В каждой Вселенной из-за тебя болит в груди

Воздух пахнет гарью и металлом. В ушах гудит, будто все время кто-то держит низкую ноту на грани слышимости. Тилл бежит по разбитой улице, вцепившись в рацию, и слышит только обрывки: «…Тилл, не подходи… Я прикрою…» Нет. Он не слышит остальное. — Иван! — Голос срывается, и он ненавидит, как сильно он дрожит. — Иван, не делай этого, слышишь?! Подожди! Тишина. Только ветер, гоняющий пепел. Он задыхается от пыли, кашляет, прижимает микрофон к губам. — Подожди, черт, не геройствуй. Я уже близко. Ничего. Лишь треск помех. Он помнит его лицо перед этим — глаза, в которых не было страха. Только это дурацкое спокойствие. Иван всегда так делал: улыбался, когда все рушилось. Будто не верил, что может быть конец. “Уходи, я догоню.” — Сказал он. И Тилл поверил. Идиот. Пальцы дрожат. Он добирается до здания, где Иван должен быть, и от дверей остались только ржавые петли. Внутри — дым, искры, куски потолка. Все дрожит. Земля под ногами тоже. Он кричит его имя снова, снова и снова, пока не понимает, что губы двигаются, а звука нет. Глотка сжата, как от удара. Взрыв разрывает воздух где-то впереди. Волна ударяет, сбивает с ног. Он падает, закрывает голову руками, но все равно чувствует, как пепел ложится на кожу. Горячий, липкий. В наушнике — короткий треск. А потом тихий голос, едва различимый. “Тилл… Ты не должен был…” Он замирает. Все вокруг перестает существовать — только этот голос, будто издалека, сквозь воду. “Подожди меня, ладно?” Он шепчет: — Нет. Нет, подожди ты. И сжимает рацию до боли. Она глохнет. Эфир пуст. Дым рассеивается, и он видит руины. Там, где стоял Иван, теперь только искореженный металл и огонь, который не хочет гаснуть. И Тилл тоже не хочет. Он садится прямо на землю, среди пепла, и смотрит, как медленно падают хлопья серого дождя. Каждый раз, когда он моргает, видит его глаза. И слышит внутри: “Подожди.” И он ждет. Потому что другого уже не умеет. Тилл не знает, сколько прошло времени. Солнце стало редким гостем, а небо — тяжелым, будто нависает над землей, готовое упасть. Он идет по пустым улицам, где ветер шевелит обрывки газет, и тишина кажется громче любого крика. Иногда ему кажется, что он слышит голос Ивана — где-то за углом, или в шуме дождя, или в собственном дыхании. Тогда Тилл останавливается, замирает, прислушивается. Но все, что остается, — лишь эхо. Он все еще несет с собой старый рюкзак. Внутри — вещи, которые давно потеряли смысл: разбитая рация, фонарик, несколько патронов и письмо, сложенное пополам, из тех времен, когда ещё можно было писать письма. На нем смазанные чернила и короткое: "Подожди меня, ладно?" Он перечитывал эти слова сотни раз. И каждый раз верил, что Иван все еще где-то там, что он выберется, дойдет, найдет его. Но годы делают свое — даже боль становится тише. И все же каждый раз, когда он находит новый ночлег, засыпая под холодными стенами, Тилл все равно шепчет: — Подожди меня. Будто это все еще имеет значение.