Виски

Разбавленный виски, терпкий привкус на губах и помутневший взор, уставившийся куда-то в пространство напротив. Парня не волновала его компания — плевать он хотел на пустой трёп и никому не нужную поддержку. Юноша напротив вновь сделал глоток, с характерным звуком опустил бокал на стол и продолжил свой монолог. Это был первый раз, когда Хен открыл рот и позволил себе намного больше, чем простые и назойливые слова: «Руи, прекрати!» или «Руи, хватит!». Честно — в горле каждый раз вставали комом слова, ведь единственное, чего он хотел в тот момент по-настоящему, — внимания. Пальцы обвивают тонкую талию стакана с вином, губы касаются холодного стекла, но глотка не следует. Руи томно поднимает глаза на юношу, закусывает нижнюю губу и подаётся на мгновение вперёд, чтобы опустить голову на руку, что локтем упиралась в стол. — Ты действительно думаешь, что мне следует ему рассказать? Хе-е-е-ен-а, ему ведь нет до меня дела! — Нет, Руи… — он икает, прикрывая кулаком уста, — он просто кретин, который не знает, что потеряет. Поверь, я знаю его намного дольше и, пожалуй, даже лучше, чем он сам! Этому разговору не было конца, но началом служила очередная выходка Умути, которая броским ударом ножа ранила и без того хрупкое сердце Руи. Он устал оттого, что его касания игнорируются. Устал, что его взгляды, брошенные поверх чужих голов, остаются незамеченными. Этот разговор имел начало, но концом стал стук в дверь. Дверь с тихим скрипом открылась, и так же тихо приоткрылся рот Руи — впервые за долгие годы, которые они были рядом, которые они жили рука об руку, которые они жили… вместе? Взгляд тёмных глаз изучает, а рука отбивает бит об открытую дверь. — Руи? — голова по-совиному склоняется в сторону, пока юркий язык скользит между губ в привычной ему манере. Умути не давит, не пытается нарушить тот самый «сложенный бардак» в голове Руи, лишь выжидающе смотрит и подаётся назад. Под стопой хрустит половица, позволяя за тонкую нить потянуть разум Руи, доставая из своего склепа это бледное лицо. Юноша не помнил, как оказался подле Мути; не помнил уж тем более, как собственное тело вжимало лидера в стену, а губы упивались вкусом лебединой шеи. Мантра с губ слетала так же быстро, как шестерни в голове смазывались от вздоха красновласого парня. — Мне надоело, что ты игнорируешь меня… Губы скользят по плечам, а руки упиваются этой лебединой осанкой. Зубы впиваются в нежную плоть плеча, желая прокусить, почувствовать на кончике языка этот винный привкус чужой крови — пьянящей, лелеющей сердце и бродящей под кожей приятным табуном мурашек. Руи не может упиться им, не может достаточно вкусить этого запретного плода. Руки в хаотичном порядке впиваются в его шею, поднимаются выше и вплетаются в сожжённые волосы лидера. — Мне надоело, как ты пытаешься избегать меня, проводя время с Хару… любимым, милым Хару… Губы сминают чужие, облизывают и прикусывают спелые фрукты, готовые взорваться от терзания раз за разом. Руи не теряет времени зря, не пытается хоть на мгновение отстраниться, чтобы вздохнуть. Делить воздух с Умути — верх ожиданий и олимп, который следовало здесь и сейчас покорить. Алые, словно кровь при ударе, волосы раскинулись по подушке; узоры смешивались с золотым свечением прикроватной лампы. Их дыхание сплелось в один дуэт — томные стоны вырывались клешнями из глотки Умути, когда губы Руи скользили по блядской дорожке. В его действиях не было ласки, в его действиях не было любви. Всё, что сейчас он чувствовал в грудной клетке, — животный инстинкт: взять, покорить, надломить. Воздух стал густым, словно его можно было схватить, сжать и с силой вдавить в чужую глотку. Но вместо этого — скольжение языка по низу живота, втягивание через нос терпкого аромата чужого тела и сжимание, сжимание в собственных руках чужих кистей. Видеть, как на дне чужих глаз в один момент плещется огонь страха и возмущения. Руи выпрямляется, продолжая сжимать в руках кисти лидера. Тёмные пряди облепили лицо, вздох наслаждения сорвался с губ, когда эта картина стала настоящей, дополненной последним мазком кисти.  Язык проходит по нижней губе, брови надламываются вверх, и на устах появляется усмешка. Тот, за кем Руи бегал всё это время, лежит на кровати со вставшим членом в домашних штанах. — То есть, чтобы ты меня заметил, мне нужно было прижать тебя к этой чёртовой кровати? — его голос надламывается в горле, заканчивая фразу уже утробным рыком злости. — Ты ведёшь себя как недотрога, но стоит лишь проявить каплю настойчивости — расплываешься, как течная сука. Руки отпускают из захвата, заставляя Умути попятиться назад. Это даёт ему фору в пять секунд, но за щиколотку притянуть к себе никто не мешает. Голова оказывается вдавлена в кровать, подавляя мгновенный вскрик неожиданности. Власть ощущается так приятно, так осязаемо и сдавлено в один момент. Накручивая пряди красных волос, стягивая с задницы домашние штаны, Руи чувствует себя иначе, чем всё то время, которое проживал в рамках «невзаимно». Сопротивления не поступает, как и ни одного внятного слова с пухлых, искусанных губ лидера. — Руи… — вздохом соскальзывает каждый раз, когда губы парня опускаются на плечи, ласкают тело сзади и вдавливают в матрас, когда стон выходит за рамки дозволенного этой комнаты. Умути всхлипывает, хватается руками за простыню и стягивает её каждый раз, когда два обильно смоченных пальца ударяют по простате. С уголка губ стекает слюна, собственное возбуждение трётся о кровать, пачкая её ещё больше. Смесь общего пота, запахов, выделений и смазки. Это была грязная игра — игра первобытного возбуждения и немыслимого разрешения. Это было позволение и полное доверие, которое Умути безоговорочно протянул Руи. Да и, пожалуй, последнему это было и не нужно. Танцор и без того бы это забрал — впился ногтями в податливое тело и одним движением вырвал бы это разрешение из чужих рук. Хватая за волосы, натягивая чужое тело, подобно тетиве тонкого лука, Руи выбивает из него признание собственными бёдрами. Шлепки разрывают тишину комнаты, накрывая игру проигрывателя с виниловой пластинкой внутри. Тела смешиваются в одно сплошное месиво чувств: прижать к себе, впиться рукой в шею и не дать вздохнуть от глубокого проникновения. Звуки режут, вырывают из душ всё нужное и ненужное, заставляя просто существовать под стоны Умути. Руи упивается моментом единения, впитывает в себя эти моменты «любви» без возможности стереть их из памяти. Он бы так глубоко внутри, закрепляясь за этим ощущением каждый чёртов раз, когда попадал по простате парня. — Руи… Руи, я… — он задыхается от рук, теряет возможность дышать, принимая в себя всё отданное. — Я не забыл, как дышать… Резко повернуть за голову, впиться губами в приоткрытые, словно приглашающие войти, уста. Это объятие станет пиком их отношений; эти касания останутся чёткими отпечатками их душ друг на друге. А пока… — Только попробуй ещё раз оставить меня без внимания, Мути-я, — вжатая в подушки голова, изгиб чужой спины под рукой и бёдра Руи, безоговорочно выбивающие с губ лидера томное: — Да…