November never ends.

Иногда Майку казалось, что мир после войны просто притворяется настоящим. Хоукинс стоял на своём месте — дома, улицы, магазинчик у дороги, вывеска Melvald’s, облупившаяся, но упрямо живая. Люди улыбались. Разговаривали. Делали вид, что знают, какой сегодня день. Делали вид, что помнят, что случилось. Майк тоже делал вид. Он просыпался каждое утро с ощущением, будто что-то забыл, но не мог понять — что именно. Это было не похоже на потерю памяти. Скорее, как если бы из него аккуратно вынули один-единственный нерв, и теперь всё тело существовало без боли, но и без ощущения целостности. Иногда, в первые секунды после пробуждения, он ловил себя на том, что прислушивается. Не к будильнику. Не к шагам в коридоре. А к чему-то внутри — будто проверяет, бьётся ли сердце. Не своё. В такие моменты он всегда шептал одно и то же имя. — Уилл… Потом реальность догоняла. Комната. Потолок. Шкаф. Тот самый, с дверцей, которая открывается только в одну сторону. Майк никогда не мог объяснить, почему его взгляд каждый раз цеплялся именно за него. One way. Он резко садился, проводил рукой по лицу, будто стирая остатки сна, и убеждал себя, что всё в порядке. Что всё закончилось. Что они победили. Так говорили все. Но если они победили — почему воздух всё ещё пахнет грозой? Почему тишина слишком плотная? Почему Уилл Байерс смотрит на мир так, будто всё ещё держит его на расстоянии вытянутой руки? Уилл научился дышать незаметно. После всего, что произошло, он понял одну простую вещь: если ты дышишь слишком глубоко — тебя замечают. Поэтому он дышал поверхностно. Медленно. Как будто боялся, что мир снова услышит его и решит ответить. Иногда ему казалось, что он всё ещё там. Не в Изнанке — он больше не использовал это слово. Слова вообще стали опасными. Это было похоже на то, как накладываются два изображения: одно настоящее, другое — чуть прозрачнее. Он знал, где находится. Знал, что стоит на улице, чувствует холодный асфальт под кедами, слышит голоса друзей. Но поверх этого всегда присутствовало другое. Гул. Отголосок. Ощущение, будто мир дышит чужими лёгкими. Он больше не чувствовал боли, как раньше. Ни ожогов, ни холода, ни того знакомого спазма в груди, который сопровождал каждую смерть в коллективном разуме. Это пугало сильнее всего. Если мозг умирает — умирает и тело. Но Уилл был жив. Слишком жив. Он знал, что связь не исчезла. Она просто перестала быть направленной. Как оборванный провод, который всё ещё искрит в стене, но больше не подключён ни к чему конкретному. Иногда он ловил себя на странной мысли: а что, если мы никуда не уходили? Что, если всё это время они оставались здесь — в Хоукинсе, в этом месте между, где один мир просто временно накладывался на другой? Где законы не ломались, а просто… соглашались подождать? Уилл не говорил об этом вслух. Он вообще почти не говорил. Кроме одного человека. Майк заметил это первым. То, как Уилл стал держаться ближе, но не касаться. Как смотрел — долго, пристально, будто проверял, на месте ли он. Как иногда замирал, когда Майк говорил его имя, словно это слово имело вес. — Ты в порядке? — спрашивал Майк. Уилл всегда кивал. Иногда улыбался. Иногда врал. Майк не настаивал. Он давно понял, что некоторые вопросы — это ловушки. Если задать их неправильно, мир может снова открыться, и тогда назад дороги не будет. Он уже один раз прыгал. Озеро приняло его тихо. Холодно. Без сопротивления. Майк никогда никому об этом не рассказывал. Даже себе. Это воспоминание существовало где-то отдельно, как файл без имени, который нельзя открыть, но нельзя и удалить. Он знал только одно: в тот момент, когда вода сомкнулась над головой, он думал не о смерти. Он думал о Уилле. О том, что если Уилл умер — значит, и он тоже может. Вечером они сидели в подвале Байерсов. Свет гирлянды был мягким, слишком тёплым для ноября. Он дрожал — не от сквозняка, а будто от сомнения. Уилл рисовал. Майк наблюдал. Он делал это часто. Слишком часто. Следил за тем, как Уилл двигает карандашом, как напрягаются пальцы, как он иногда останавливается, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Что ты рисуешь? — спросил Майк. Уилл не ответил сразу. Потом аккуратно закрыл альбом. — Ничего важного. Майк кивнул. Он знал, что это ложь. Но это была бережная ложь, и он не хотел её ломать. — Если станет… — он замялся, — если станет плохо, ты скажи. Ладно? Уилл поднял на него взгляд. В глазах было что-то странное — не страх, не боль, а узнавание. — Ты всегда так говоришь, — тихо сказал он. — Потому что всегда буду это иметь в виду. Между ними повисла пауза. Не неловкая. Опасная. Уилл вдруг подумал, что если сейчас протянет руку — мир может не выдержать. А Майк подумал, что если Уилл отодвинется — он больше никогда не сможет сделать шаг вперёд. Никто из них не пошевелился. Гирлянда моргнула. На секунду свет стал холоднее. И где-то глубоко, под слоями реальности, что-то проснулось — не зло, не тьма, а память о том, что не всё было прожито до конца.