Я тебе верю

Вероятно, стоило бы начать эту историю с рассказа о том, каким образом Максим оказался на забытой богом и людьми остановке, возведённой во времена буйного цветения Совка, но всему своё время, и сейчас совершенно нет смысла возвращаться к началу. Факт уже свершён. Максим, переминаясь с ноги на ногу в худых дешёвых берцах, мёрзнет под бетонным козырьком типичной советской остановки, со всех сторон продуваемой степными ветрами. Максиму скучно, холодно, сонно, хочется кофе и чего-то сожрать. Но сожрать у него нечего. Даже купить негде. До ближайшего сельского магазина пылить пёхом по пиздорожью два с лихуем часа вдоль чахленькой зелёнки да полей, ощетинившихся озимыми. Транспорта здесь нет. За два часа мимо проехала только старуха на телеге, нагружённой бидонами. Макс окликнул бабку, но она так лихо погнала свою старую клячу, что только пыль стояла бы, если бы не ночной дождь. Догонять Козырь не решился. Правая нога не сгибается, а от резких движений до сих пор штормит. Вряд ли с рюкзаком удалось бы догнать. Сейчас Мак омерзительно слаб — настолько, что самому от себя тошно. Сблевануть бы, да нечем. Максим закуривает, выдыхает пар с дымом во влажный воздух промозглого ноября и кисло осматривается. Слева вдоль дороги тянется канал, делающий крюк, справа, сколько видно глазу, буйно зеленеют озимыми поля. Впереди пустая, идеально чистая, как целка-гимназистка, трасса. Позади поле и чёрными точками на горизонте — деревенька, из которой он припёрся. А теперь к вопросу о том, какого, собственно, хрена Макс очутился в Малых Ебенях. Или в Больших?.. Тут уж как посмотреть. Дело в том, что Козырь ехал домой с госпиталя. Его списали, дали группу. А потом под жопу, конечно, ибо нехуй казённую койку занимать, чем смогли — помогли. Три контузии, два осколка, вавка в башке — отвоевал, вали в утиль, кому ты нужен. Впрочем, Мак и не возражал, Мак и повалил, поскольку прекрасно понимал, что боец из него теперь ни к чёрту. Калека. Сам сдохнет — хрен с ним. Побратимов подводить не хотелось. И Ник. Раньше Ник с мамой жил, а теперь… Всё как снег на голову, надо было с чего-то начинать, что-то решать, жить теперь как-то со всем этим. Максим, как положено, пошёл на автовокзал и взял билет на автобус до родного города. Дождался отправления, забился на угловое дальнее сидение в самой жопе, и… Уснул. Вырубился, как не вырубался с первого дня войны — без единого кошмара, моментально и крепко. А разбудил его водила. В Малых Ебенях. Конечная, мол, приехал, боец. Мак выкатился следом за сухонькой старушкой на такой же развесёлой зелёненькой остановочке, щерящейся облупившейся краской. Вокруг был мрак и туман. Мак проморгался, выругался, закурил. Догнал старушку. Насколько быстро перемещалась старушка или насколько прытко бегал Мак с негнущейся ногой — вопрос открытый. Козырь прокашлялся и сипло спросил: «Мать, а где я, вот это, нахожуся». Старушка оказалась сочувствующей и не пугливой. Рассказала, куда Максим приехал, что до утра он явно не уедет, и пустила переночевать. Мак еле дождался рассвета, поблагодарил бабушку и поплёлся сквозь туман в указанном направлении. И, вот, теперь топчется он вокруг остановки. Тяжело вздыхает, давит в песке тлеющий бычок и с тоской смотрит на гладкую, как жопа младенца, абсолютно пустую дорогу. Вокруг тишина и спокойствие. Только синички пищат в ветвях ив, растущих над каналом. Мак прикрывает глаза и мотает башкой, пытаясь отогнать наваждение. Смотришь на эту тихую сельскую глубинку — и не верится, что в нескольких сотнях километров отсюда идёт война, хуячат «Грады», от дыма и пыли не продохнуть, всё в бетонном крошеве, кто-то умирает, кто-то убивает, с кого-то парамедики срезают форму. В этот. Самый. Момент. Максима корёжит от этих контрастов. Вообще от контрастов в целом. Он ещё не привык, не перестроился, не знает, как жить дальше. Но жить как-то надо. Не святые горшки лепят. Он научится жить. Заново. Мак прислушивается, подхватывает рюкзак, выпрямляется и делает шаг на обочину, чувствуя, как нога отзывается пульсирующей болью. Вдалеке, тарахтя и пыхтя выхлопной, желтеет грохочущий междугородний автобус.