Collar & Claw

Холод пробивал сквозь тонкую, протертую до дыр ткань куртки. Сынмин прижался спиной к шершавой, испещренной граффити и трещинами стене заброшенного тоннеля. Не шевелился. В руках, побелевших от напряжения, он сжимал не просто банку с бобами. Это был клад. Сегодняшний, вчерашний, завтрашний. Единственное, что отделяло его от пустоты в желудке, которая уже давно перестала быть просто чувством голода, а превратилась в фоновую, ноющую боль, в часть его самого. Банка была холодной, металл обжигал ладони. «Персики в сиропе», гласила полустертая надпись на этикетке. Он помнил вкус настоящих персиков – волшебный, сочный, сладкий, словно кусочек солнца, подаренный ему однажды на день рождения пожилым библиотекарем. Он тогда чуть не расплакался от этого вкуса, от простой доброты. Теперь он смотрел на этикетку с горькой, изжеваной до тошноты иронией. Ложь, как и всё остальное, – подумалось ему. Мир обещал знание и прогресс – а дал когти и ошейники. Обещал родителей, дом, будущее – а дал холодную стену тоннеля и дрожь в коленях. Он тряхнул банку. Внутри что-то булькануло, густо и неаппетитно. Не персики. Фасоль. Или бобы. Какая разница. Это была еда. Калории. Шанс прожить еще один день. Он прижал банку ко лбу, закрыв глаза. Его детская часть надеялась, что, может быть, под этой насмешливой этикеткой все же скрывается чудо. Что он откроет ее, а там — янтарные дольки в золотом сиропе. Он знал, что нет. Но он все равно цеплялся за этот призрачный, дурацкий образ. Обман был последней, жалкой связью с тем миром, где вещи были тем, за что себя выдавали. Сынмин сидел и пытался не думать. Потому что стоило закрыть глаза, как из щелей памяти выползали картины. Не яркие, а выцветшие, как старые фотографии, но от того не менее болезненные. "Высокие потолки Главной Имперской Библиотеки «Сяньлянь». Тишина, такая густая, что в ней слышалось биение собственного сердца. Рядом – не голоса родителей, а звук их тишины. Отец, склонившийся над голографическим терминалом, мать, переплетающая пальцы в нервном жесте, когда он, маленький, пытался показать им найденную книгу со стихами о луне. Их отстраненность была крепче бетона. Любовь измерялась в килограммах прочитанного материала и баллах на экзаменах. Библиотека стала его настоящим домом, а книги – молчаливыми, но верными друзьями. Они не кричали, не требовали, не смотрели сквозь него. Они просто были. И учили его красоте, которой, как оказалось, не было места в новом мире." "Запах гари и паленой проводки. Крики с улицы, не человеческие и не звериные, а какие-то надрывные. Он, семнадцатилетний, запертый в потайном хранилище на минус третьем этаже, прижавшийся к стеллажу с древними свитками. Он ждал их – отца и мать – три дня. Пил воду из аварийного запаса, жевал сухари из разорванного пакета какого-то лаборанта. На четвертый день выбрался. Их рабочее место в архиве было разгромлено, терминалы разбиты, а на столе, под осколком голографического куба, лежал аккуратно сложенный, чуть тронутый копотью пропуск матери. Больше ничего. Ничего. Они растворились в хаосе Революции, как и вся их бесчувственная, упорядоченная жизнь. Он не знал, убили ли их, взяли ли в лагеря, или они просто ушли, не оглянувшись. Последнее казалось самым вероятным. И самым горьким." С тех пор он научился быть призраком. Тенью, скользящей между руин. Его домом стали подвалы, чердаки, канализационные тоннели. Он научился различать по звуку шагов – человек это или гибрид, друг или враг. Научился пить дождевую воду, фильтруя ее через несколько слоев ткани. Научился спать урывками, полуслухом, чтобы проснуться от малейшего шороха. Одиночество стало его второй кожей, сначала невыносимой, потом привычной, потом единственно возможной. Он разговаривал с трещинами на стенах, с пылью, с тараканами, которые были такими же выживальщиками, как и он. Это спасало рассудок. Банка с фасолью была не просто едой. Она была символом. Маленькой, жалкой победой над миром, который хотел его сломать. Каждая бобина, которую он позже съест, будет напоминать: ты жив. Пока ты можешь найти еду, спрятаться, сделать вдох – ты побеждаешь. Издалека, словно сквозь толщу воды, донесся вой. Не чистый волчий, а сдавленный, искаженный, с хриплой нотой ярости или боли. По спине Сынмина пробежали не мурашки, а ледяные иглы. Он знал этот звук. Гибриды. Не мирные обитатели руин, а стая. Охотники. Его пальцы инстинктивно сжали банку так, что металл прогнулся. Он знал правила нового мира. Правило первое: Люди – добыча после заката. Фонари не зажигали уже года два, и тьма принадлежала тем, у кого были когти, клыки и ночное зрение. Правило второе: Если услышал гибридов – не беги сразу. Бегство выдает жертву. Затаись. Стань частью стены, мусора, тени. Правило третье: Никогда не смотри им в глаза. Прямой взгляд – вызов. А на вызов отвечают силой. Но сегодня что-то было не так. Воздух, обычно застывший в гнетущем спокойствии, вибрировал. Будто сама тьма напряглась в ожидании. Сынмин прислушался. Сквозь шум в ушах от собственного страха он уловил еще один звук – не вой, а легкий, почти неслышный скрежет когтя по бетону где-то справа. Потом шорох слева. Его не просто искали. Его окружали. Паника, горькая и знакомая, подкатила к горлу. Он вспомнил, как однажды, почти год назад, видел с чердака, что сделала стая гибридов с человеком, попавшимся им на пути. Это было не просто убийство. Это было развлечение. Быстро, бездумно, жестоко. Его тогда вырвало, хотя в желудке было пусто. Он не хотел так. Он хотел… Он хотел услышать еще раз, как ветер шелестит страницами раскрытой книги. Увидеть, как солнечный луч, пробившись сквозь разбитую крышу, освещает строки старого стихотворения. Просто существовать, а не выживать. Тень метнулась по противоположной стене, быстрая и бесшумная, как падающий лист, но тяжелая и целенаправленная. Инстинкт пересилил разум. Сынмин рванулся с места, забыв про правила, про осторожность, про все. Он побежал по узкому проходу между двумя обвалившимися зданиями, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки и улететь вперед, прочь от этого ужаса. — Человечек убегает, – прозвучал сверху голос. Не грубый, а нараспев, почти мелодичный, но от этого в сто раз более страшный. Сынмин, спотыкаясь, поднял голову. На оголенной балке, освещенный бледным, больным светом луны, сидел парень. И от него в две стороны, плавно раскачиваясь, уходили в темноту два пушистых, рыжих хвоста. Лис. В темноте горели два узких, хищных янтаря. — Интересно, далеко ли он забежит? Этот голос, эта насмешка, лишили Сынмина последних сил. Он побежал снова, уже не видя дороги, руководствуясь лишь животным страхом. Из-за угла, из самой тьмы, выросла стена. Нет, не стена. Спина, плечи, массивная фигура, перекрывающая весь проход. Сынмин врезался во что-то твердое и упругое, как старый бампер, и отлетел назад. Банка с фасолью выскользнула из пальцев и с жалобным, предательски громким звяком покатилась по асфальту. Звук эхом разнесся по тихому переулку. — Осторожнее, — пророкло над ним низкое, спокойное бормотание, исходящее, казалось, из самой груди земли. Медведь. Сынмин, отползая по земле, заляпанной грязью, поднял глаза и увидел лишь очертания могучего торса. Взгляд, упавший на него сверху, был не злым. Он был пустым. Как если бы человек смотрел на муравья, которого вот-вот раздавит. Ни злобы, ни радости. Просто факт. И тогда Сынмин понял – это конец. Все его победы над голодом, холодом, одиночеством – ничто. Он снова был тем маленьким мальчиком в библиотеке, которого никто не искал. Только теперь искать было некому. Он уперся спиной в чьи-то ноги. Поднял голову еще выше. И увидел его. Тот, кто был, без сомнения, центром этого катящегося на него кошмара. Высокий, в потертой кожаной куртке, с острыми, всевидящими серыми глазами. Из-под шапки выбивались темные волосы, а на макушке, настороженные и повернутые в его сторону, торчали два волчьих уха. Он не улыбался, не рычал. Он просто смотрел. И в его взгляде не было ни злорадства лиса, ни равнодушия медведя. Был холодный, безжалостный интерес. Как ученый рассматривает новый, незнакомый образец. В этот момент страх в Сынмине достиг такой силы, что перешел в странное, ледяное спокойствие. Все кончено. Борьба бесполезна. Осталось лишь наблюдать. Наблюдать за концом собственной истории. — Один? – спросил гибрид волка. Его голос был тихим, но резал тишину, как лезвие по шелку. Сынмин не смог вымолвить ни слова. Он кивнул, опустив глаза на свою собственную грязную, дрожащую руку, лежащую на холодном асфальте. Он был больше не Сынмин, не человек, не бывший студент, не хранитель книг. Он был трофеем. И в мире, где выживали только стаи, у трофея не было ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, отмеренное длиной ошейника и милостью новых хозяев. Когда холодная кожаная полоска защелкнулась у него на шее, Сынмин не сопротивлялся. Он просто закрыл глаза, пытаясь унести с собой в неволю последний образ: лучик света в пыльной библиотеке, падающий на строчку старого стиха. Строчку, которую он уже не сможет дочитать.