В каждой Вселенной из-за тебя болит в груди

Аудитория пахнет мелом и выдохшейся вентиляцией. Иван сидит у окна и делает вид, что конспектирует, хотя слова на доске расплываются — все внимание упирается в того, кто устроился через два ряда. Тилл сидит развалившись, будто ему здесь нечего делать, и все равно каждый взгляд преподавателя цепляется именно за него. Иван снова делает выбор. Он не отводит глаз. Ему не нужно. Никто ведь не заметит. — Ты уставился, — тихо, почти с ленивой усмешкой, бросает Тилл, когда пара заканчивается, и они выходят в коридор. — Нет, — слишком быстро отвечает Иван и тут же понимает, насколько жалко это звучит. Толпа студентов давит со всех сторон, кто-то смеется, кто-то спешит к выходу. А он остается рядом, будто привязанный. Знает, что так нельзя, что выбор снова оборачивается против него. Но все равно остается. Тилл достает сигарету прямо в дверях, и Иван впервые ловит на себе его настоящий взгляд — уставший, острый, будто проверяющий, выдержит ли он еще шаг навстречу. Они выходят на улицу. Осенний воздух кусает щеки, и Иван почти вжимает руки в карманы, пытаясь спрятать дрожь, которую никак не объяснить. — Ты всегда такой? — спрашивает Тилл вдруг, затягиваясь и выдыхая дым в сторону. — Какой? — Иван косится на него, чувствуя, как сердце стучит слишком громко. —- Смотришь так, будто собираешься что-то сказать. Но молчишь. Иван хочет отмахнуться, сказать что-то простое, но слова застревают. В груди давит: все это не должно было происходить, все это неправильно. Он ведь знает, что Тилл уже чье-то отражение, чей-то голос, чей-то выбор. — Может, просто нечего говорить, — глухо вырывается у него. Тилл усмехается — коротко, как будто не поверил ни слову. И вдруг делает шаг ближе. Иван ощущает запах табака, чужое тепло, и впервые понимает, что путь назад давно отрезан. Он сделал выбор. Ошибочный. И в то же время — единственный, от которого не может отказаться. Иван стоит слишком близко, чтобы не дрогнуть. Его плечо почти касается чужого пальто, и он ненавидит себя за то, что это кажется правильным. — Зря ты так, — произносит Тилл негромко. Его голос будто режет воздух, и Иван не понимает, о чем речь. Про взгляд? Про шаг навстречу? Или про все это сразу. — Что именно? — пытается держать спокойствие, но слышит, как предательски дрожит его голос. Тилл смотрит на него долго, слишком долго. В глазах нет тепла, только усталость, будто он уже прошел через все это и точно знает, чем все закончится. Ивану кажется, что его раздевают до самых костей, и становится тошно от собственной слабости. — Ты выбрал не то место, — наконец говорит Тилл. — Не того человека. Слова врезаются в грудь. Иван хочет возразить, но знает: правды в этом больше, чем он готов признать. Не того человека — потому что рядом всегда стоит кто-то другой. Потому что это не история, где все просто. Он делает вид, что не понимает. Делает вид, что может еще отступить. Но шаг уже сделан. И вдруг все вокруг — шум студентов, крики на улице, проезжающие машины — растворяется. Остается только тяжесть в груди и острое осознание: он сам выбрал боль. Иван отворачивается, но поздно. Улыбка Тилла — едва заметная, выдохнутая вместе с дымом — будто ставит печать: ты проиграл. Иван знает, что это конец еще до начала. Позже он сидит в пустой аудитории. Тетрадь раскрыта на столе, но буквы пляшут, превращаются в черные пятна. Рука сжимает ручку до боли, и все равно невозможно записать ни одного слова. Иван думает: можно было не смотреть, можно было пройти мимо, можно было закрыться в своей комнате и остаться там, где безопасно. Но он выбрал иначе. В этом и есть самое ужасное — никто не заставлял. Никто не толкал его навстречу. Все сделал он сам. В горле встает ком. Он стискивает зубы, пытается дышать ровно, но вместо этого слышит в голове чужой голос: «Не того человека». И понимает — от этого не избавиться. Это будет жечь его изнутри снова и снова, каждый раз, когда он увидит Тилла в коридоре, на лекции, в курилке. Он сделал неправильный выбор. И теперь придется жить с этим.