Между «просто» и «навсегда»

Шестой курс в Хогвартсе начался с непривычной, звенящей тишины. Не той, что наступает после испуга, а густой, медовой — тишиной взросления, висящей между высокими сводами коридоров и в золотистой пыли, танцующей в лучах осеннего солнца. Гермиона Грейнджер ощущала её каждой клеткой, будто её кожу обернули тончайшим пергаментом. Она сидела в своём любимом углу библиотеки, у окна, из которого открывался вид на бурлящее свинцовое озеро. Стопки книг — «Совершенная трансгрессия: теория и практика», «Древнейшие руны скандинавских викингов» — возвышались перед ней бастионами порядка. Но сегодня даже они не могли остановить лёгкую дрожь в кончиках пальцев. Всё было слишком спокойно. Слишком… нормально. Только давящая, необъятная пустота будущего, которое нужно было срочно заполнить. Контролем. Планами. Делами. Она вцепилась в перо так, что костяшки побелели. — Ты сожжёшь себе глаза, — раздался знакомый голос, и на страницу её конспекта упала тень, длинная и неуклюжая. Рон Уизли стоял, убрав одну руку в карман брюк и прислонившись к тёмному дубовому стеллажу с книгами по кельтской магии. Его рыжие волосы, отросшие за лето, беспорядочными прядями падали на лоб, оттеняя синеву глаз. Не ту яркую, праздничную синеву, а более глубокую, под цвет озера за окном в пасмурный день. Он улыбался — той старой, немного кривой, растягивающей губы улыбкой, которая всегда заставляла что-то тихо ёкать у неё под рёбрами. — Некоторые из нас, Рон, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито, — хотят получить «Превосходно» больше, чем по одному предмету. А для этого нужно начинать готовиться в первый же день. Не все могут полагаться на врождённое везение и… обаяние. Он фыркнул, и этот звук был таким домашним, таким «роновским», что она невольно ослабила хватку на пере. Он подошёл ближе, и пространство вокруг неё внезапно сжалось, наполнилось теплом и запахами — свежего воздуха, слегка потрёпанной шерстяного свитера, мятной жевательной резинки. Он сгрёб с соседнего стула мантию, аккуратно висевшую на спинке, и перевесил на спинку её стула, его пальцы на мгновение задели ткань её блузки на спине. — Обаяние? У меня его, по-твоему, много? — он плюхнулся на стул, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. Он вытянул длинные ноги в потёртых чёрных штанах, обутых в простые ботинки, которые Молли Уизли, наверное, когда-то отчаянно пыталась начистить. Гермиона на мгновение оторвала взгляд от пергамента. Он выглядел… не просто уставшим. Он выглядел отягощённым. Будто невидимая мантия лежала на его широких, но всё ещё немного угловатых плечах. Его лицо, всегда такое подвижное, сейчас было спокойным, почти отрешённым. Она знала почему. Дом, полный братьев, где за каждым обедом словно витали тени их достижений. Билл, Чарли, Перси… Даже близнецы, со своим безумным, но оглушительно успешным магазином. А Рон… Он был здесь. Всегда здесь. Рядом. И в этом «рядом» она вдруг с болезненной ясностью увидела не данность, а выбор. Его выбор. И вопрос, который, возможно, он начинал задавать себе: «А что, если не рядом?» — Гарри где? — спросила она, слишком резко, чтобы заглушить этот внезапный, колючий поток мыслей. — На тренировке. Капитан, как-никак. — Рон произнёс это ровно, но в самом звуке его голоса, чуть более низком, чем год назад, была капля горечи. Не на Гарри. На себя. — Говорит, надо команду в чувство приводить. Я сказал, что если он загонит в гроб нашу защитницу, то Малфой от радости сам упадёт с метлы, но он не оценил. — Ты мог бы пойти с ним, — заметила она, снова уткнувшись в книгу, но буквы уже плыли. — Поддержать. Ты же его заместитель. — Ага. — Он протянул руку — руку с длинными пальцами, уже не мальчишескими, с выцветшей царапиной на костяшке, — и стащил с её стола яблоко, которое она припасла для перекуса. Он взял его не как воруя, а как нечто само собой разумеющееся, с лёгкой, почти нежной бесцеремонностью. — Только я ему больше мешаю, когда он в своём «капитанском» режиме. Лучше уж я тут побуду. Тише. Спокойнее. Он откусил яблоко с громким, сочным хрустом. Звук раздражающе громко разнёсся в царственной тишине, и мадам Пинс немедленно метнула в их угол убийственный взгляд из-за своих стеллажей. Гермиона вздохнула, но этот вздох был частью ритуала. — Ты привлекаешь внимание. — Я всегда привлекаю внимание, когда рядом с тобой, — парировал Рон, жуя. В его глазах вспыхнула знакомая искорка — не злая, а шаловливая. Он говорил низко, почти шёпотом, и от этого слова становились какими-то… интимными. — Все думают: «Что это Гермиона Грейнджер позволяет такому неучу рядом сидеть? Наверное, из жалости». Она открыла рот, чтобы огрызнуться, сказать что-то про его варварские манеры, но голос застрял. Потому что он смотрел на неё. Не мимо, не поверх головы, а прямо в глаза. И в его взгляде не было ни капли настоящей веры в эти слова. Была только старая, удобная маска, за которой он, возможно, прятался. И щемящее чувство, что она сама слишком часто помогает ему эту маску носить. — Ты мешаешь мне заниматься, — сказала она вместо этого, и голос её прозвучал слабее, сдавленнее, чем она хотела. — Ничего, — он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Длинные рыжие ресницы легли на смугловатую кожу. В свете из окна, падавшем на его лицо, она увидела едва заметные веснушки на переносице и новую резкую линию скулы. Он взрослел. Прямо сейчас, на её глазах. — Я посижу тихо. Как мебель. Полезная, деревянная мебель. И он действительно сидел. Неподвижный, лишь изредка поскрипывая стулом, когда чуть менял позу. Его дыхание было ровным и медленным. Гермиона пыталась заставить мозг работать, вникать в сложные правила межконтинентальной трансгрессии, но её сознание снова и снова соскальзывало, как перо с гладкого пергамента. Она краем глаза видела, как он смотрит в высокое стрельчатое окно, за которым клубился осенний туман, цепляясь за тёмные ели. Его профиль на фоне серого неба был резким и задумчивым. Таким, каким она его раньше не видела. В нём не было привычной суеты или вечного недовольства. Была тихая, тяжёлая дума. Одиночество, которое он никогда не признал бы вслух. Она вдруг с ошеломляющей, почти физической болью осознала, насколько он стал частью её хогвартской вселенной. Не как Гарри — яркая, тревожная звезда, вокруг которой всё вращалось. А как сама атмосфера. Как тяжёлый воздух перед грозой, как тепло от камина в гостиной Гриффиндора, как надёжная, чуть шершавая ткань его свитера под её щекой, если бы она… если бы она позволила себе к нему прикоснуться. С ним можно было просто быть. Злиться на его упрямство, смеяться сквозь зубы над его глупыми шутками, чувствовать это тихое, тёплое раздражение, когда он перебивал её или размахивал руками за завтраком. Это было нормально. Это было «просто Рон и Гермиона». Почему же тогда сейчас его тишина — эта новая, взрослая тишина — казалась не мирной, а зловещей? Почему вид его длинных пальцев, лежащих на колене, заставил её сердце сжаться странным, тоскливым комком? Она вдруг с ужасом представила этот угол библиотеки без него. Только стул, только пыль в солнечном луче. И тишина. Настоящая, леденящая. — Рон, — не выдержала она, и её голос прозвучал шёпотом, хрупким, как лёд на первом утренней луже. — М-м? — он не открыл глаз, только губы чуть дрогнули. — Всё… всё в порядке? Он медленно повернул к ней голову и открыл глаза. И на миг — всего на миг — она увидела это. Всю эту бурю, всю неуверенность, весь немой вопрос, который он не смел задать ни ей, ни себе. Увидела мальчика, который боялся быть шестым, всегда шестым. Увидела мужчину, который начинал просыпаться и искать своё место. И в этом взгляде было столько незащищённости и столько силы одновременно, что у неё перехватило дыхание. Но через секунду шторка захлопнулась. Всё заместила привычная, лёгкая, защитная гримаса. — Конечно, — он фыркнул, отводя взгляд. — Просто задумался. Скучно тут у тебя, знаешь ли. Ни тебе трёхголовых псов, ни гигантских шахмат… Одна скукотища. Сплошные буквы. Он встал, потянулся, и его свитер задрался, обнажив узкую полоску кожи на животе. Гермиона отвела глаза, почувствовав внезапный жар в щеках. Его суставы хрустнули, звук снова нарушил библиотечную тишь. — Пойду, проверю, не загнали ли они бедную Кэти Белл в кому. Увидимся на ужине? — он спросил это, уже отворачиваясь, и в его тоне снова была эта новая, непривычная отстранённость. Будто он уже мысленно был где-то далеко. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он ушёл, его шаги звучали по каменному полу, постепенно затихая. Он унёс с собой своё тепло, свой запах, звук своего дыхания. Оставил пустой стул, на сиденье которого всё ещё была вмятина от его тела. И половинку недоеденного яблока с аккуратными следами зубов. Гермиона вздохнула, глубоко, с дрожью. Она снова попыталась вникнуть в текст, но буквы теперь были просто чёрными закорючками на белом. Она смотрела на дверь, в которую он только что вышел, и её внутренний голос, всегда такой логичный и властный, вдруг прошептал что-то страшное и правдивое. Это раздражение, эта вечная игра в кошки-мышки — твой щит. Щит от того, что ты чувствуешь к нему с тринадцати лет. От этой нежности, которая рвётся наружу каждый раз, когда он делает тебе чай, не спрашивая. От этого страха, что однажды он перестанет быть «просто Роном». Или, что ещё хуже, перестанет быть рядом. Она обхватила себя руками, ощутив, как под её пальцами вздымается грубая ткань блузки. На улице стемнело, и туман за окном стал совсем чёрным. «Последний спокойный год», — подумала она, и слова прозвучали в голове не как надежда, а как предчувствие. Спокойствие было обманкой. А взросление, как оказалось, было самым болезненным заклинанием из всех.