RedRoom

— Что ты ожидаешь от этого матча? — голос раздается в микрофон, затмевая рёв зрителей на фоне. — Как бы я не любил Илью и Макса, но как будто Спириты возьмут, — кастер посмотрел на остальных, ожидая, что же скажут остальные.  А на арене уже начинают выходить команды, которым протягивают руку, некоторые взаимно дают пятюню, а другие просто гордо проходят мимо.  Спустя время они уселись за столы и раунд  начался.  Нико на удивление начал хорошо, но под конец умирал почти сразу, пока Лукин и Осипов пытались тащить, остальные же играли как раньше, что-то среднее между плохо и хорошо. В противоположной команде Даня и Мирослав забирали все киллы, оставляя остальных на скамейке запасных.  Конечно первую карту взяли Спириты, но их ожидала и вторая, а может и третья. Донесся голос из колонок, который означал, что их ожидает небольшой перерыв.  Они пересекаются в коридоре, который вел в две разные комнаты их команд, где они обсуждали тактики и тренировались.  — Если ты не сольешь, то тебе пиздец, Даня, — он по-доброму улыбнулся, хотя улыбка его точно не сулила ничего положительного, тут не сложно было догадаться.  Крышковец остался стоять, пока Илья уходил все дальше и дальше от него. Дыхание стало на миг сбивчивым, но он быстро пришел в себя, хотя руки до сих пор тряслись.  И вот вторая карта.  Илья убивает в пистолетке Данила, а после его сокомандники убивают и других. Даня пытался выставить всё так, будто он правда не мог убить, но в голосовом чате Вишняков что-то подозревал и как капитан их команды говорил, что ему надо делать.  Остальные минуты турнира прошли в тумане. Данил играл на автомате, руки сами выполняли привычные действия, но получалось все равно плохо, специально плохо. Каждая мысль о Илье, каждый крик Николы и звонкий голос Осипова следом — всё заставляло его кожу покрываться мурашками. Голова забилась желаниями прямо сейчас уйти, пока команда медленно пыталась выйти вперед по количеству выигранных раундов.   А Илья наслаждался. Пальцы Крышковца дрожат на клавиатуре, взгляд бегает по экрану, будто он ждет нож в спину, даже если их команда проиграет, как хотел светловолосый.  И нож был по крысиному воткнут в спину.   И не только в игре.   Илья выиграл. Конец второй катки и счет идет равный. Зрители по ту сторону экрана переживают за свою любимую команду и за свои поставленные на них деньги.  Данил боится, но хочет показаться не сломленным. Получается плохо и даже кастеры видят, что что-то не так, когда на него наводят камеру и транслируют на экран. Всё внимание приковано к парню, а он будто этого не замечает.  И когда Спирит одерживают победу на третей карте, то Крышковец потихоньку погружается во внутреннюю истерику, что становится как цунами, которое вот-вот снесёт всё на своём пути.  — Я же говорил, что Спириты выиграют, ставка зашла! — кастер победно сжимает руку в кулачок. Всё так быстро произошло, будто в тумане. Вид с бесконечного дыма меняется на еле проглядывающий темный лес с высокими соснами, который не сулит ничего позитивного; никакого умиротворения можно и не ждать после того, как зайдешь туда.  И в комнате Фальконов также было всё плачевно как и с состоянием Данила. Никто не кричал. Никто не смеялся. Лукин, бледный, сжимал и разжимал кулаки, глядя в пол. Дэнни что-то говорил сквозь зубы, разбирая их ошибки, но слова пролетали мимо, не задерживаясь в сознании. Илья сидел на лавке, откинув голову и смотрел в потолок. Его лицо было накрыто маской спокойствия, но пальцы, сжимавшие бутылку с водой, были белыми от напряжения.  Снова проигрыш. Из соседней раздевалки, через тонкую стену, доносились сдержанные, но счастливые возгласы, гул голосов, радостные восклицания. Там был Данил. Там праздновали победу. Илья медленно поднялся. Движение было плавным, почти ленивым, но глаза были будто покрыты льдом. Он вышел в коридор, игнорируя вопросительные взгляды сокомандников, хотя Дэнни уже сказал всё, что было необходимо.  Он знал, куда идет. Команда Спиритов как раз выходила из своей раздевалки — уставшие, но сияющие от радости. Их обступили какие-то незнакомые люди. Данил стоял чуть поодаль, задумавшийся и на лице парня, на удивление, зияла более менее спокойная и слабая улыбка. Илья подошел к нему вплотную, нарушив личное пространство. Шум от пришедших людей повышался, но между ними на мгновение повисла звенящая тишина. — Поздравляю с победой, — сказал Илья. Его голос был тихим, ровным, но каждое слово падало, как камень. Он не улыбался. Данил вздрогнул и обернулся. Увидев Илью, его улыбка мгновенно исчезла, сменившись маской паники. Он инстинктивно сделал шаг назад, наткнувшись на преграду позади. — Слышь, — Илья наклонился так близко, что его губы почти коснулись лица Данила, перекрывая шум толпы. — Рад за тебя, правда. Ты хорошо старался, не подвел команду, — он сделал паузу, давая словам впитаться, прочувствовать весь их ядовитый подтекст, — А теперь вспомни, что будет, если я решу, что ты меня подвел. Вспомни, о чем я тебе говорил. Данил побледнел. Он сглотнул, его глаза забегали по сторонам, ища спасения, но все были заняты своим праздником. — Илья... — его голос сорвался на шепот. — Молодец, Даня, — громко, чтобы слышали окружающие, сказал Илья, и на его лице наконец появилась улыбка. Широкая, дружеская, абсолютно фальшивая. Он похлопал Данила по плечу, и тот вздрогнул от этого прикосновения, будто от удара. — Отдохни. Ты заслужил. И, повернувшись, Илья пошел прочь, растворяясь в толпе. Он шел, выпрямив спину, хотя его команда только что потерпела поражение. На его лице застыла странная, почти торжествующая улыбка. Он проиграл матч. Но у него в руках был куда более ценный приз. И игра только начиналась. Обратная дорога в автобусе для Данила была немой пыткой. Вокруг него ликовали, делились впечатлениями, строили планы на вечернее празднование. Он сидел, уставившись в темное стекло, и не слышал ничего, кроме собственного бешеного сердцебиения. В отражении ему чудилось лицо Ильи — спокойное, уверенное, обещающее расплату. Каждая кочка на дороге отзывалась в нем спазмом страха. Ребята спрашивали у него, что с ним, но тот отмахивался усталостью, слабо улыбавшись, чтобы от него наконец отвязались.  В отеле он рванул в свой номер первым, словно за ним гнались. Защелкнув дверь, он отдышался и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Победа, триумф — всё это рассыпалось в прах, стоило прозвучать той тихой угрозе. Одиночество не принесло облегчения. Тишина комнаты была звенящей, навязчивой. Каждый шорох за дверью заставлял сердце бешено колотиться. Он принял душ — долгий, почти обжигающе горячий, пытаясь смыть с себя не грязь, а усталость и этого всепоглощающего страха. Но память тела была сильнее воды и мыла. Прошел час. Может, два. Время потеряло смысл. В соседней комнате Боря что-то громко смотрел на телефоне, доносились приглушенные звуки видео, а после ушел в ванную комнату. Эта обыденность немного успокаивала. Возможно, Илья заливает горе поражения с командой или давно уснул. Возможно, он передумал. Возможно... Тихий, но отчетливый щелчок ручки двери привело в чувство. Незакрытая до конца дверь. Незакрытая, из-за блядского Бори, дверь. Данил замер, сидя на кровати. Сердце ушло в пятки. Дверь целиком открылась, и в нее вошел Илья. Он был трезв. Его глаза были чисты, ясны и снова с этим хищным, знакомым блеском. Он мягко закрыл дверь за собой, повернул дополнительный замок. Звук щелчка был окончательным, как удар гильотины. — Боря в душе? — тихо спросил Илья, его голос был ровным, почти ласковым. С каких пор он заходит в чужой номер, как к себе. Данил не ответил. Он не мог пошевелиться. — Молчишь? Ну и хорошо, — пожал плечами Осипов. Илья медленно подошел к кровати. Он не делал резких движений. В его медлительности была ужасающая уверенность хищника, который знает, что добыча уже в капкане. Он сел на край кровати, так близко, что Данил почувствовал исходящее от него тепло и запах одеколона. — Поздравляю еще раз с победой, — начал Илья, глядя прямо на него. — Все тебе аплодировали. А я... Я сидел и думал о том, как ты выглядел в ту ночь. Это куда лучше любого трофея. Его рука поднялась и коснулась пряди уже высохших волос Данила. Тот отпрянул, как от удара током, прижавшись спиной к изголовью мягкой кровати. — Не трогай меня, — самоуверенно заявил Крышковец, выставив руку перед собой, отгорожая себя от Осипова. — Я уже трогал, — напомнил Илья, и на его губах играла та же самая самодовольная улыбка. — И буду трогать, пока не надоест.  Шум воды в душе внезапно прекратился. Оба замерли. Данил почувствовал, как в груди вспыхивает дикая, иррациональная надежда. Илья не отодвинулся. Наоборот, он наклонился ближе к чужому телу. — Кричи, — прошептал он. — Позови его. Я очень хочу, чтобы он увидел, в кого ты превратился, талантливый ты наш. Хочу видеть его лицо. Данил сглотнул ком в горле. Голос не слушался. Стыд был сильнее страха. Стыд за то, что его увидят таким слабаком и податливым, будто шлюха. За стенкой послышались шаги, щелчок выключателя, скрип матраса — и наступила тишина. Боря лег спать, даже не заметив посторонних в темноте. Надежда погасла. Данил обмяк. Слезы снова выступили на глазах, но он пытался их остановить. Как же ему стыдно, даже, банально, позвать Борю или самому уйти. Трудно будет напугать Осипова. Не сомневается, что он продолжит даже при чужих глазах. Илья наблюдал за этой мгновенной трансформацией. И его глаза загорелись. — Вот и молодец, — он провел большим пальцем по мокрой от слез щеке Данила. — Теперь ты понял, я всегда могу забрать твою победу, в любой момент. Его рука опустилась ниже, ладонь легла на ребра, чувствуя учащенное, сбивчивое сердцебиение. Он наклонился, и его губы вновь прижались к шее Данила, в то время как другая рука грубо схватила его за запястье. Движения его были выверенными, неспешными. У него была вся ночь, чтобы доказать, кто здесь настоящий победитель, если конечно это представление не остановит третье лицо.  Илья тянулся к тумбочке, дабы положить свою кофту на неё и тогда появился шанс для Крышковца сбежать из номера — он им и воспользовался. Рванул резко, не оборачиваясь, Осипов даже усмехнулся тому, что от громкого звука хлопка Боря не проснулся и у себя в голове прикинул, что если бы он всё-таки ебал Даню, то Воробьев не услышал ничего и продолжал сладко спать.  В голове Крышковца была только одна мысль: «бей или беги». Осипов устало вздохнул, приметил телефон Данила, который тут же был прихвачен с собой.  Темноволосый прибежал к Мирославу и Диме в номер, придумав отмазку по типу: «Боря уснул, а мне стало скучно, потому что сам я не мог уснуть» — короче, самую тупую и банальную причину, но ему нужно было что-то придумать, ведь правду сказать не позволит себе.  Они сидели так долго, что время на телефоне уже подсказывало Дане, что пора уходить и ложиться спать. Он попрощался с парнями и осторожно вышел из номера. Комната встретила его гробовой тишиной. Данил замер у порога, вцепившись пальцами в косяк. Пусто. Ильи не было. Он медленно выдохнул, и напряжение последних часов вырвалось наружу, едва не подкосив его. Он пошатнулся и прислонился к стене, пытаясь заглушить бешеный стук сердца в ушах. Он пролежал, не двигаясь, не в силах сомкнуть глаз. Каждый скрип за стеной, каждый отдаленный шаг в коридоре заставлял его вздрагивать и вжиматься в матрас, словно он пытался провалиться сквозь него. Рассвет застал его в той же позе — свернувшимся калачиком, с одеялом, натянутым по самые уши, будто оно могло служить ему укрытием. Спал он урывками, просыпаясь от кошмаров, в которых за ним по пятам шел знакомый силуэт. Утро принесло не облегчение, а новую порцию тревоги. Его не было. Телефона не было на месте. Эта мысль сидела в голове занозой, отравляя любое попытку прийти в себя. А попытки найти его не увенчались успехом. Боря, заметив его подавленное состояние, попытался вытянуть его на завтрак, но Данил отмахнулся, сославшись на мигрень. Он не мог вынести мысли о том, чтобы сидеть в людном месте, где в любой момент мог появиться Илья. Он просидел в номере до самого вечера, изводя себя тщетными попытками найти хоть какое-то решение. Потерять телефон было катастрофой само по себе — все контакты, переписки, доступ к соцсетям. Но осознание, что он находится в руках Ильи, превращало эту потерю в пытку. Он представлял, как тот листает его фото, читает сообщения, и по телу пробегали мурашки. То, что светловолосый не мог знать пароль, тоже не утешало. Когда дверь начала открываться, он вздрогнул так, будто в него выстрелили. На пороге появился Боря, а за ним Илья. Данил застыл, кровь отхлынула от лица. Осипов стоял с невозмутимым, почти дружелюбным выражением лица. В его руке лежал знакомый смартфон. — Смотри-ка, кого я нашел, — весело произнес Боря, пропуская Илью вперед. — Твой телефон. Илья сказал, ты вчера у них в номере его забыл, когда к ним заходил. Слова повисли в воздухе. Он не смотрел на Борю, его взгляд был прикован к Илье. Тот протянул ему телефон, его пальцы на мгновение коснулись ладони Данила, и тот отдернул руку, будто его обожгло. — Да, заходил, — выдавил он, заставляя себя поднять глаза на Илью. Тот смотрел на него с легкой, почти невинной улыбкой, но в его глазах плескалось море ледяного торжества. Он делал вид, что просто оказывает услугу. Но Данил видел истину — это был театр. Унизительный, выверенный спектакль, поставленный специально для него. Илья оглядел комнату, его взгляд скользнул по незастеленной кровати Данила, по его бледному, осунувшемуся лицу. — Ты вчера какой-то рассеянный был. Бегал куда-то, потом к нам заскочил и телефон забыл. Мы с Нико уж подумали отдавать его, а то тогда поздно было, — зачем-то добавил он, зацепляя шуткой про его вчерашний побег.  Ложь была настолько гладкой, настолько естественной, что у Данила перехватило дыхание. Он не просто принес телефон. Он вплел себя в его алиби, создал общую историю, которую теперь будет невероятно сложно оспорить. «Бегал куда-то» — и эти слова прозвучали как тихий, но отчетливый намек. — Спасибо, — прошептал Данил, сжимая в руке холодный корпус смартфона. Это слово далось ему невероятной ценой. — Не за что, — Илья улыбнулся во всю ширь, обнажив зубы. Хищная улыбка, тщательно замаскированная под дружескую. — Будь аккуратнее. Мало ли где его еще оставишь. Он повернулся к Боре, что-то бодро сказал ему, и они вышли, оставив Данила в одиночестве. Дверь закрылась, но в комнате, казалось, все еще слышалось эхо его голоса. Данил упал на кровать, сжимая телефон так, что трещал пластик. Он был в ловушке. Илья не просто издевался над ним. Он методично, шаг за шагом, опутывал его паутиной, делая его соучастником собственного унижения. Этот визит был не возвратом пропажи. Это была демонстрация власти: «Я могу прийти к тебе когда угодно, под любым предлогом, и ты ничего не сможешь сделать». Он пролежал так, не двигаясь, пока за окном не стемнело окончательно. Боря ушел ужинать с остальными, снова попытавшись уговорить его составить компанию, но Данил снова отказался. Одиночество было его единственным, хрупким убежищем. Он взял телефон, с трудом заставив себя его включить. Батарея была почти полной. Илья, очевидно, позаботился и об этом. Он лихорадочно пролистал галерею, сообщения, историю браузера. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы его скомпрометировать. Для Дани это была лишь перестраховка. И тут экран телефона ярко вспыхнул, оповестив о новом сообщении. Неизвестный номер. Ледяная дрожь пробежала по спине. Он знал, от кого оно, но боялся сам себе это признать. Палец дрожал, когда он открывал его. «Рад, что вернул тебе твою игрушку? Но нам нужно кое-что обсудить. Это про то, что у меня осталось на память. Жду у себя, не опаздывай.)» Данил медленно опустил телефон на одеяло. Он сидел и смотрел в стену, не видя ничего. Внутри него все опустело. Не осталось ни страха, ни злости, лишь тяжелое, свинцовое безразличие и понимание полной, абсолютной безысходности. Он был пешкой на доске, и все ходы были предопределены. Он поднялся с кровати. Движения его были механическими, будто он выполнял чью-то чужую волю. Он не стал переодеваться, не посмотрел в зеркало. Он просто вышел из номера и побрел по коридору, не ощущая под собой ног. Дорога до номера Ильи снова показалась ему путем на эшафот. Он не думал ни о чем. Его сознание отключилось, спасаясь от невыносимой реальности. Он подошел к двери и, не дав себе времени на раздумья, слабо постучал костяшками пальцев. Дверь открылась почти мгновенно. Илья стоял на пороге. На этот раз на нем были шорты и простая черная футболка. Он выглядел спокойным, даже задумчивым. — Входи, — произнес он, отступая и пропуская его внутрь. Его голос был без эмоций. Данил переступил порог. Дверь закрылась с тихим, но таким знакомым щелчком. Он стоял, опустив голову, ожидая. Приговор был вынесен, оставалось лишь выслушать его. Илья медленно прошелся по комнате, его взгляд скользнул по Данилу, оценивающий, холодный. — Садись, — он кивнул на кровать. Но Данил не двигался с места. Он просто стоял, сжав кулаки в карманах, чувствуя, как последние остатки воли тают с каждой секундой, проведенной в этом проклятом номере. Он знал, что будет дальше. И на этот раз бежать было уже некуда. Всё продолжается в том же мрачном, психологически напряженном, ключе, с акцентом на внутреннее состояние Данила и методичные действия Ильи. — Расслабься, — его голос прозвучал притворно-мягко, и это было страшнее любой угрозы. — Я не собираюсь с тобой ничего делать, просто поговорим, — он усмехнулся, видя, как тот вздрогнул.  Тот медленно, будто на ходулях, подошел к кровати и опустился на самый край. Каждая клетка его тела была напряжена, ожидая подвоха. Илья сел напротив, на стул, откинувшись назад. Он изучал Данила так, как смотрят на интересный экспонат в музее. — Ты знаешь, что самое сложное в нашем положении? — начал он, разминая пальцы. Его взгляд был тяжелым и пристальным. — Не взять то, что хочется. А сделать так, чтобы это принадлежало тебе. Добровольно. Страх — инструмент грубый. Он ломает. А я не хочу, чтобы ты сломался, сломанное быстро надоедает. Данил молчал, уставившись в узор на ковре. Каждое слово впивалось в него, как игла. Он чувствовал себя лабораторной крысой. Почему его вообще не воспринимают как человека?  — Ты думаешь, я монстр? — Илья покачал головой, делая вид, что огорчен. — Я просто первый, кто увидел тебя настоящего. Того, кто прячется за улыбками и тиммейтами. Того, кто понимает меня. Мы не так уж отличаемся, Даня. Просто я принял это в себе, а ты — нет. — Это неправда, — выдохнул Данил. Голос его был тихим и лишенным всякой уверенности. — Ага, конечно, — Илья усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый опасный блеск. — Поэтому ты тут. Поэтому ты не кричал, когда Боря был в двух шагах. Ты не хочешь, чтобы это прекратилось. Ты хочешь, чтобы это продолжалось. Просто твое сознание отказывается это принять. А тело... Тело все помнит, — Илья говорил это с полной уверенностью в своих словах.  Он встал и медленно, неспешно подошел к нему. Данил замер, не в силах пошевелиться. Голова кричала «беги», но ноги были будто прикованы. Страх парализовал его, смешиваясь с каким-то тленным, гнетущим оцепенением. Илья остановился в сантиметре от него. Его пальцы коснулись виска Данила, медленно провели по линии щеки к подбородку, заставляя того поднять голову выше. — Видишь? Ты даже не оттолкнул меня, — прошептал он. Его дыхание было горячим на лице Данила. — Твое тело… Оно меня ждало. Оно скучало. И в этот момент что-то в Даниле надломилось. Не сопротивление. Не воля. Надломилась та самая хрупкая перегородка, что отделяла его от пропасти. Он не потянулся навстречу. Не расслабился. Но он перестал бороться. Его взгляд потух, уставясь в какую-то точку на груди Ильи. Тело обмякло, стало тяжелым и ватным. Это была не покорность, выработанная страхом. Это была капитуляция, рожденная отчаянием и истощением. Илья увидел это. Увидел и понял — он выиграл. Не силой, не угрозами. Он добился своего, сломав самого Данила, заставив его смириться с неизбежным. — Вот и хорошо, — его голос прозвучал как одобрение, как похвала послушной собаке. — Вот и хорошо, Даня. Его руки стали двигаться увереннее, тверже. Они уже не ласкали, а владели. Он расстегнул пуговицу на джинсах Данила, и тот не сопротивлялся, лишь слабо вздрогнул от прикосновения холодных пальцев к коже живота. Он только закрыл глаза, уходя в себя, в тот темный уголок сознания, где не было ни стыда, ни боли, лишь пустота и гулкая тишина. Осипов соврал насчет того, что ничего не будет. Илья был медленным, методичным. Он не торопился, наслаждаясь каждым мгновением своей полной, абсолютной власти. Он раздевал его с болезненной аккуратностью, как разворачивают долгожданный подарок. Он говорил ему шепотом похабные, унизительные слова, от которых кровь стыла в жилах, и наблюдал, как по бледной коже пробегает дрожь. Он не причинял лишней физической боли, но каждое его прикосновение было психологическим ножом, вонзающимся глубже любого лезвия. Данил лежал, не двигаясь, лишь изредка вздрагивая от особенно грубого движения или от того, как губы Ильи прижимались к его коже, оставляя влажные, холодные следы. Он не плакал. Слез больше не было. Было лишь холодное, безразличное отрешение. Он смотрел в потолок мутными глазами, думая о том, что, возможно, Илья и прав. Что где-то в глубине его изуродованной психики есть часть, которая согласна на это. Которая, презирая себя, находит в этом что-то, отдаленно напоминающее искупление за свое молчание, за свою слабость. Когда Илья вошел в него, Данил издал тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон умирающего животного, чем на человеческий голос. Он впился пальцами в простыню, его тело напряглось от боли и неприятия, но не стало вырываться. Он просто терпел, затаив дыхание, пытаясь мысленно улететь подальше от этого места, от этого тела, от всего этого кошмара. Двигался светловолосый с жестокой, размеренной ритмичностью, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он не сводил с Данила глаз, наблюдая за каждой гримасой боли, за каждым непроизвольным содроганием. Это зрелище доставляло ему куда большее наслаждение, чем сам физический акт. Он был богом в этом маленьком аду, который создал, и его молитвой были тихие стоны и подрагивающее под ним тело. — Видишь, как все просто? — прошептал он, наклоняясь к его уху, его голос был хриплым от наслаждения. — Когда ты не сопротивляешься, это даже приятно. Скажи, что тебе нравится. Данил молчал, закусив губу до крови. — Скажи, — потребовал Илья, усиливая движения, заставляя его снова вздрогнуть от боли. — Нравится, — выдавил Данил, чувствуя, как от этого слова во рту появляется вкус пепла и собственного унижения. Усмешка Ильи стала еще шире. Он добился всего, чего хотел. Он кончил, тяжело обрушившись на него всем весом, и еще несколько минут лежал так, прижимая его к матрасу, его дыхание постепенно приходило в норму. Потом он поднялся, безразлично глядя на то, как Данил лежит, прикрыв глаза, весь сжавшийся от холода и стыда. — Можешь идти, — равнодушно бросил Илья, направляясь в ванную. — Дверь не заперта. Данил не шевелился. Он лежал, чувствуя, как по телу растекается ледяное онемение, смешанное с липкой, отвратительной грязью. Он не чувствовал себя оскверненным. Он чувствовал себя пустым. Выпотрошенным. Окончательно и бесповоротно сломанным. Прошло много времени, прежде чем он смог заставить себя подняться. Он не смотрел в сторону ванной, откуда доносился шум воды. Он просто нашел свою одежду, с трудом натянул ее на онемевшее тело и, не оглядываясь, вышел в коридор. Он шел обратно в свой номер, не чувствуя под собой ног. Внутри него была лишь пустота. Илья добился своего. Он не просто надругался над его телом. Он поселился в его голове, в самой его душе. И теперь Данил принадлежал ему в прямом смысле этого слова. Добровольно. И от этого осознания было невыносимо больно. Больнее, чем от любых синяков и ссадин; больнее, чем от страха. Это была боль от потери самого себя. Илья сиял от радости. А когда пришел Никола, то эта улыбка не спадала с его лица. Мужчина удивился от такого настроя Осипова, пытался спросил, что такого радостного случилось у того, но парень отмахнулся тем, что просто хорошее настроение. Никола пожал плечами, приняв объяснение Ильи за чистую монету. Он был слишком поглощен собственными мыслями о предстоящих матчах, чтобы вникать в странные перепады настроения соседа. Илья же, оставшись один, чувствовал прилив животной, почти наркотической эйфории. Он стоял посреди комнаты, и его тело буквально вибрировало от осознания своей власти. Он не просто выиграл матч против воли Данила. Он выиграл его душу. Или то, что от нее осталось. Он подошел к окну, глядя на ночной город. Огни машин рисовали гирлянды, люди внизу спешили по своим делам, не подозревая, что в одном из этих безликих отелей разворачивается его личная драма. Он чувствовал себя режиссером и Данил был его самым удачным проектом. Но этот проект требовал дальнейшего развития.