятки лиц, тихо завывая в неестественном экстазе, и средь них — что-то знакомое; он не мог их не узнать — своих родителей. Но стены темницы юноши не прекращали нагреваться. Поначалу лёгкое, тепло становилось обжигающим, а боль — всё сильнее; секунда за секундой, температура росла, и бессилие душило так же сильно, как и смертоносно жаркий воздух. — Индза’кутта да, ир’дда-канн’са ни о. Сон’ккан йо.

— Исса’лута-кар’ннай учидэ но са. Ма, о куо’дзюнтта да.

Байлонг пытался не слушать — слёзы лились сами собой, молниеносно испаряясь с лица. Громкое, мерзкое шипение — раскалённый воздух наполнился запахом сваривающейся плоти. И голоса теперь почти ревели, всë громче, даже чрез собственные крики Тригонкалвес, и агония росла за пределы любых возможных представлений, с каждой проходящей секундой. Тюрьма исчезла, но воздух по-прежнему варил Байлонга заживо — новая картина кошмаров. Юнец, перед ним, знакомое до боли в каждой части тела лицо — омерзение в каждом сантиметре, ко принцу. Насмешки, тычки, удары ногами и кулаками посыпались рекой, всë больше и больше — этот человек теперь был везде, толпа лишь из него одного, и каждый смеялся с удовольствием, с искренней ненавистью. Что-то плеснуло поверх хвоста — вспышка. Воспоминание вспыхнуло так же ярко, как и плоть с шерстью. Резкий удар по затылку — Байлонг повалили на землю. В руках полчища одного и того же человека — блеснула сталь...

Насмешки, плевки в лицо, удары по почкам, между ног, бесконечная вереница острых приступов боли, и — одежда, срезана.

— НЕ ЭТОГО ЛИ ТЫ ТОГДА ХОТЕЛ, МАЛЕНЬКИЙ ПИДОР? НАСЛАЖДАЙСЯ.

Вонь пота и мочи, невыносимая боль в анусе, будто туда вставили лезвие. Рот Байлонга тут же оказался занят — и юноша застрял в постоянной агонии удушья и отвратительного вкуса на языке. Хлëсткие удары по спине, боль в пальцах — чья-то ехидная усмешка. Тригонкалвес взревел от боли — ногти слетали с пальев один за другим, пока изнасилование не прекращалось и на секунду. И вот, новый металлический блеск. Маленький Тригонкалвес из рода Дайддатсу держал в зубах гвозди, в руке — молоток. Его глаза горели чем-то омерзительным, полным наслаждения; удар, снова, снова — и каждый, сопровождался почти звериным воплем Тригонкалвес.

      Байлонг уже прекрасно знал, что будет дальше.

***

Чи-Шань, казалось, был невозмутим, даже перед лицом неясной опасности. То, что он видел сначала, ничем не отличалось от того, что видели другие его компаньоны. Но вскоре, всё начало меняться. Он увидел темницу — цепи, тусклый свет свечей и затхлый, сырой воздух говорили об этом весьма красноречиво. Рядом валялись груды костей — очевидно, бывшие заключённые. От их молчаливого намёка на ближайшее будущее, у мужчины пробежал холодок по спине.

Вдруг, пламя свечей угасло на пару мгновений.

Когда свечи вспыхнули вновь, прямо перед ним – некто. Высокий и абсолютно чёрный, будто зияющая дыра в пространстве в форме человека. Он взмахнул рукой — Чи-Шань со скоростью метеора улетел в стену, беспомощно распластавшись по ней. Как результат — пара ушибов, но ничего серьёзного. Вскоре, мужчина обнаружил что он закован в цепи; одежда рассыпалась в труху. Он осознал своё положение – и дерзко усмехнулся, глядя прямо на чёрное существо. — К’чи дэмо ярэ да. Сэра’о н’арэ-нан о коом’ай са. Безликий голос, будто шум ветра, прошёл вперёд, согнувшись над обездвиженных солдатом – словно бы давая себе минуту-другую на предвкушение. И, вдруг, тихий, но словно бы впивающийся под кожу голос прошипел краткий ответ.

— ТЫ ОШИБАЕШЬСЯ

Оно приблизилось вплотную к истощëннному и избитому лицу отомодари, чтобы сказать ему фразу, которая заставила его почувствовать вкус страха, прямо на кончике языка.

— Я ЗНАЮ, ГДЕ ТЕБЕ БОЛЬНЕЕ ВСЕГО, БЕСХРЕБЕТНЫЙ ПИЗДАБОЛ.

Существо будто бы невзначай ткнуло пальцем мужчине в грудь — спазм жгучей боли. Палец продавливал плоть всё сильнее, будто то была лишь влажная глина. Зазвенели цепи, Чи-Шань силился вытерпеть боль, сжимая кулаки. Вскоре существо погрузило свою конечность достаточно глубоко, чтобы ощутить ею биение сердца мужчины; прикосновение к сердечной мышце, помимо причинения приступа адской боли — как будто бы дало существу ровно то, что оно хотело узнать.Чи-Шань почувствовал нарастающий трепет — впервые, за долгое время.

— ОЧЕНЬ СПОДРУЧНО, МОЙ ДОРОГОЙ.

— Коон’танай са! Чёрный силуэт обогнул своего мученика, подойдя к горе костей. Он вытащил оттуда три черепа. По их форме мужчина догадался, что это были Тригонкалвес. За мгновение ока, два исчезли, и остался — один. — Цзэра-о ляй’кэо фэ мо… Ляй’кэн цзя, цзэра’о-кара но цзя… Мужчина моргнул. Прежде бестелесный голос, обрёл образ грузного полураздетого мужчины, лицо изуродовано ужасным шрамом. Чи-Шань тут же узнал его — когда-то были сослуживцами. Те отношения, которые связывали их когда-то — мужчина нередко вспоминал как дурной сон. — Арэ но ян’ха га мимиоцзян нао цзя… Ли’ен’янхуо чо’цзян да. Чи-Шань опомнился и понял, что его тело распято на крестообразном столе. Разнообразные похабные ласки перемежались с вонзающимися иглами, в местах, где мучения от боли были максимальны. Но мужчина по-прежнему не позволял себе кричать, ни от боли, ни от удовольствия. — Ли’ен’хуасяй э да?... Арэ’ссяо цзя?... Грузный мужчина истязал тело своего возлюбленного плетью, разрывая плоть мелкими острыми зубцами. Удары становились всё чаще и сильнее. Его лицо искажалось неясными, но ужасающими эмоциями. — Дуо’чжи ли’ен’хуа арэ ци’о цзяй?! Он кричал в истерике, продолжая хлестать тело Чи-Шаня, выбивая снопы алых искр из истерзанной плоти. — Дуо’чжи, чицзэ арэ-о кан?! Цзэ’а! Вао’ссян сэ но! Вао’ссян о хэ-куара цзэ’а но цзя! Чи-Шань слышал, как мужчина колотит руками по земле, крича в агонии своих чувств. Гвардеец думал, что всё могло быть иначе. Всегда так думал. Он чувствовал свою вину за его боль. В душе снова разгорался холодный огонь скорби. — Мэй'нян-хэ?... Второй скелет ожил. Новый голос – женский. Чи-Шань не хотел больше открывать глаза. — Оннзай са… Варэ оннзо да, китта-о са? Сэра юкку’тта о са! Хон’коттанн да но ка?! Сэра’о и'ицзяннай миттада но са!.. Вокруг сгустилась тьма, перемежаясь со вспышками света. Перед мужчиной – поле боя, замершее целиком, в единственной секунде. Взмахи оружия и пальба в боевом исступлении. И лишь одна пара глаз смотрела прямо на гвардейца. — Чис’са, инанда…

Картина – ожила. Сквозь брызги крови, под ноги – голова, с застывшим выраженим. Ещё улыбавшимся.

—  Ин'най йо! Огонь скорби взметнулся к небесам, став пожаром. Но чёрные руки подобрали голову и насадили её на возбуждённую плоть – похотливое, будто звериное рычание отзывалось эхом в темнице. Закатившиеся глаза судорожно моргали, губы силились произнести что-то. Всё его тело сотрясалось, будто в припадке. Чи-Шань кричал, рыдая, пока не сорвал голос — и рёв бессильной ярости обратился в злобное шипение. И, третий скелет – ожил. Чи-Шань бессильно повис на цепях, опустошённый, не в состоянии и двинуть пальцем. Всё, что он смог воспринять — крики того, кто важен ему больше кого-либо ещё…

Чи-Шань прекрасно осознавал, что произойдёт дальше.

Сонм голосов, потусторонних, но не отсюда, пробирающих до костей, сотряс Эфир. Айяно, Юдифь, Чи-Шань, Альдаир и Байлонг проснулись, прорвавшись сквозь пелену адских мук. Огонь, разноцветный, повсюду; вдруг — свет, и ничего больше; яркий свет душ, искореняющий всё, и — долгожданная тишина. Юдифь не захотела вставать с земли. Обхватила лапами хвост и неподвижно сидела, порой всхлипывая, качаясь из стороны в сторону. Чи-Шань впервые выглядел таким потерянным – болезненность в каждом движении. Айяно отошла подальше от остальных, чтобы никто не увидел её истерики. Альдаир ходил кругами, будто пытаясь переварить какую-то мысль, с глазами пустыми и будто бы матовыми, как тусклое, старое стекло. Байлонг взглядом и разумом застрял в одной точке – он не смог бы пустить ни слезинки, или сказать хоть слово, даже если бы захотел...

Внутри всех из них — голодная, едкая пустота.

***

— Дело вы сделали на ура! — прозвучал голос Lapidefinitates, — Благодаря эт~! — Заткнись, нахуй! — с озверевшей злобой в голосе, прорычала Юдифь, — И, вытащи нас отсюда... Всë. Мы здесь закончили. — Больше не держу, — заметно дëрнувшись, призрачная фигура растворилась в тумане, — Истеричные, какие... Что за поколение... Машина, контуры древних зданий – во мглу, и спустя пару мгновений, бесследно растворились, вместе со всей пещерой, и истерзанная компания оказалась у той самой двери, за которой Байлонг и Юдифь нашли проход во злополучное место впервые. Всë это теперь казалось не просто ошибкой – а практически прегрешением против всего живого. В особенности – против себя. — Я… Пойду, наверное. Дома ждут уже — Ксибальба, не хочешь компанию составить? В любом случае тебе туда же. — Юдифь, может, я...? — тут же спросил Байлонг. — Нечего тебе в Дужедуму ехать сейчас, — Серпенти тихо отнекнулась, чудом сумев почти по-человечески улыбнуться, — Тебе, явно… Тоже, время, нужно. — Нам, кажется, в одну сторону, господарь, — задержавшись, вдруг проронил Чи-Шань. — Са… Со-о да. Они медленно побрели по дороге до дворца. Не говорили ничего. Буравили взглядом дорогу. И — гвардеец остановился. Задрожал и рухнул на колени, закрыв ладонью лицо — он изо всех пытался сдерживаться, но ругательства и слёзы текли ручьём. Байлонг помог Чи-Шаню подняться, крепко обнял – и провалился в бесшумные рыдания следом; субординация — была последним вопросом. Как дошли до дворца — разошлись. С тех пор, Байлонг не выходил из своей комнаты почти неделю, чем вызвал много вопросов – но он ни разу ничего так и не ответил. Спустя год, они уже позабыли этот слишком странный, невозможный день, преисполненный кошмаров, и никогда больше об этом не говорили – делая вид, что этого вовсе никогда не было, пока сами в это не поверили.

***

— Со'о да. Это было одно… — принц поглядел в никуда, и его глаза будто остекленели на пару мгновений, — Большое, событие в моей жизни. И кучка похожих мотыльков там тоже была. Там, где их явно быть не должно. — Са-а… Попробуй припомнить ещё что-нибудь – ты видел их только однажды? Или было ещё? Это очень важно — мне нужно знать, как давно уже они следят за тобой. — Йян’та, подумаю. Может быть…?