Магия - сила

Октябрь подходил к концу. На смену дождливой погоде пришли морозные, пронизывающие ветра. Окрестности Лондона засыпало белым пушистым снегом, однако в самом городе, разогретом стремительным ритмом жизни, снега не было. Лишь грязная жижа неприятно хлюпала под ногами, повышая шансы поскользнуться и упасть. Сириуса, который все так же затворником сидел в доме на площади Гриммо, все это не касалось. Большую часть времени он проводил в одиночестве – Лунатик был где-то на севере по заданию Дамблдора. Сириус скитался по дому, болтал с Клювокрылом и изредка обменивался взаимными оскорблениями с Кикимером, чтобы хоть немного себя развлечь. Иногда на площадь Гриммо заглядывали другие члены Ордена Феникса: Тонкс - узнать нет ли новостей от Римуса, Наземникус - утащить пару-тройку старинных безделушек, чтобы потом толкнуть их в Косом Переулке, или Кингсли – сообщить, как продвигается следствие. Но Мари не появлялась. С момента их ссоры прошло пару недель и Сириус все чаще замечал, что ему ее не хватает. Мари была миловидной девушкой и ему льстило ее внимание. От природы наделенный привлекательностью и харизмой, Сириус сразу замечал интерес женщин к собственной персоне – блеск в глазах, легкий румянец, взгляд из-под опущенных ресниц, и он вовсе не считал предосудительным воспользоваться этим. В конце концов, вечера в компании привлекательной, интересной женщины проводить куда приятнее, чем в одиночестве. И Мари отлично скрашивала его вынужденное заточение. Он не строил никаких планов, в его положении самого разыскиваемого преступника это было бы глупо и до крайности оптимистично, он просто наслаждался теми немногими радостями, которые были ему доступны. И близость с женщиной – одна из них. Однако, чем больше проходило времени, тем больше он тосковал по Мари. Он вспоминал их совместные вечера, ее звонкий смех, нежную улыбку, пронизывающий, вдумчивый взгляд карих глаз и все острее ощущал собственное бессилие. Ему хотелось вырваться на волю, найти Мари, хорошенько встряхнуть и поинтересоваться, какого черта она его избегает, но он не мог. В голове его поселилась неприятная, тревожащая мысль, что он вел себя, как последний идиот и что Мари больше никогда не придет. Сириус надеялся, что Дамблдор устроит какое-нибудь собрание и тогда он сможет увидеть ее, поговорить, но надежды на это было мало. И Сириус становился все мрачнее и мрачнее. Из-за дефицита общения и взаимодействия с внешним миром, он день за днем прокручивал в голове одни и те же мысли, одни и те же чувства. Дом давил на него. Призраки прошлого и несбывшегося смотрели на него с каждого гобелена, с каждой картины и это пугало его. Одолеваемый ужасом и отвращением он бежал туда, где мог найти хотя бы одно живое существо – в комнату Клювокрыла. За почти полтора года скитаний гиппогриф стал ему другом. Они вместе претерпевали лишения, жили в пещерах, питались крысами и объедками. Вот и сейчас Сириус поднялся в комнату к Клювокрылу. При виде него гиппогриф радостно крикнул и пошевелил большими крыльями – расправить он их не мог, комната была ему тесновата. Сириус грустно погладил Клювокрыла по голове и, усевшись в углу комнаты, прислонился к стене. С собой у него была бутылка огненного виски и он собирался утопить в нем свое горе. Тем более сегодня повод у него был. Где-то внизу скрипнула ступенька и его слух напрягся. Спустя мгновение дверь отворилась и вошел Римус: - Так и знал, что найду тебя здесь – Лунатик опустился рядом. - Ты вернулся? - Всего на день. Не хочу, чтобы сегодня ты был один. - Сегодня... - словно эхо отозвался Сириус. Римус взял бутылку и тоже отпил. - Как ты, Сириус? - Бывало и хуже - криво усмехнулся тот. Римус понимающе улыбнулся: - По крайней мере, сейчас тебе не приходится скрываться в горах, как год назад. Здесь все же комфортнее. - Да, в горах не очень удобно, но я хотя бы был предоставлен сам себе и мог улететь, куда захочу. И в горах я скрывался по собственной воле, потому что был уверен, что Гарри грозит опасность и хотел быть рядом. - Но и здесь ты находишься по собственной воле. - Не совсем.. – немного помолчав, проговорил Сириус, - Дамблдор настаивает, чтобы я не покидал дом, но не говорит почему. Будь моя воля, я бы никогда здесь не появлялся. - Почему ты так ненавидишь это место? Извини конечно, но вряд ли у тебя было тяжелое детство. - Да пожалуй. Я был первым ребенком в богатой, уважаемой семье. Долгожданный сын, долгожданный наследник. – Сириус скривился, - Мать души во мне не чаяла и, я думаю лет до одиннадцати, когда стало окончательно понятно, что ничего путного из меня не выйдет, любила даже больше, чем Регулуса. - Тогда почему? Сириус отпил из бутылки. - Пойми... Этот дом – напоминание, кем были мои родители и кем мог стать я. Ведь однажды я уже был таким. Высокомерный, заносчивый, избалованный, считающий маглов существами второго сорта. Я рос с этими убеждениями одиннадцать лет и разделял их, зная о маглах лишь понаслышке, из страшных сказок, которые мать рассказывала нам перед сном. Сириус немного помолчал. - Когда я вижу этот дом, нахожусь в нем, я испытываю отвращение и страх думая о том, каким человеком я мог стать, если бы мне не посчастливилось сесть в одно купе с Джеймсом двадцать четыре года назад. - Джеймс так сильно повлиял на тебя? - О да! Он, как и я, был чистокровным волшебником, что делало его равным мне. Я был счастлив найти товарища с такими же блестящими способностями и склонностями к проказам. Вскоре Джеймс завоевал мое уважение, стал другом и соратником, даже, в какой-то степени, примером для подражания. Однако родители Джеймса, в отличие от моих, не пичкали его антимагловской пропагандой. Наоборот, он дико бесился стоило мне саркастично отозваться о ком-то из маглорожденных или предложить какой-нибудь жестокий розыгрыш. Первое время у нас с ним часто происходили стычки на этой почве. Даже до драк доходило. И когда я вернулся на летние каникулы после первого года в Хогвартсе, многое изменилось. Мое поступление на Гриффендор привело родителей в ужас, ведь все Блэки заканчивали Слизерин, и почти каждый день мне приходилось выслушивать, что я – белая ворона. Мать рыдала, а отец постоянно повторял, как это ужасно и что скажут на это представители других чистокровных семей. Но кроме того, после общения с Джеймсом, я стал замечать, что мои родители – не такие уж и хорошие люди. Те вещи, которые всегда воспринимались, как нечто естественное, теперь вызывали у меня чувство протеста и возмущения. Там, где раньше я видел благородство и изящество, сейчас была только фальшь, лицемерие и жестокость. Римус внимательно слушал, изредка беря бутылку, стоящую между ними и делая глоток. А Сириус все говорил и говорил, утоляя многодневный голод, высвобождая все те мысли и чувства, что копились в его голове и словно гнили там из-за невозможности поговорить с кем-нибудь, отравляя его. Наконец, он замолчал и потянулся за бутылкой, чтобы промочить горло. - Если бы я не встретил Джеймса, страшно представить, кем бы я стал... - Джеймс сам был довольно заносчив и где-то даже жесток. Да, он не судил о людях по происхождению, но с теми, кто ему не нравился, мог преступить черту. – сказал Люпин. – Лили сделала из него человека. Сириус хохотнул: - Это точно, он был тот еще влюбленный олень! - Джеймс ее очень любил...Я им даже завидовал – сказал Люпин. Сириус задумался. Он никогда не понимал Джеймса, который втрескался в Эванс с первого взгляда и потратил семь лет на то, чтобы она соизволила посмотреть в его сторону. Когда они поженились, двадцатилетний Сириус, конечно, был очень рад за друга, но сам себе такой судьбы не пожелал бы, ведь тогда он обделит своим вниманием других девушек, что равносильно преступлению. Сейчас же эта одержимость одной единственной женщиной не казалась ему чем-то противоестественным. В голове у него сам собой возник образ Мари и он поспешно отпил огненного виски. Римус запрокинул голову и тяжело вздохнул. Глядя в потолок, он сказал: - За четырнадцать лет не было ни дня, чтобы я их не вспоминал. Сириус не ответил. Римус поднял бутылку, словно намеревался произнести тост. - За Джеймса и Лили! – сказал он и, отпив из бутылки, передал ее Сириусу. - За Джеймса и Лили! Так они и сидели вдвоем на чердаке, где мирно дремал гиппогриф. За окном давно стемнело и шел не то снег, не то дождь, а Римус и Сириус пили огненный виски и вспоминали свои школьные годы: смеялись над самыми удачными и самыми провальными розыгрышами, с упоением ностальгировали о ночных прогулках в Запретном лесу и грустили, думая о тех, кого больше нет рядом, о тех, кто трагически погиб в этот самый день, 31 октября, четырнадцать лет назад – о Джеймсе и Лили Поттер. На утро, Сириус спустился в кухню и нашел там Люпина, с дорожным плащом в руках. - Возвращаешься к своим оборотням? Римус слегка улыбнулся: - Да. - Как у тебя вообще с ними? - Пока я чужой в стае. Меня не гонят, но и близко не подпускают. Дамблдор считает, что нужно больше времени, чтобы завоевать их доверие. Они обменялись рукопожатием и обнялись. - Ну бывай, Лунатик, смотри не одичай там! Вдруг в коридоре хлопнула дверь, послышались шаги и в комнату, робко оглядываясь, вошла Мари. - Мари! Что ты здесь делаешь? – удивленно, но и обрадованно воскликнул Сириус. Она растерялась: - Но ты же сам меня позвал... - Она вынула из кармана кусочек пергамента – написал что тебе необходимо поговорить со мной, попросил прийти... Секунду они непонимающе смотрели друг на друга, а затем одновременно повернулись к Люпину. Тот загадочно улыбнулся, надел потрепанную фетровую шляпу. - Увидимся, Бродяга! - бросил он на прощание и ушел. Сириус и Мари остались одни. В неловком молчании они смотрели друг на друга. Никто, казалось, не решался заговорить первым. Наконец, Мари негромко сказала: - Ну раз тебе ничего не нужно, то я наверное пойду... И внезапно Сириус почувствовал, что если сейчас она уйдет, все между ними будет кончено. И как никогда он ощутил, что не допустит этого, что он хочет чтобы она осталась, чтобы она принадлежала только ему. Стремительно подавшись вперед, он прижал ее к себе и начал покрывать поцелуями ее лицо. - Прости меня, Мари... прости – говорил он и слезы текли у нее по щекам. Она уже сама льнула к нему. Словно не было этих недель взаимных обид и злости друг на друга. Все было забыто и больше не имело смысла. Только ее губы, горячие от его поцелуев, ее руки, обвивающие его шею, тело, льнущее к нему и глаза, смотрящие на него с такой любовью и нежностью, только это имело значение.