Наследие

***

Порш не мог поверить своим ушам, когда на следующий день Пит сообщил ему, что его ожидает подготовка к предстоящей ночи с Властелином. Его словно оглушили сильнейшим ударом по голове, и мир вокруг пошатнулся, оставляя перед его глазами лишь размытые чёрные точки. Это не могло происходить с ним на самом деле. Ему это снилось. "Властелин желает видеть тебя в своих покоях сегодня ночью," — без единой эмоции на лице сообщил ему Пит сразу после того, как они вернулись с утренней короткой прогулки. Поднялся сильный ветер и, кажется, назревала гроза. "Тебе необходимо полностью подготовиться к этой встрече, как и всегда." Слова его надзирателя доносились до него словно сквозь толщу воды, мгновенно сковывая каждую клеточку в его теле. Порш был твердо уверен, убежден, что беременность станет его спасением. Все уговаривали его покориться, говорили, что стоит ему только оказаться в положении, как принуждению ко встречам с Властелином непременно придет конец… “Оставь свои капризы и дай ему то, чего он хочет. Как только ты забеременеешь его наследником, все закончится и он оставит тебя в покое…” Оказалось, что этот человек был еще более бесчувственным и бесчеловечным, чем его считали. А его аппетит неуклонно возрастал вместе с тем, как он заставлял Порша страдать все сильнее в оковах его ненавистной близости. От растерянности он оцепенел. Мысли метались в голове, как испуганные птицы, зажатые между ладоней — они задыхались внутри, но не могли выбраться из плена. Неужели, думал Порш, этот кошмар не закончится никогда? Неужели он будет обречен до конца своих дней отдавать свое тело в руки мужчины, которого он ненавидел, казалось, больше всего на свете? Порш чувствовал себя так, словно кто-то вырвал из него остатки жизни и безжалостно раздавил. И пока слуги готовили его к встрече с Высшим альфой, он мог думать только о том, какими пустыми и лживыми были сказанные когда-то Питом слова о покое, что ждал его после зачатия... Когда-то и Йок говорила, что Властелин не имел привычки находить в омегах что-либо кроме развлечения на одну ночь. Он предпочитал использовать их, как красивые вещи, а затем избавляться от них навсегда. Но с Поршем, очевидно, ему нравилось преследовать совсем иные цели. Властелин наслаждался процессом. По-настоящему смаковал его унижение, его слабость и неспособность сделать хоть что-то, чтобы воспротивиться ему. Ему нравилось медленно ломать Порша собственными руками, с упоением разрушать его, топтать его принципы, желания и мечты, что не имели для Властелина никакого значения. И, что было хуже всего, он не собирался останавливаться. Порш был нем и неподвижен, как кукла, пока Прия и другие служанки помогали ему принять ванну, пока втирали в его кожу душистые масла, обрабатывали ногти и удаляли отросшие волоски на руках и ногах. Снаружи он выглядел так, словно сами боги одарили его красотой и изяществом, но внутри чувствовал себя сосудом, наполненным отвращением, страхом и бесконечной ненавистью. И теперь, когда он знал, что конец ей никогда не наступит, он не мог не думать о том, как долго он сумеет продолжать выносить все это? Ведь если Властелин не насытится никогда, упиваясь своей властью над его беспомощностью, то как сможет Порш заставлять себя продолжать просыпаться по утрам, принимать пищу и дышать в этом вечном аду? И что он будет делать, если однажды Властелин решит, что одного наследника ему будет недостаточно? Продолжит ли он использовать Порша снова и снова, пока силы того не иссякнут и он окончательно не лишится рассудка?.. О, боги. Под строгим присмотром Йок в этот вечер слуги особенно старались над его внешним видом. Его обнаженное тело украсили халатом из тончайшего, почти невесомого атласа цвета слоновой кости. Ткань струилась по его плечам и груди вниз, скользя по каждой части его тела мягко и плавно, словно вторая кожа. Ее удлиненный шлейф тянулся за Поршем по каменному полу, создавая иллюзию, что он не шел, а парил в воздухе, следуя за слугами по коридорам замка. Его шею, где отчетливо виднелась зажившая, но по-прежнему яркая метка, украсили ожерельем с крупными жемчужинами, которые мерцали в свете факелов и отбрасывали тени на его золотистую кожу. На запястья надели браслеты из белого золота, усыпанные множеством бриллиантов, что блестели в ночном полумраке ярче звезд. Порш смотрел на свое отражение в зеркале и не мог поверить в то, насколько фальшивой и искусственной была красота, что он видел перед собой. За ней было скрыто так много глубочайшей боли и страха, а наряд, предназначенный для услады глаз Властелина, был не более чем оковами, символом его безысходности. И пока он стоял там и ждал своей участи, Йок попыталась заговорить с ним: — Ты должен хорошо подумать о том, что будешь делать дальше, дорогой. Ты понимаешь меня? Отведя взгляд, Порш предпочел не отвечать ей. Ему было плевать, что за это он получил от своей наставницы тяжелый укоризненный взгляд, полный досады и сожаления. Ему было не о чем думать. Его положение в замке было определено лишь тем, как его желал видеть Властелин, и он был лишен права выбора даже в том, что делать со своим собственным телом, не говоря уже обо всей его жизни, что здесь не имела ценности вовсе. Словно он находился в эпицентре парализующей безысходности, и не было ничего, что могло бы спасти его. Даже этот плод, что постепенно рос в его теле, оказался лишь новой, еще более ужасающей клеткой, а не спасением. Коридоры, ведущие его к покоям Высшего альфы, теперь казались ему личной дорогой в ад. Порш больше не видел смысла в том, чтобы считать, как много раз ему придется пройти по ним снова. Если его беременность не остановила Властелина от того, чтобы принуждать его к встречам и дальше, то не сможет ничто. В последний раз Порш видел его в лазарете, но прошли недели с тех пор, как он приходил в покои мужчины в последний раз, и он понятия не имел, чего следовало ждать. С замиранием сердца переступая порог спальни, Порш мгновенно устремил прямой взгляд на величественную высокую фигуру Властелина, и, кажется, вместе с тем вовсе перестал дышать от волнения. Двери бесшумно закрылись за его спиной, отрезая Порша от остального мира и оставляя его один на один с его единственным хозяином и главным вершителем его судьбы. Тяжелая тишина окутала все пространство вокруг, и сердце Порша замерло где-то в горле. Властелин стоял у окна к нему спиной, освещенный лишь проникающим в покои ярким светом луны. На нем была простая темная рубашка, ткань которой мягко обрисовывала разворот его широких плеч и прямую линию спины. Его черные брюки были перехвачены на талии широким камербандом и заправлены в высокие, начищенные до блеска сапоги. На нем не было ни золота, ни драгоценностей, ни тяжелых парадных мантий, что подчеркивали бы его статус. Но при всей этой почти аскетичной простоте он выглядел еще более величественно, чем на троне. И отчего-то это порождало в душе Порша все больше вопросов, ответы на которые он не мог найти. Что заставляло Властелина быть таким? Почему он был столь требователен к своим омегам, предпочитая видеть их лишь в драгоценностях и роскошных нарядах, в то время как сам всегда выглядел непритязательно и сдержанно? Любой из альф, что обладал куда менее значимым титулом и властью, всегда стремился выставить себя на показ. Но Властелин, словно в насмешку над всеми, кто отчаянно жаждал соответствовать его величию, избегал излишних доказательств своей исключительности. Его холодная, пленительная красота была совершенной в своей лаконичности. Получал ли он удовольствие от столь яркого контраста? И осознавал ли на самом деле, что его облик был лишен человечности настолько, что передавал лишь его суровую и холодную неприступность? Если так, то он прекрасно справлялся с демонстрацией этих качеств. Порш замер, боясь шелохнуться и нарушить тишину между ними. Знакомое чувство обожгло его изнутри с осознанием, что он вновь упускал нечто важное и едва уловимое, что представлял собой мужчина перед ним. Что в нем было что-то еще, неочевидное, но притягательное одновременно, словно отсутствующий кусочек пазла, который не позволял сложить картину целиком. Порш желал отыскать его, но вместо этого лишь замер на пороге, не в силах сделать ни шагу или вздохнуть. Воздух между ними словно сгустился, сдавливая грудь. Молчаливая аура холода и безразличия, исходящая от Властелина, парализовала его волю, и он ждал, когда тот сделает первый шаг или заговорит. Наконец развернувшись, Властелин прожег его выразительным взглядом, в котором плясали яркие языки пламени, отраженные от камина. Несколько секунд он неотрывно смотрел на Порша, вбирая в себя его образ, и ровно, размеренно дышал, не двигаясь с места. — Почему я здесь? — Порш первым не выдержал нарастающего между ними напряжения. Ему казалось, что еще одна секунда, проведенная в этом давящем молчании, способна была свести его с ума. Сдержанность никогда не входила в число его достоинств. Удивленно приподнимая брови, мужчина вернул блуждающий по его телу взгляд и посмотрел прямо в глаза Поршу, выпрямляясь и становясь при этом еще более неприступным, чем казался прежде — мраморным изваянием, лишенным каких-либо чувств и переживаний. — Ты по-прежнему не желаешь находиться рядом со своим альфой? — с прохладой в голосе спросил он, слегка наклоняя голову в бок. Его открытая, сильная шея была идеально чиста, и ее, в отличие от шеи Порша, никогда не тронуло бы чье-либо клеймо. Для альфы принять метку своей омеги было бы равносильно заявлению о его безоговорочной преданности и подчинении чужой власти. А так как эти две составляющие были наивысшей ценностью среди представителей их рода, никто из альф не рисковал пойти на этот шаг, дабы не потерять уважение и не выглядеть слабым в глазах других. Ничто в целом мире не смогло бы заставить Высшего альфу пойти на такое. Порш смотрел прямо в гипнотические темные глаза Властелина и чувствовал, как отчаянно ему хотелось сделать этому человеку также больно, как было ему. Хотелось заставить его почувствовать, по-настоящему задеть его за живое, но он не был уверен, что во Властелине было хоть что-то, что могло испытывать боль, страдание или вину, а значит любые старания Порша вывести его из равновесия были напрасны. Ему оставалось только выплевывать свои презрительные, хлесткие слова в эту глухую стену, из-за которой никогда не доносилось ответа. — Для меня в этом мире нет более нежеланного места, чем место рядом с тобой, — ответил Порш, не скрывая горечи в собственном тихом голосе. — В таком случае нам обоим придется доставить тебе некоторые неудобства, — призрачная усмешка проскользнула на губах мужчины, пока он медленно двигался к столу. Сделав глоток виски под пристальным, испытующим взглядом Порша, он добавил: — Не забывай, что теперь ты не только принадлежишь мне, но и носишь моего ребенка. — Разве ты не боишься, что твое общество причинит неудобства ему? — хмыкнул в ответ Порш. Взгляд Властелина теперь был направлен к огню в камине, отчего его лицо, повернутое в профиль, показалось ему более мрачным и изможденным, чем прежде. — Хотя, я полагаю, это вряд ли заботит такого человека, как ты. Того, кого волнуют лишь собственные желания и кто ни перед чем не остановится в попытке их утолить. — Напротив, — с расстановкой произнес Властелин, кажется, и вовсе не воспринимая нападки Порша всерьез. — Если бы окончательное решение принимал я, я предпочел бы избавить себя от твоего общества, дабы не тратить время на бесполезные попытки усмирить твой несносный характер. Вопреки твоим суждениям обо мне, я не питаю страсть к насилию. Мне не доставляет удовольствие делить постель с омегой, которая не желает отдаваться мне добровольно. Эти слова на мгновение сбили Порша с толку. С тех самых пор, как он прибыл в замок, насилие было единственным, что он претерпевал изо дня в день. Его тело было покрыто багровыми отметинами, оставленными руками этого мужчины. Он вынужден был есть, пить и даже мыться по чужой указке, не говоря уже о том, что его принуждали одеваться так, что он ходил по замку почти обнаженным. Лишь его своеволие и непокорность позволяли ему сохранить хоть какое-то подобие контроля над ситуацией, которая казалась ему безвыходной. И теперь Властелин утверждал, что не наслаждался всем этим?! Это заставило Порша разозлиться. Он снова ожидал схлестнуться в схватке с раздражением и яростью, что вспыхивали в глубине глаз мужчины всякий раз, когда Порш старался пробиться сквозь его ледяную стену. И он куда решительнее готов был пасть жертвой кровожадности Властелина, нежели его страсти. Но вместо ожидаемой ярости в ответ на свои слова он столкнулся лишь с холодным равнодушием и абсурдными утверждениями, которые задели его за живое сильнее любого проявления гнева Властелина. — Неужели ты действительно веришь в это?! Что кто-то желает быть с тобой по собственной воле, а не по принуждению?! — в негодовании всплеснул руками Порш. — Никто не осмеливался отказать тебе исключительно боясь твоей расправы, ведь никто не желает быть разорванным на куски или сожженным заживо! Все вокруг лишь подчиняются твоим желаниям беспрекословно, но никогда не своим собственным! Вместе с тем, как его презрительные речи растворилось в оглушающей тишине спальни, Порша затопило отчаяние, от которого его мгновенно затошнило. Он подумал о Пите, о Прие, о Йок, которая всегда смотрела на него полным глубочайшего чувства вины взглядом, и отчетливо осознал, что никто и никогда не посмел бы проявить к нему искреннее сострадание из-за всепоглощающего страха перед Властелином. Он был совершенно один в этой битве против самого опасного человека, которого только можно было себе представить. И никто не обладал столь же яростной решимостью, чтобы ему противостоять. Эта горькая истина была для Порша столь невыносимой, что каким-то образом лишь ей одной удалось разжечь в нем еще большую ненависть к Властелину, чем уже существовала прежде. Он отчаянно пожелал забрать у него нечто настолько же ценное, насколько для Порша была его свобода. Если бы только он знал, что именно... — Этого ты так боишься? — наконец ответил ему Властелин, опуская стакан виски на стол и медленно двигаясь по направлению к Поршу. — Что я разорву тебя на куски? Вместе с тем, как шаг за шагом мужчина все неумолимее приближался к нему, перед Поршем вновь проносились зловещие образы прошлого, в которых ледяное спокойствие в темных глазах безвозвратно таяло, уступая место животному, первобытному гневу. В глубинах его памяти Властелин вновь вцеплялся крепкой хваткой в горло Порша и держал его, не сжимая и не отпуская, словно насыщаясь самой мыслью об абсолютном контроле над его существованием. — Я скорее предпочел бы эту участь той, на которую ты меня обрекаешь! — несдержанно выпалил Порш в ответ, делая шаг назад и упираясь спиной в твердую поверхность двери. Снова. — Я не боюсь смерти. Ни от твоих рук, ни от чьих бы то ни было еще. Но я никогда не покорюсь тебе, сколько бы раз ты ни взял меня силой, оправдывая свою жестокость высшей целью. Эти слова каким-то образом заставили Властелина остановиться. Смотря в глаза Поршу долгим немигающим взглядом, он не шевелился. Грудная клетка Порша тяжело вздымалась, и он с отвращением ждал той минуты, когда его следующий вдох окажется наполнен дурманящими фермонами Высшего альфы. Но в воздухе стоял лишь запах горящих в камине поленьев, свежих простыней и ночной прохлады. Порш замер, пока его мир сужался до одной лишь фигуры Властелина, излучающей разрушительную, подавляющую мощь. Его тело оцепенело, скованное нарастающим страхом перед неизбежным. Он знал, что был беспомощен перед феромонами Властелина, несмотря на всю свою прежнюю браваду. И когда глубокий бархатный голос мужчины вновь прорезал тишину спальни, Порш почувствовал, как от каждой ноты в нем его тело начала бить мелкая дрожь. — Я не нуждаюсь в твоей покорности, — произнес Властелин с ледяным, решительным безразличием. — Все, что мне нужно, уже находится у тебя в утробе. Стоило этим слова прозвучать, а их истинному смыслу дойти до сознания Порша, как те заставили его окончательно позабыть обо всех тех минутах, когда он думал, что, возможно, мог ошибаться во Властелине. Что, возможно, в нем все же было нечто большее, чем казалось на первый взгляд, и что глубоко внутри он не был чудовищем, которым его считали. Потому что он был.

***

“Мой дорогой друг и соратник! Я был искренне рад получить новости о беременности Вашей Высшей омеги, что наконец достигли и Южного королевства. С нетерпением ожидаю появления на свет благословенного дитя, которое, без сомнения, унаследует Вашу силу, а также красоту и стать Вашего избранника. Я все еще не могу забыть о нашей прошлой встрече с ним и надеюсь, что в скором времени она повторится. В соответствии с нашим соглашением, первые поставки зерна будут отправлены Вашим войскам на Север в течение двух недель после получения Вами этого письма. Пусть боги благословят наш долгожданный союз и даруют процветание нашим землям. С превеликим уважением, принц Дирéк” Отложив письмо, Кинн почувствовал, как предельное напряжение, сковывавшее его в последние месяцы, начало постепенно отступать. Всего лишь несколько строк, но они принесли ему долгожданное облегчение, и бремя, свинцом давящее на его плечи с тех пор, как он занял трон, стало постепенно казаться легче. Это был еще один шаг к настоящей победе, достигнутый ценой огромных усилий и жертв. И вместе с тем каждое слово, написанное изящным почерком принца Южных земель, вызывало в нем и много других неопределенных чувств. Беременность его омеги, о которой тот писал с таким восторгом, должна была вселять в Кинна надежду и гордость, но она отзывалась в нем лишь болезненностью и опустошением, терзающими где-то в груди. Радость отцовства, предвкушение возможности держать на руках свое собственное дитя — все эти чувства были ему чужды. Более того, они ужасали его. Само по себе рождение на свет наследника никогда не было истинным желанием Кинна, а только продиктованной затянувшейся войной необходимостью, всего лишь данью долгу перед своим народом. Перечитывая письмо снова и снова, Кинн словно бы пытался найти в них хоть что-то, что могло бы вызвать в нем трепет не только как у правителя, но и как у будущего отца. Но безуспешно. Что он мог дать крохотному созданию, которое будет нуждаться в нем, если все, что он сам знал в жизни, были лишь страх, ненависть и смерть? Будь это его выбор, он никогда не привел бы ребенка в этот мир, полный жестокости, коварства и тьмы. Но случись это, и Кинн получил бы не счастье, а лишь еще одного дорогого ему человека, которого он неизбежно ранил бы, как ранил всех, кто когда-либо был рядом с ним. Кхун, Ким, а теперь и Порш… Воспоминания о пронзительном взгляде омеги, полном ненависти и всепоглощающего презрения к нему, не покидали его с тех пор, как он в последний раз видел Порша. Проходили дни, но Кинн не мог забыть о нем, как бы сильно он ни старался. Его покои, казалось, насквозь пропитались запахом омеги, хоть тот почти ни разу не двигался дальше порога. Его внутренний зверь с жадностью вдыхал этот запах, желая присутствия Порша в этих стенах все сильнее. “...Для меня в этом мире нет более нежеланного места, чем место рядом с тобой…” Отложив письмо, Кинн бросил взгляд в окно собственной спальни. Перед ним простирались величественные башни замка, бесчисленные крыши домов столицы, поля и горы, раскинувшиеся вдали. Он чувствовал себя бесконечно уставшим и измотанным. Где-то в глубине его души, за непробиваемой броней власти и безразличия, которую он так старательно выстраивал с тех пор, как обратился Высшим альфой и остался один на один против целого мира, точно так же простиралась черная, всепоглощающая пустота. Прекрасные карие глаза Порша казались ему зеркалом. И в отражении он видел лишь бездну своей собственной тьмы. Возможно, в какой-то другой жизни он мог бы дать Поршу нечто большее, чем то, что было в его силах в этой. Он мог бы заслужить его признание, преданность и желание отдаться ему добровольно. Но сама возможность этого казалась смехотворной теперь, когда все, что между ними было, свелось к бесконечному изнеможению, от которого каждый из них по-своему страдал. И все же Порш был ему необходим. Каким-то непостижимым для Кинна образом тьма внутри него стремилась к этой омеге с непреодолимой силой, желая только ее и никого больше. Он уже забыл, когда в последний раз пытался насытить эту тьму чьей-то другой омежьей плотью... Вот только Порш не желал его. Напротив, его своеволие, дерзкий взгляд и каждое резкое слово, сказанное в адрес Кинна, были пропитаны неприязнью, злостью и глубочайшим горем, которое тенью отражалось на его лице. Для Порша он был не более, чем монстром. Чудовищем, упивающимся его беспомощностью во имя мести или бог знает чего еще. Это не должно было иметь никакого значения. Кинн привык к тому, что люди боялись его и ненавидели, манипулировали им и желали его смерти. Он давно перестал стараться каким-либо образом повлиять на это. Но никогда прежде он не сталкивался со столь откровенным протестом, столь ярым сопротивлением и этой неукротимой, бескомпромиссной воинственностью, с которой Порш противостоял ему. Он привык видеть в омегах исключительно кротких, послушных созданий, которые готовы были отдать все во имя удовлетворения его нужд и желаний. Многие из них неоднократно старались стать для Кинна чем-то большим, нежели развлечением на одну ночь, и буквально лезли из кожи вон, чтобы занять более теплое местечко рядом с сильнейшим альфой, которому когда-либо могли принадлежать. Поршу же было плевать на его силу, могущество и причины, которые двигали каждым его поступком. Даже находясь в его абсолютной власти, Высшая омега не склонила головы, не поддалась и ни разу не последовала правилам, которые для всех остальных в замке были непреложны. И несмотря на то, что в глазах Порша он видел затаенный, отчаянный страх, в нем также разрушительным пламенем горел вызов. Несгибаемая воля определенно была самой сутью природы Высшей омеги, и это не могло не восхищать Кинна. Порш был готов скорее умереть, чем покориться, и это резало его острее любого клинка, оставляя после себя жуткие кровоточащие раны. И вместе с тем, как мучительно для Кинна было пытаться жить с ними, он нуждался в Порше. Нуждался так отчаянно, как утопающий нуждался в глотке воздуха. Его близость, его запах, звук его голоса и даже его упрямство — всё это было для Кинна как наркотик, от которого он не мог отказаться, даже осознавая, что тот отравляет его изнутри. Кинн не мог себе позволить эту слабость, что поклялся вечно избегать, но словно бы стал пленником существования Порша, продолжая нуждаться в нем, пусть даже раз за разом получая отказ. И из этого плена не было спасения. Эта нужда в Порше, глухая и отчаянная, поселилась внутри него, став его вездесущим спутником. Как новый вид неутоленной жажды, не знакомый ему прежде. Стоило Кинну оказаться в одной комнате с Высшей омегой и посмотреть в ее горящие глаза, он ощущал, как внутри все скручивалось в тугой, удушающий узел. Тьма внутри него рвалась к Поршу несмотря ни на какие доводы рассудка, и удерживать ее становилось все сложнее с каждым днем. Их последняя встреча, которую он жаждал словно оголодавший зверь, не принесла ему ничего, кроме бесконечно пожирающего его изнутри отвращения. К несносной омеге, к слугам, что не способны были обучить Порша хотя бы иногда вести себя с ним прилежно, к лекарю, что позволил ему сорваться и снова приказать привести эту омегу в свои покои. Но сильнее всего, конечно, было его отвращение к самому себе. “...Мне не нужно твое согласие. Все, что мне нужно, уже находится у тебя в утробе…” Кинн чувствовал, что терпел поражение, оправиться от которого было уже невозможно. Беременность Порша должна была принести ему долгожданную эйфорию, но ощущалась лишь как ещё одна ледяная, бескрайняя пропасть между ними, заполненная ненавистью, страхом и болью. И пусть даже благодаря ей он наконец обрел возможность начать подготовку к следующему шагу в войне, его тьма сгущалась внутри него, а он сам словно бы превращался в руины человека, которым был прежде. Он не понимал, как мог Порш продолжать так яростно отвергать его, в то время как нечто, неподдающееся объяснению, едва ли не сводило с ума его самого. Неужели он не чувствовал этого сумасшедшего притяжения, не желал его точно так же дико и необъяснимо, как Кинн желал его? И как сумел он тогда каким-то непостижимым образом пробраться Кинну под кожу, при этом оставаясь абсолютно безразличным к нему? Более того, ненавидя его с каждой их встречей все сильнее? Кинн ничего не мог поделать с тем, что думал: как, несмотря на все его усилия держаться как можно дальше от Порша, все обернулось для него столь неотвратимым крахом? И что в конце концов оставит от них обоих этот разрушительный союз?.. — Властелин, — потревожил его мысли тихий, приглушенный голос омеги, появившейся из-за двери. Погруженный в свои мысли, Кинн даже не услышал, как в его покои вошел слуга. — Войди, — он отдал короткий приказ, расправляя плечи и от усталости сжимая переносицу между продрогших пальцев. С приходом зимы в замке становилось разительно холоднее. Едва слышно войдя в его покои, слуга склонил голову и мягко опустил руки на бедра. Идеально выверенная поза омеги не могла не заставить его вновь подумать о Порше. Едва ли Кинну когда-нибудь доведется получить от него столь же открытую, естественную покорность. — Мой господин, кхун Кан послал меня сюда, чтобы сообщить вам, что он и послы Южных земель ожидают вашего прибытия в тронном зале. — Я присоединюсь к нему, как только закончу дела. Что-нибудь еще? Неловко помявшись, юноша сжал ткань своей одежды, и вид его длинных тонких пальцев отчего-то заставил Кинна отвести взгляд. — Кхун Кан также интересовался, получили ли вы хорошие новости из письма, которое доставили послы. Медленно вздохнув, Кинн выпрямился, складывая руки за спиной и устремляя взгляд в окно, где небо уже трогали первые облака заката. Его спальня всегда выглядела прекраснее всего в час рассвета, когда солнце только-только начинало вставать из-за горизонта и заливало все пространство мягким, приятным светом. Наверняка, этот свет сотворил бы нечто волшебное с отливающей золотом кожей Порша. — Передай, что содержание письма весьма меня обнадежило. Мы вот-вот сможем направить новые отряды на восточный фронт. — Да, Властелин, — еще ниже склонился в поклоне слуга, распространяя по комнате едва ощутимый омежий запах. Нотки удовлетворения от услышанного в нем Кинн уловил так отчетливо, что это вновь напомнило ему, ради чего он с самого начала встал на этот путь. Он должен идти до конца. Порш мог до конца своей жизни ненавидеть и презирать его, но если это было еще одной ценой, которую Кинн должен был заплатить за то, чтобы исправить совершенные им ошибки, он готов был пойти на это. Даже если это причиняло ему почти нестерпимую боль, лекарства от которой не существовало.

***

Обстоятельства жизни Порша в замке в который раз менялись так стремительно, что у него опускались руки. Первые признаки беременности постепенно начали все больше давать о себе знать, превращая его и без того мучительное, лишенное всякого смысла существование в абсолютно невыносимое. Помимо участившейся утренней тошноты, что накрывала его ни минутой позже того, как он заканчивал завтрак, чувствительность его груди обострилась настолько, что даже лёгкое прикосновение вызывало болезненные ощущения. Он не мог надевать половину своей одежды, потому что ткани натирали чувствительную кожу сосков и доставляли ему постоянный дискомфорт. Прежде приятные ароматы травяного чая, фруктов и некоторых масел стали ему отвратительны, а от запаха любого альфы в замке его внутренности скручивало в узел и его моментально тошнило. Постоянный токсикоз и стремление его тела избавляться от любой пищи, что попадала к нему в рот, изматывало, лишало сил и превращало каждый его день в своего рода бесконечную пытку. Но, по крайней мере, он искренне наслаждался недовольством и ворчанием Пита, которому снова и снова приходилось возиться с ним во время каждого его приступа рвоты. Отвращение, смешанное с безысходностью и желанием как можно скорее убраться подальше, смешивались на лице его надзирателя в настолько умопомрачительный коктейль, что Порш не отказывал себе в удовольствии иногда намеренно пачкать его, чтобы вывести из себя как можно сильнее. Что он мог поделать, если все в этом злосчастном замке пробуждало в нем самые скверные из качеств? Изо дня в день, пока Порш отсчитывал время своей нежеланной беременности, его настроение постоянно менялось. Бессильный, безудержный гнев порой сменялся гнетущей тоской и отчаянием за считанные минуты. Его тело тоже словно бы бунтовало, протестуя против перемен, которые происходили с ним из-за плода. Порш полагал, что растущая внутри него жизнь рано или поздно должна была заставить его переосмыслить свое положение. Он думал, что, примирившись с фактом своей беременности, он начнет относиться к плоду как к чему-то, что принадлежало бы ему, было его продолжением. Но вместо этого он чувствовал себя так, словно у него отняли его собственное тело. Одна только мысль о том, что внутри него росло нечто, что стало результатом его злополучного союза с Властелином, порождало в Порше смесь столь сложных, неоднозначных чувств, что он не был способен выразить их даже в письмах, что вновь и вновь писал для Че, а затем предавал огню. Он даже не мог называть это нечто ребенком. Словно его сознание наглухо заперло и отвергло все теплые, нежные чувства к нему, невзирая на то, как страдала омега внутри него, как изнывала от боли и непреодолимой, бессознательной потребности принять этот плод и полюбить его. Но Порш просто не мог сделать этого. Вероятно, все те страдания и ненависть к Властелину, через которые тот заставил его пройти, навсегда уничтожили в нем все светлое, оставив в его душе только боль и бессильную, ядовитую злобу, перед которыми меркли все физические муки. Их последняя встреча с Властелином завершилась для Порша трезвым, но горьким осознанием того, что он оставался не более чем инструментом во власти этого холодного, бессердечного человека, который не был способен испытывать к нему сострадание. И даже перспектива появления на свет его плоти и крови не заставила Властелина передумать. Казалось, в его безжизненных глазах навечно поселились мрак и вселенская усталость, и Порш вынужден был разделять их с ним, пусть и больше всего на свете мечтал сбежать как можно дальше. Прошло больше недели с тех пор, как Властелин призвал его к себе, а затем снова отослал прочь, не прикоснувшись к нему и пальцем. И Порш не мог понять, что злило его сильнее: то, что Властелин собирался снова взять его силой, или то, что нечто в сказанных в ту ночь словах заставило его передумать. Вновь и вновь прокручивая в памяти мгновения, что они разделили, Порш не мог остановиться, пережевывая в сознании каждое его слово, каждый жест, каждый брошенный им взгляд. Холодность Властелина, его отстраненность, резкий приказ Поршу вернуться в свои покои после столь пламенной, обличительной речи — все это занимало его мысли каждую минуту каждого дня. Порш не понимал, почему Высший альфа продолжал призывать его, если все, что происходило между ними, сводилось к ледяной, непримиримой отчужденности, ненависти и пустоте. Этот мужчина избегал его взгляда, ни разу не позволил ему прикоснуться к себе, и лишь с подчеркнутой отстраненностью слушал дерзкие речи Порша, словно те не задевали ни единой струны его души. Если подумать, то Властелин ни разу больше не приблизился к нему с тех пор, как прошла его течка, всегда держась на расстоянии... Но мог ли он надеяться? Мог ли молить о том, чтобы все это было знаком того, что интерес Властелина к нему, как и его терпение, наконец начали угасать? Возможно, теперь, когда он прямо заявил, что не наслаждается их физической близостью, он и вовсе навсегда оставит Порша в покое… “Вопреки твоим суждениям обо мне, я не питаю страсть к насилию. Мне не доставляет удовольствие делить постель с омегой, которая не желает отдаваться мне добровольно…” И что, если он наконец перестанет мучать Порша необходимостью постоянно видеть его, говорить с ним, смотреть на него, сведя их брачный союз лишь к редким встречам в лазарете или в коридорах замка? От этой мысли омега внутри него отчаянно взвыла, мучимая ожидающим ее вечным одиночеством в этих пустых стенах. Но разумом Порш понимал, что у него не было для этих чувств ни единой причины, ведь он не был отвергнут или брошен своим альфой на произвол судьбы. Этот альфа с самого начала никогда не мог дать ему иного. Для Властелина Порш никогда не имел значения. Мужчина желал лишь получить наследника, и Порш корил себя за то, что позволял себе мечтать о большем, чем о его непроглядном, извечном безразличии. И почти ненавидел себя то, что был так сильно очарован им в их самую первую встречу в саду, в доме его дяди. Месяцы спустя она казалась Поршу ничем большим, чем хрупким, ускользающим сновидением, что не имело ничего общего с человеком, которого Порш знал теперь. Тот мужчина в саду заставил его испытывать трепет и надежду на лучшее будущее, но Властелин в своем замке навсегда похоронил тот трепет под толщей льда. Все эти мысли проносились в голове Порша несмолкающим потоком, пока он медленно шел за Питом по коридорам замка. Очередной осмотр у лекаря был назначен на это утро, и Порш испытывал мучительное физическое недомогание от одной только этой причины. К тому же, вся эта чепуха из терзаний о Властелине начинала по-настоящему сводить его с ума. — Зачем мне продолжать посещать лекаря каждую неделю, если всем уже и так известно о моем положении? — раздраженно пробубнил Порш, нарушая установившуюся между ним и Питом тишину, в которой звучали только шорохи их шагов. — Властелин желает убедиться, что твоя беременность протекает благополучно и что у него нет причин беспокоиться о ребенке, — ответил Пит, не оборачиваясь и продолжая размеренно двигаться вперед. Вероятно, он думал, что этот ответ удовлетворит неуемную омегу, но от него Порш только сильнее начал раздражаться. — Разве хоть что-то в этом мире способно его побеспокоить? — фыркнул он, и не думая сдерживать жгучее желание закатить глаза. Его надзиратель на это лишь тяжело вздохнул, продолжая свои спокойные разъяснения тоном, который он мог бы использовать для нотаций пятилетнему ребенку с тем же успехом, с каким мог бы засунуть его себе в зад. — Твоя беременность имеет очень большое значение для политических планов Властелина, — сказал он, заставив Порша фыркнуть еще раз. — Ты ведь не глуп и прекрасно понимаешь, как работает принцип удержания власти. Властелин может быть насколько угодно силен и могущественен, но если у него не будет наследника, его правление не станут воспринимать всерьез до тех пор, пока оно конечно. Его наследие имеет огромный вес не только в глазах народа, но и в глазах врагов. Как Порш и предполагал, дело всегда было во власти. Чертов эгоистичный ублюдок не чувствовал себя достаточно уверенно на троне и использовал Порша для того, чтобы удержать свою власть при себе. А затем собирался использовать для этого ребенка, превратив его в подобное себе чудовище, которого сам Порш и должен был породить на свет. Это странным образом заставило его ощутить тревожную дрожь по телу, от которой ему стало прохладнее, чем от стен подземелья. — Никто не проронит ни единой слезинки, если он вдруг умрет и кто-то другой займет его место, — язвительно бросил Порш. — В конце концов, он сделал достаточно, чтобы заставить людей лишь бояться его и ненавидеть. Бросив на него неоднозначный взгляд, Пит вдруг остановился, развернувшись на пятках и сбивая его с пути. Теперь они стояли лицом к лицу, и то, как внимательно его надзиратель вглядывался в его глаза, вынудило Порша недоуменно замереть. — Неужели ты действительно не испытываешь к нему никакой привязанности? — задал он вопрос, и Порш мог только удивленно распахнуть глаза в ответ. — Ваша связь и эта метка нисколько не убавили твою ненависть к нему, и все же ты с наслаждением отдаешься ему каждый раз, когда он хочет этого от тебя... Разве это не сводит тебя с ума, столь яростно бороться против своей природы? Казалось, Пит искренне не понимал его. Не отводя взгляд, Порш медленно вздернул вверх подбородок, собирая остатки гордости и уважения, что он умудрился сохранить к себе, несмотря на свое положение. Он чувствовал себя воином на поле боя, что вставал несмотря на тысячи и тысячи ударов, нанесенных ему, готовый идти до конца. — Я гораздо больше, чем просто тело, которым он вправе распоряжаться, как ему вздумается, — ответил он, ощущая горящее пламя внутри. То же пламя заставляло его сгорать заживо каждый раз, когда перед ним стоял сам Властелин. — И раз уж он не стал утруждать себя тем, чтобы относиться ко мне по достоинству, я не преклонюсь перед ним и никогда не отдамся в его власть добровольно. На несколько секунд тишина коридора в подземелье вновь стала оглушающей. Пит не сводил с него пристального взгляда, кажется, стараясь найти хоть каплю неискренности или сомнения на глубине его карих глаз. Но Порш не дрогнул ни на мгновение, готовый встретить любую реакцию на свои слова. Коротко усмехнувшись, Пит покачал головой, рассеивая напряжение, которое установилось между ними. — Высшая омега, да? — протянул он с ухмылкой. — Несгибаемый и бесстрашный. — По крайней мере это вам еще не удалось у меня отнять. Пит ничего не ответил, разворачиваясь, и они вновь продолжили свой путь. С каждым шаг, который приближал Порша к лазарету, внутри него росло чувство бесконечного унижения. Каждый камень под ногами казалась ему холоднее обычного, а с каждой ступенькой он словно спускался в пропасть собственного бессилия. Беременность и продолжение рода были смыслом существования любой омеги, глубочайшей внутренней потребностью, продиктованной природой. Забота о своем альфе, создание уютного, теплого дома, в котором они растили бы своих детей, — для Порша всё это теперь было не более, чем призрачной фантазией, которую ему не дано было воплотить в реальность. Вместо этого его судьба свелась к рождению на свет очередного символа власти для человека, которого он презирал и ненавидел всей душой. Поршу не дано было познать, каково было дарить свою любовь, заботу и нежность кому-либо, кроме его младшего брата. Подобные мечты и желания теперь были навеки похоронены внутри, оставив после себя лишь отверженность и одиночество, как если бы он был цветком, что вырвали с корнем и бросили умирать на бесплодной земле. А его потребности и инстинкты, заложенные в него природой, были грубо искажены и превращены в источник его бесконечных мучений. Его лишили не только свободы и воли, но и его предназначения, сделав заложником чертовых политических планов, о которых он не желал ничего знать. — Доброе утро, кхун Яй, — Пит склонил голову в поклоне, когда им навстречу вышел лекарь. — Надеюсь, все уже готово к осмотру? — Разумеется, — ответил он, не потрудившись вернуть поклон Питу. Несмотря на довольно приятный вид этого человека, будучи бетой, он, очевидно, все же ставил свое положение куда выше текущего положения Пита, а потому не считал нужным проявлять любезность перед омегой. — Доброе утро, кхун Порш. Надеюсь, ваше состояние улучшилось с прошлой недели. Проходя в главные покои лазарета, Порш бросил опасливый взгляд на свои руки, замечая, что его пальцы едва заметно дрожат. Он чувствовал себя уставшим и ослабевшим, но все же крепко сжал ладони в кулаки, проходя к кушетке. — Я чувствую себя превосходно, — солгал он. Несмотря на его напускную браваду, ему показалось, что взгляд лекаря всё равно видел его насквозь. Порш отвернулся, избегая выставлять напоказ свою уязвимость, но и эта роскошь была у него грубо и бесцеремонно отнята. — Его беспрестанно тошнит, — Пит поспешил изобличить его ложь в своей отвратительной, предательской манере. — Каждое утро, несмотря на то, какую пищу он ест. Запахи и вкусы тоже изменились, он не может выносить некоторые продукты, которые вы рекомендовали для его ежедневного рациона. Закатив глаза, Порш снял теплую мантию и сиреневые шелковые штаны, желая как можно скорее покончить с этим ритуалом его безграничного унижения и стыда. Оставшись абсолютно обнаженным ниже пояса, он забрался на кушетку и привычно лег на спину, сгибая колени и разводя бедра в стороны. — Что ж, это действительно звучит не очень хорошо, — задумчиво произнес лекарь, двигаясь нерасторопно и медлительно, словно продолжая свою пытку так долго, как это было возможно в принципе. Аккуратно набросив на ноги Порша легкую белоснежную простыню, он принялся детально и придирчиво ощупывать его живот. — Посмотрим, что можно сделать. — Есть еще кое-что, — добавил Пит, намеренно избегая гневного взгляда Порша, который был брошен на него. Дождавшись, когда лекарь вернет ему свое пристальное внимание, он продолжил: — Порш стал слишком остро реагировать на присутствие других альф в коридорах замка. Даже малейший контакт с их запахами вызывает у него отвращение, не говоря уже о том, их присутствие усиливает стресс. Его характер становится еще более невыносимым. Мне пришлось отдать приказ заменить стражу у его покоев, и теперь только бетам позволено охранять его. Эти слова повергли Порша в шок настолько же, насколько и вывели из себя. Разумеется, он заметил, что присутствие стражников у его покоев перестало действовать ему на нервы и что мерзкий запах гнили, который преследовал его на каждом шагу, исчез. Но он понятия не имел, что было тому причиной. Оказывается, проклятый Пит не просто стоял и смотрел за тем, как он ел, читал и предавался абсолютному безделью в стенах замка с тех пор, как о его беременности стало известно Властелину. Все это время он пристально наблюдал за реакциями Порша на то или иное, старательно делая все возможное, чтобы выслужиться перед своим господином, как самая преданная псина из всех. — Это вполне естественно, — произнес лекарь в ответ, полностью игнорируя покрасневшее от стыда и ярости выражение лица Порша. — Находясь в положении, омега может воспринимать лишь одного альфу – того, кому принадлежит и кто является отцом ее ребенка. Помимо того, что вы уже сделали, необходимо минимизировать и все остальные контакты с альфами как можно скорее. — Я распоряжусь об этом сегодня же, — коротко кивнул Пит. — Что касается вашего самочувствия, — лекарь обратился к Поршу, смотря на него внимательно и прямо. — Вы определенно истощены, и я вижу признаки ослабления организма. Если подобные тревожные симптомы будут сохраняться и дальше, мы можем столкнуться с весьма нешуточным риском потери ребенка. Я обязан уведомить Властелина об этом сегодня же. Эти слова повисли в воздухе, гулкие и пустые, не находя отклик в душе Порша. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он просто смотрел на бородатое лицо мужчины, не видя и не ощущая ничего, кроме этой странной, бесцветной пустоты. — Надеюсь, мне не нужно объяснять вам, что мы не можем позволить себе допустить это, — решительно и непреклонно отрезал Пит. — Что, по-вашему, необходимо делать? — Я приготовлю для кхуна Порша некоторые снадобья, которые не будут бередить его вкусовые рецепторы столь сильно, — лекарь вновь обратился к Питу. — Но помимо этого, разумеется, нужно, чтобы Властелин уделил ему свое особое, пристальное внимание. Беременная омега нуждается в своем альфе. Разлука с ним может сделать этот процесс невероятно сложным для организма и навредить не только самой омеге, но и ребенку. — Почему же это озарение не посетило вас раньше? — сквозь зубы почти что прорычал Пит, пока Порш, лежа на кушетке, пытался осмыслить услышанное. Приговор, вот что он отчетливо слышал в этих словах. Тот обрушился на него, словно удар клинком прямо в грудную клетку, уничтожая остатки надежды, что теплились в нем до сих пор. Надежды на то, что беременность и нежелание Властелина прикасаться к нему наконец избавят Порша от необходимости выносить его общество, его ледяной взгляд, его самого. Но теперь на это не было и шанса. Он был загнан в угол, в котором его ненависть к Властелину, жгучая и яростная, столкнулась с необходимостью постоянно быть рядом с ним. И это разрывало его изнутри на части. В отчаянии закрывая глаза, Порш столкнулся со шквалом воспоминаний о каждой встрече с этим мужчиной, каждом слове и каждом его прикосновении, которые навечно связывали их вместе. Он вновь представил Властелина рядом с собой, ощутил его прикосновения на своей коже, как и его невыносимый запах табака. Провалился в ту вечную, бескрайнюю тьму, что бурлила в его взгляде как магма. Его глаза защипало от непреодолимого желания заплакать в который раз за последние месяцы. Все это время Порш лихорадочно клялся себе, что Властелин никогда не сломает его настолько, чтобы заставить заплакать, никогда не увидит его слез и не почувствует своего триумфа. Но он был в ловушке, и единственный выход казался ему невыносимее смерти. Невидящим взглядом Порш скользнул по собственной скорчившейся фигуре, прикрытой одной только простыней снизу и шелковой блузой сверху, затем по расставленным в комнате столам, на которых в творческом беспорядке стояло множество всевозможных склянок. Было ли среди них что-то такое, что спасло бы его от этих нестерпимых мучений?.. — Мне казалось, Властелин предельно откровенно выражал свои желания и без моих рекомендаций, — словно сквозь толщу воды Порш продолжал слышать вкрадчивый голос лекаря. — Я был убежден, что он уже отдал приказ омеге снова начать посещать его покои. — Что ж, похоже, он передумал... Ответ Пита проскользнул мимо расфокусированного сознания Порша, но ему было все равно, что тот сделает или скажет. Среди всего содержимого на столах его глаза вдруг наткнулись на старинный сундучок небольшого размера, на котором висел замок. Из всего разнообразия инвентаря, что лекарь мог хранить под замком? Эта мысль была единственной, что заставила Порша удержать себя в руках. Все его существо вдруг взбунтовалось против чужих прикосновений, он наконец свел бедра, чтобы перестать чувствовать себя столь отвратительно уязвимым каждую секунду своей жизни, которую он ненавидел. Его взгляд устремился к Питу, но лицо омеги расплывалось перед его глазами, что пекли от непрошеных слез, подступающих к глазам и тошнотой застрявших в горле. Он не хотел, не мог заплакать сейчас. Не перед этими людьми, позволив им забраться в его уязвимое, измученное нутро и выпотрошить оттуда то, что ему еще удавалось сохранить. Порш поспешно оделся и покинул лазарет в молчании, проследовав за Питом обратно в свои покои. Его надзиратель определенно был в ужасном расположении духа. Но Поршу было плевать на то, чем закончился их спор и какие-то еще рекомендации он получил, чтобы продолжать разрушать и без того хрупкую жизнь Порша. — Мне придется сообщить о твоем состоянии Властелину в кратчайшие сроки, — Пит всего раз нарушил тишину между ними, не придавая значения пустому взгляду и неровному шагу Порша. — Я сообщу тебе его приказ позже, но пока приготовься снова отправиться в его покои сегодня ночью. Слуги будут предупреждены о том, чтобы подготовить тебя. Поршу казалось, что он падает. Но его колени не подкосились, а шаг не сбился, и он продолжал двигаться по лестницам и коридорам, словно призрак. И лишь в ту минуту, когда он наконец остался наедине с собой, спрятался за закрытыми дверьми своих покоев, его разум словно был запущен рычагом, превращаясь в хаос. Нет, он больше не мог продолжать все это. Эта мысль пронеслась в его сознании так стремительно, что на мгновение его голова закружилась и он почти упал на пол, удержавшись лишь за свою постель. Чувство трагической обреченности сжало его горло с такой силой, что на мгновение фантомное ощущение руки Властелина на его шее заставило Порша почти задохнуться. Он резко схватил себя за собственное горло, лишь тогда осознав, что на нем не было чужих сжимающих его в тиски холодных пальцев. Все самые сумбурные, назойливые, тягостные мысли начали закручиваться в вихрь в его голове. Страхи, сомнения и паника, что все это время не покидали его, стали столь невообразимыми, что напрочь лишили его способности дышать. Порш захлебывался воздухом, словно кто-то бросил в него тяжеленный камень и тот обрушился прямо на его грудную клетку. Словно сам Властелин надавливал на нее своим ботинком, с наслаждением наблюдая, как изо рта Порша вырывались хриплые вздохи с примесью крови. Так больше не могло продолжаться. Он должен был спасти себя из этого кошмара, потому что в целом мире не было ни одной живой души, что готова была за него бороться. Он должен был спастись от Властелина, от его равнодушия и бессердечия, от его давящего присутствия, которое Порш не способен был больше выносить. Его нервы были на пределе, и мысль о спасении билась в его сознании, как загнанный зверь в клетке, отчаянно ища выход. Медленно опустившись на пол, Порш начал судорожно перебирать в уме все возможные варианты бегства, которые обдумывал за все то время, что находился в замке. Но каждый из них разбивался вдребезги о доводы рассудка, ведь Порш знал — не существовало того места, куда он мог отправиться, где Властелин не нашел бы его. Пусть этому мужчине и было плевать на него самого, у Порша все же было то единственное, ради чего Властелин готов был разрушать жизни других людей несмотря ни на что, — этот несчастный плод в его утробе. Тревога продолжала сжимать горло Порша лишь сильнее, и воздух стал густым и вязким, как смола. Стены покоев давили, заставляя его вцепиться пальцами в волосы и начать тянуть их с такой силой, чтобы физическая боль отвлекала его от накрывающей сознание агонии. Как он мог спастись? Куда убежать от него? И возможно ли вообще было сделать это? В этот момент одно из миллионов воспоминаний последних месяцев рассекло разум Порша, словно стрела, прилетевшая издалека, но вонзившаяся прямо в цель. “Выходом отсюда может послужить лишь смерть, мой милый, но я молюсь о том, чтобы Боги помиловали тебя…” Вот оно. В первую секунду, как эти слова, когда-то вскользь брошенные Йок, заполнили собой его сознание, Порш ощутил неконтролируемый, почти животный ужас. Мысль о том, чтобы расстаться с жизнью, навеки потерять связь с миром и оставить Че сиротой на этой земле, заставила его протяжно заскулить, упираясь лицом в ладони и ногтями царапая собственную кожу до боли, до жжения. Но вслед за ужасом к нему пришло и нечто другое. Какое-то странное, извращённое облегчение, что волнами накрыло его тело. И он уже ничего не мог поделать, цепляясь за него как за спасательный круг. Вот, как он мог покончить со всем этим. Если он умрёт, Властелин больше не сможет продолжать свои грязные игры с местью, превращая его жизнь в ад ради удовольствия и используя для собственных жалких целей. Поршу не придется вновь терпеть его прикосновения, его дурманящие феромоны, испытывать унижение и слабость перед ним. Он не знал ничего, чем Властелин дорожил бы, но если бы Порш забрал у него свою жизнь, он не только освободился бы от его власти, но и отнял у альфы то единственное, что имело для него значение. Порш отомстил бы сполна, не позволив Властелину уничтожить остатки жизни в нем собственными руками, вместо этого разрушив его планы точно также жестоко и безжалостно, как он рушил жизнь Порша. Эта мысль причинила Поршу такую нестерпимую, тупую боль, что он только заскулил сильнее, топя этот звук в крепко сжатых у рта кулаках. Его ногти впивались в ладони почти до крови, оставляя на них глубокие борозды, но эти ощущения теряли себя в огромном, всепоглощающем желании обрести, наконец, свободу. Порш чувствовал себя загнанным зверем, что в попытке избежать чужих истязаний и мук, готов был разорвать себя собственными когтями. Все его тело сковал холодный, липкий страх. У него не оставалось иного выбора. Он не осознавал, сколько времени прошло с тех пор, как Пит привел его обратно в его покои, как долго он просидел на полу с прижатыми к груди коленями, обдумывая и лелея свое решение, но прошли часы обеда, а слуги так и не подали ему еду. Он знал, что это означало. Сегодня ночью его должны были отвести к Властелину снова. Наконец поднявшись с пола и сгребая в кулак все остатки того безудержного пламени, что еще теплилось в нем, Порш двинулся к двери. Он знал, что должен был делать. Стоило этой мысли непреднамеренно посетить его еще утром, как теперь она оформилась в его голове так легко и быстро, словно в ней всегда было достаточно места для нее. Он вышел из своих покоев с небрежной легкостью, отмахиваясь от стражника в лживой попытке отыскать Пита для совместной прогулки. Устремляясь по уже знакомым коридорам к парадным лестницам, он двигался так быстро, словно за ним гналась стая цепных псов. Он проносился мимо редких слуг, что встречались на его пути, ни с кем не встречаясь взглядом, чтобы не вызывать подозрений. Почти наверняка он выглядел как безумец. У него не было права на ошибку. Никто не должен был понять, что он задумал. Ему был дан всего один шанс, и в случае неудачи его жизнь в замке грозилась стать еще большим кошмаром, чем уже была к этому моменту. Сердце Порша колотилось, отсчитывая мгновения до неизбежного. В его голове не было чёткого плана, только глухое, неукротимое стремление как можно скорее покончить со всем этим. Его ноги несли его в подземелья, но на этот раз он не утруждал себя ни теплой мантией, ни обувью. Холодный каменный пол замка обжигал его ступни, но он не мог потратить ни единой оставшейся секунды на переживания об этом. Все его мысли были устремлены к Че. Он вспоминал свою жизнь до Властелина в мельчайших подробностях: туманные, далекие образы семьи, которая у него когда-то была, нежные руки его матери и крепкие объятия отца, мягкий смех Че и его большие оленьи глаза, которые никогда не видели зла ни в одном живом существе в этом мире. Порш молился о том, чтобы Че однажды простил его за то, что он собирался сделать. Чувство безысходности, что Порш испытывал, было настолько всеобъемлющим, что это почти его парализовало. Он смотрел на свои ноги, делая каждый следующий шаг, и думал только о том, чтобы хотя бы на этот раз боги оказались на его стороне. И в его молитвах было так много холодной, страшной решимости человека, загнанного в угол, что его затея стала казаться ему единственным способом сохранить остатки себя и своего достоинства, пусть даже ценой собственной жизни и жизни этого бедного, еще не рожденного существа, которое он носил в себе. Прости меня, прости, но так для нас обоих будет лучше… Порш не поверил в собственное везение, когда за ближайшим поворотом он услышал голос лекаря и обращающегося к нему слуги. Выглянув из-за угла, чтобы подсмотреть за происходящим, Порш прижался к стене, дрожа всем телом от мрачного предвкушения. — …необходимо закончить приготовления, — долетели до него обрывки фраз насупившегося лекаря, которого явно не устраивала спешка. — К сожалению, это невозможно, — ответил ему слуга, слегка склонившись в поклоне. — Властелин хочет видеть вас прямо сейчас, кхун Яй. Повелитель не может ждать. Горестно вздохнув, лекарь покорно закрыл двери в лазарет, отправляясь следом за слугой в противоположную сторону от того места, где скрывался Порш. Выждав достаточно, чтобы звук их шагов стих и перестал эхом распространяться по подземелью, Порш двинулся в хорошо знакомые ему комнаты прямиком к своей цели. Скользнув за дверь лазарета, он замер, прислушиваясь к тишине опустевших покоев. Только его собственное прерывистое, лихорадочное дыхание нарушало её, и это успокоило Порша настолько же, настолько вынудило как можно скорее броситься к столам. Десятки зажженных свечей хорошо освещали расставленные на них склянки, ступки и связки сушеных трав. Его пальцы, дрожащие и непослушные, начали лихорадочно обшаривать поверхность каждого стола. Он отодвигал пергаменты, заглядывал в ящики, хватал флаконы, всматриваясь в неразборчивые надписи, сделанные от руки. У него было так мало времени, что страх быть застигнутым смешивался в нем с панической жаждой найти то, что, он знал, должно было наконец принести ему избавление. Порш не думал о боли, не думал о последствиях в их привычном понимании. В голове билась одна мысль — найти нужные склянки как можно скорее, пока его не обнаружили и не отняли эту последнюю возможность изменить что-то. Надежда, темная и отчаянная, смешивалась в нем со смятением от того, что он собирался сделать. Но отступать было уже поздно. — Черт возьми, — выругался Порш, отбрасывая в сторону очередную кипу склянок, в надписях на которых не мог разобраться. Он никогда не изучал целительство и умел разве что различать пару простых трав, которые применялись в быту. — Где же они могут быть? Помутненное паникой сознание прояснилось лишь когда его взгляд наткнулся на тот самый сундучок, который привлек его внимание утром. Напряжение в каждой клеточке его тела нарастало с каждой секундой, пока его дрожащие руки тянулись к маленькому ключу с потрепанной биркой. “Не отпирать без крайней необходимости” — гласила надпись на ней. Порш поспешил как можно скорее вставить ключ в замок и отпереть его, ведь что могло быть большей крайностью, чем эта?! — Вот оно, — облегченно выдохнул он, обернувшись на закрытую дверь в страхе быть обнаруженным в последнюю секунду. Его пальцы поспешно перебирали маленькие склянки с разноцветной жидкостью, пока не наткнулись на самую крохотную из них, к которой была также прикреплена бирка. — “Настойка белладонны, смертельна ядовита,” — Порш прошептал вслух написанные от руки слова. От звука собственного голоса его внутренности скрутило, как если бы тошнота начала подбираться к горлу снова. Это было именно то, что он искал. Не позволяя себе раздумывать и секунды, Порш откупорил склянку с полупрозрачной коричневой жидкостью, одним глотком проглатывая все содержимое бутылька. Горькая и обжигающая, настойка скользнула по его горлу, оставляя после себя неприятный привкус. — О, боги… Он сделал это. У него получилось. Тяжело оседая на колени прямо у стола, Порш отбросил в сторону склянку, что с характерным звоном покатилось по каменному полу. Но этот звук потонул в оглушительном грохоте, с которым его сердце отчаянно билось в груди. Прикладывая к губам сложенные в молитве ладони, Порш не мог остановиться и перестать молить богов о прощении за свой поступок, о свободе и счастливой судьбе для его младшего брата. А еще о том, чтобы боги не обрекли его на вечные муки за то, что он только что с собой сделал. Противный, терпкий привкус яда все еще щипал корень языка, и Порш судорожно вслушивался в ощущения, что испытывало его тело. Он не мог не гадать, почувствует ли он хоть что-то, когда яд наконец начнет действовать, пока омега внутри него изнывала от страха. Он никогда не думал, что умрет вот так. Одиноким, покинутым всеми и отданным на волю самого бессердечного и жестокого человека, обездоленным и несчастным. С растерзанным на куски сердцем, валяющимся у ног Властелина, словно мусор, с вырванной из груди душой, которой не было места в этом океане холодна и темноты. Что сказали бы его мать и отец, знай они, что вот таким Порш провел последние минуты своей жизни?.. Каждая секунда ожидания растягивалась для него на целую вечность. А затем он почувствовал это. Все началось так, словно кто-то принялся сдавливать в ладонях его легкие. Порш попытался вдохнуть чуть глубже, но воздух с трудом проникал в ноздри, словно ему приходилось проталкивать его сквозь сжимающуюся щель. И вместе с этим паника, еще более сильная и всепоглощающая, начала затапливать его сознание. Судорожно глотая ртом воздух, Порш чувствовал, как с каждым вдохом его становилось все меньше. Его дыхание вновь и вновь прерывалось, а страх нарастал, превращаясь в животный, первобытный ужас. Ему хотелось кричать, но горло и язык не слушались, и оттого из его груди вырывались только жалкие, сдавленные хрипы. Тело охватила лихорадочная дрожь, и он упал на пол, цепляясь за него трясущимися руками. Порш задыхался. Каждый мучительный вдох приближал его к черте, за которой мир перед глазами расплывался и терял свои краски. Лежа на полу в подземелье, он бился так отчаянно, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха снова, но его силы иссякали, а легкие горели огнем. Он чувствовал, что умирает, но уже не мог ничего сделать, чтобы остановить это. Абсолютная, всепоглощающая тьма неумолимо накрывала его с головой, навсегда забирая его жизненные силы, страхи и боль с собой. И последним, что Порш видел в глубине этой тьмы, были пронзительные, темные глаза, что смотрели на него с выражением, природу которого он так и не смог разгадать…