В каждой Вселенной из-за тебя болит в груди

Сознание сужается, как диафрагма объектива, оставляя за пределами черного круга все лишнее. Весь мир. Комната. Письменный стол. Экран. Мигающий курсор в конце триста семьдесят восьмой страницы. Все. Иван не чувствует, как дерево стула впивается в его кости. Не слышит, как за окном воет ветер и хлещет дождь о стекла. Он не помнит, когда последний раз ел. Вкус на языке — только горькая гуща переваренного кофе. Он пишет. Его пальцы — это два молотка, с нечеловеческой скоростью бьющие по клавишам. Они живут своей отдельной, механической жизнью. Его глаза не моргают. Они прикованы к светящемуся прямоугольнику, в котором рождается, живет и умирает его вымышленный мир. Его единственный мир. Они должны дойти до башни. Главный герой должен понять, что тень — это он сам. Финальный монолог. Еще немного. В ушах — оглушительная тишина, прерываемая только стуком клавиш. Нет, не тишина. Там звучит музыка. Музыка сцены, которую он сейчас описывает. Рев толпы. Шепот антагониста. Он слышит это. Реально слышит. Дверь в комнату скрипнула. Звук не регистрируется. Он остается за пределами туннеля. — Иван. Голос. Чужой. Грубый, всклокоченный звук, ворвавшийся в выстроенную вселенную. Иван вздрагивает, его пальцы на секунду замирают. Ярость, острая и животная, пронзает его. Мешают. — Иван, черт возьми, ты в порядке? Он медленно, с трудом, словно шевеля головой в жидком бетоне, поворачивается. В дверном проеме стоит Тилл. Его лицо бледное, испуганное. В руках он держит сумку с продуктами. Он говорит что-то еще. Его губы двигаются. Иван смотрит на него. Видит знакомые черты. Но мозг отказывается складывать их в целое. В картину реальности. Перед ним не Тилл. Перед ним — помеха. Шум. Преграда на пути к точке, к концу, к последнему предложению. — Кто ты? — голос Ивана хрипит, как скрип ржавой двери. Он не притворяется. Он действительно не понимает. Его разум зацементирован в повествовании. — Уходи. Он… он сейчас должен сделать выбор. Не мешай ему. Тилл замирает, его глаза расширяются от ужаса. Он видит коробку из под пиццы, которую привез три дня назад. Она лежит на полу, нетронутая. Он видит десятки пустых банок из-под энергетиков. Он видит лицо Ивана — серое, осунувшееся, с горящими лихорадочным блеском глазами, прикованными к нему, но не видящими его. — Иван, это я, Тилл! — он делает шаг вперед, его голос дрожит. — Очнись! Ты не спал три дня! Ты убьешь себя! — Тилл… — Иван произносит имя, пробуя его на вкус, как незнакомое слово. Потом его взгляд снова становится острым, отстраненным. — Нет. Тилл — это мой редактор. Он ждет рукопись. А ты… ты просто тень. Ты часть декораций. Он поворачивается обратно к экрану. Его пальцы снова начинают свой бешеный танец. Туннель сомкнулся. Тилл, комната, дождь за окном — все исчезло. Остался только мигающий курсор. Тилл стоит, не в силах пошевелиться, и смотрит на спину человека, которого любит. Человека, который только что смотрел на него глазами абсолютного незнакомца. Он понимает, что Иван не здесь. Он заперт в лабиринте собственного романа, и выхода из него, кажется, нет. Он осторожно делает шаг вглубь комнаты, словно боится спугнуть хрупкое равновесие безумия. Воздух спертый, пахнет пылью, потом и одиночеством. — Иван, — он говорит тихо, но четко, как разговаривают с диким зверем. — Послушай меня. Ты закончил. Рукопись готова. Пальцы Ивана зависают над клавиатурой. Мышца на его щеке дергается. — Нет... Не закончена. Эпилог. Ему нужно... понять... — Он уже все понял! — голос Тилла срывается, в нем прорывается отчаяние. Он указывает на распечатанные листы, грудами валяющиеся на полу. — Смотри! Вся история здесь! От первой до последней страницы! Иван медленно поворачивает голову, его взгляд скользит по белым листам. Он видит их, но не узнает. Для него это не результат труда. Это лишь сырой материал, помеха на пути к идеалу, который существует только в его голове. — Это черновики, — сипит он. — Мусор. Истина... там. — Он стучит пальцем по экрану, где курсор продолжает свое невыносимое мигание. Тилл подходит ближе. Он видит строки на мониторе. Это уже не текст. Это набор повторяющихся, почти бредовых фраз. «Тень смотрит из-за плеча». «Башня пуста». «Слова кончились». Иван зациклился. Он не пишет. Он тонет. — Выключи компьютер, — умоляюще говорит Тилл, протягивая руку к сетевому фильтру. Рука Ивана со скоростью змеи хватает его за запястье. Хватка стальная, болезненная. В его глазах вспыхивает первобытный, панический страх. — Не смей! — его голос — рык, полный такой ярости, что Тилл отшатывается. — Ты уничтожишь его! Ты уничтожишь весь мир! Он говорит о своем герое. О вымышленном персонаже. И в этот момент Тилл с ужасом понимает, что для Ивана этот персонаж — единственная реальность. Более реальная, чем он сам. Иван отпускает его руку и снова поворачивается к экрану. Его плечи напряжены, спина — щит, отгораживающий его от всего мира. Он начинает снова печатать. Теперь это одно и то же предложение, снова и снова. Слова кончились. Слова кончились. Слова кончились. Тилл отступает. Он понимает, что битва проиграна. Он не может вытащить Ивана силой. Этот туннель слишком глубок, а свет в его конце — это не спасение, а заблуждение, заманившее его лучшего друга в ловушку собственного разума. Он тихо выходит из комнаты, оставляя дверь открытой. Он будет ждать. Сидеть в соседней комнате и слушать однообразный, сумасшедший стук клавиш. И надеяться, что когда-нибудь, возможно, слова у Ивана и правда закончатся. И в оглушительной тишине, которая воцарится после, он наконец услышит его голос.