RedRoom

Следующие дни превратились для Данила в подобие сна наяву. Он функционировал на автомате: тренировки, обязательные обсуждения тактик. Он улыбался, кивал, даже шутил, но всё это было пустой, отточенной формой. Внутри — лишь ледяная пустота и постоянное, навязчивое, сосущее под ложечкой ожидание. Ожидание взгляда, прикосновения, очередного сообщения. У Ильи и Дани был в один день матч против разных команд, но в разное время. И Осипов играл первым, на этот раз еще более активнее, а от него, словно от источника тока, заряжались и другие сокомандники, поэтому в последствии они выиграли.  Через четыре часа с половиной играла команда Данилы. На удивление Крышковец вывозил каждый раунд, несмотря на своё моральное состояние, которое его каждый килл подкашивало. Когда ребята с большим отрывом победили, то парень лицемерно, но старался радоваться и наслаждаться заслуженным результатом. Илья не заставил долго ждать своего проявления. Он был мастером контроля, дозируя внимание с хирургической точностью.  «Зайдешь через час» — и сообщение было не предложением, а фактом, перед которым старший ставил младшего. Он выдохнул, медленно и тяжело, собираясь силами. Теперь он был марионеткой, и нити уверенно держал в своих руках светловолосый кукловод. — Ты куда это собрался? — Боря чуть привстал с кровати на локтях, вопрошающе и с легкой долей подозрения, смотря. — Илья к себе позвал посидеть, я к нему ненадолго, — слабо, почти призрачно, улыбнулся Даня, стараясь сохранять свой обычный безмятежный вид, и двинулся к номеру Осипова. Той ночью Илья был особенно грубее. Первая и последующие, установочные сессии были исследованием, проверкой границ. Теперь он эти границы стирал чистым, совсем новым, ластиком. Он не тратил времени на лишние разговоры. Как только дверь закрылась, он мгновенно прижал Данила и прижался к нему сам, его движения были резкими и властными. — Не смотри так, будто тебя на смертную казнь привели, — прошипел он ему в ухо, одной рукой срывая с него футболку. — Ты сам этого хочешь.  Данил молчал, уткнувшись лбом в плечо светловолосого. Он ненавидел себя за то, как его тело предательски реагировало на грубые прикосновения. За ту самую предательскую дрожь, которая пробегала по коже, когда губы Ильи касались его шеи. За тихий стон, вырывавшийся из горла, когда тот укусил его за плечо, оставляя темный след. Илья повернул его к себе. Его глаза горели в полумраке комнаты. — Сегодня будешь говорить, — объявил он, сталкивая Данила на колени. Рука железной хваткой вцепилась в его волосы, заставляя оторваться от его плеча и запрокинуть голову назад. — Скажи, зачем ты пришел? Данил пытался отвести взгляд, но сила в волосах заставила его смотреть вверх, на победное лицо Ильи. — Ты мне написал, — выдавил он и тут же ему прилетает пощечина. Удар был несильным, но унизительным. Он ведь даже не перечил тому. Пощечина заставила его голову резко дернуться в сторону. — Неправильно, — голос Ильи был бесяще спокоен. — Попробуй еще раз. Зачем ты пришел? Слезы выступили на глазах от боли и унижения, поэтому они сверкали на свету. Он сглотнул ком в горле. — Я сам захотел, — отвел взгляд Даня, понимая как это смотрится отвратительно со стороны. Но в нем бушевала покорность и смирение, он понял, что вся сила в руках его мучителя и одно неверное движение, и вся жизнь пойдет по наклонной. Илья удовлетворенно хмыкнул. — Как ахуенно не сопротивляться, скажи же, — его пальцы разжали хватку в волосах, погладили захваченное место, будто утешая. Эта смена жестокости и мнимой ласки сводила с ума. — А теперь докажи. Хочу видеть, как ты это делаешь. И Данил подчинился. Механически, с закрытыми глазами, отключив разум. Он ненавидел каждую секунду, каждое прикосновение, каждый звук, но его тело, преданное им же, реагировало с постыдной готовностью. Он чувствовал, как Илья пристально наблюдает за ним, как наслаждается его унижением, и это было почти больнее, чем физическое насилие. Он как послушная дрессированная собачка, выполнял команды хозяина. Он встал перед ним на колени, а тот всем своим видом показывал, что сейчас должен действовать Даня, а старший лишь будет смотреть на происходящее и оценивать его шаги.  Даня расстегнул ширинку с характерным звуком и опустил чуть ниже колен джинсы, а затем и трусы. Член Осипова уже стоял, налитый кровью, и это гласил о том, что тот на верном пути и ему надо лишь приступить к начатому. Крышковец сглотнул все свои эмоции и взялся сначала аккуратно облизывать его, а после и беря в рот. Илья не любил, когда кто-то что-то делает очень нерасторопно и поэтому положил руку на затылок темноволосого, подтолкнул его заглотнуть больше, чем может. Конечно, первое, что почувствовал Даня это был рвотный позыв, и тот сразу оторвался от члена, закашлявшись от неожиданности такого действа.  Илья понял, что как бы ему не хотелось, но придется этот урок отменить; перенести на другое время, ведь время поджимало, а спалиться перед Нико не очень-то и хотелось, если честно, просто не было желания все объяснять тому и придумывать что-то адекватное. Поэтому Даня уже лежал на животе, лицом в подушку, а Илья двигался в нем с жестокой, размеренной силой, в голове не было мыслей, лишь оглушающий белый шум и ощущение полного распада всех его частиц тела. Илья наклонился, его грудь прижалась к спине Данила, горячие губы коснулись уха. — Ты мой, — прошептал он, и это звучало как окончательный приговор. — Вся твоя победа, вся слава — теперь мое. Ты просто оболочка. И я буду наполнять тебя чем захочу, — проговорил Илья как заключение. Он кончил со сдавленным стоном, глубоко внутри, пометив его, как собственность. Затем поднялся, безразлично потянулся и направился в сторону душа, но на полпути обернулся и когда взгляд Ильи зацепился о взгляд Дани, то первый по-доброму улыбнулся и скрылся за дверью ванны.  Данил беспомощно распластался на кровати. Он чувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает липкая струйка теплой жидкости. Его мир треснул опять, но уже настолько сильно, что можно было разглядеть ядро. И самое страшное заключалось в том, что в глубине этого распада, под всеми слоями ненависти и стыда, жила крошечная, ядовитая искорка привыкания к этой боли, к этому унижению. Но он боялся, что однажды эта искорка превратится в неконтролируемый огонь, который поглотит его окончательно.  Утром он почувствовал, как чьи-то настойчивые руки его пытаются растрясти, дабы спящий проснулся. Данил вздрогнул, осознавая, что до сих пор находится в номере Ильи, но к его удивлению он был в своем номере и разбудить его пытался Борис. Спокойствия не было и в помине, хотя он мог хотя бы чуточку порадоваться, что не находится у Ильи, но единственное из-за чего он не мог порадоваться тем, что спал у себя — это то, что он не мог вспомнить как он дошел до своего номера, не помнит ни одного момента вчерашнего вечера, ну, практически. Когда Крышковец еле-как привстал и уселся на край кровати, то начал расспрашивать Воробьева о том, как он оказался тут и зачем тот разбудил его. — Ты пришел. Я спросил, что с тобой, потому что было такое ощущение, что ты вот-вот свалишься и в жмурика превратишься, — парень посмотрел на Даню, который внимательно его слушал и продолжил, — Ты ответил, что вымотался очень и несколько раз послал Илюху нахуй, а потом и меня, — Борис немного усмехнулся, приметив, что Крышковец поменялся в лице, когда услышал то, чего не помнит от слова совсем. — Ты вырубился потом, всё. А разбудил я тебя, потому что ты на завтрак должен со мной пойти, потому что Мирик отказался, а Дима отсыпается, — закончил свой монолог старший, и начал подгонять Даню, чтобы тот собирался быстрее, иначе они опоздают. В ресторане отеля пахло кофе и свежей выпечкой. Шум голосов, звон посуды — всё это было частью нормального мира, которому Даня больше не принадлежал. Он взял тарелку, движения его были медленными и непонятными, либо тот спокоен, либо сейчас он разобьет эту тарелку, которая находилась перед ним, вдребезги. И в этот момент он почувствовал его. Он не обернулся, да и не нужно было. Это было как смена атмосферного давления — беззвучная, но физически ощутимая. Казалось будто барометрическое давление в зале резко упало. Он знал, что Илья здесь. Его спина, его затылок, каждая клетка кожи чувствовали его присутствие словно радар.  Даня поднял глаза и тогда он сам нашел его взгляд. Илья сидел за столом со своими. Он что-то говорил, улыбаясь. В этот момент Осипов поднимал стакан с соком и, видимо, почувствовав на себе взгляд, повернулся, их глаза встретились на долю секунды, но этого хватило, чтобы моментально покрыться ледяными мурашками. Никакой усмешки со стороны светловолосого, никакого намека на призрение или напоминания о прошлой ночи, а лишь плоский и холодный взгляд, как поверхность озера зимой. Он не держал его, не пытался доминировать, было лишь спокойное, безраздельное знание. Он просто увидел и отпустил, вернувшись к разговору с другими. И в этом было самое страшное — в его абсолютной, убийственной нормальности. Он был уверен в своем праве на это молчаливое обладание. Будто он посмотрел на часть самого себя, на свою собственную руку или ногу, которая просто находится в поле зрения. Данил не смог отвести глаз. Его парализовала не сила, а эта абсолютная, тихая уверенность. Он видел, как в уголке рта Ильи дрогнула едва заметная усмешка — не торжествующая, а скорее довольная; удовлетворенная точностью своего воздействия. Данил опустил голову, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Не от стыда, а от полного и безоговорочного осознания полной прозрачности. Для Ильи он был открытой книгой, стеклянным ящиком, где все содержимое было видно. Его молчаливое страдание, его внутренняя борьба — всё это было лишь частью картины, на которую Илья с наслаждением смотрел и иногда добавлял новые детали. Он бесцельно ковырял вилкой омлет, делая вид, что слушает Борю. Даня доел завтрак, но с отсутствием вкуса. Вернувшись в номер, он попытался укрыться в рутине — собрал раскиданные вещи в чемодан, проверил сообщения. — Ты как будто до сих пор сонный, Дань, — разувавшись, бросил, не глядя, Боря. Данил лишь кивнул. Он был во сне. В чужом сне, в котором у него не было возможности самому построить свою сюжетную арку, и поэтому ему приходилось ждать, пока другой человек придумает все действия за него.  И целый день команда просто сидела по номерам, правда под вечер они куда-то собрались, но Даня даже в их последний день остался в номере, погруженный в свои мысли.  А наутро они уже поспешно собирали вещи, чтобы улететь на пару недель домой, дабы отдохнуть перед следующим турниром, который уже не будет проходить в приподнятом духе как остальные.  Илья рухнул на свою широкую и мягкую кровать в родной Москве. Как же он скучал по этому месту, где он мог побыть собой чуть подольше, чем пару часов с Даней в номере. Конечно он взял небольшой перерыв после долгого перелета, всё-таки к джетлагу он не всегда готов морально и ему нужно время на передышку.  И вот вечером следующего дня он вновь поддался своим грязным соблазнам, и лёжа на мятой и не заправленной постеле, достал смартфон и пролистывал галерею, наткнулся на видео, которое он снимал втайне от Крышковца. А ведь этим видео он и шантажировал его, хоть и неудачно. В любом случае, видео, чтобы подрочить он нашел, поэтому думать о чем-то другом не было желания.  Нытьё в подушку, резкие вздохи и почти приглушенные стоны, плавными волнами доносились из динамика телефона до ушей Ильи. Он будто переместился в тот день и проживает его вновь, приятно однако. И вот движение за движением приближают его к желанному окончанию, и он с облегчением откидывается назад. Осипов думал над тем, чтобы поговорить с Даней, созвониться там или написать, но всё-таки молчание — возможно, лучшее, что он может предпринять в этой ситуации. Более того, он может сделать только хуже, поэтому он решил поудалять свои сомнительные сообщения для двоих, дабы он не показал никому. Может потом всё-таки поиздевается и напишет еще. Оставить того в неведении — в этом был особый кайф. Солнце Белграда слепило глаза. Данил вышел из такси, зажмурившись от резкого перехода из прохладной темноты в ослепительное яркое светило. Две недели дома должны были стать перезагрузкой, но вместо этого время текло густо и тягуче, как мед. Бессмысленные залипания в монитор компьютера, редкие вылазки в ближайшие рестораны с ребятами, попытки заставить себя отдохнуть — всё это было размытым фоном для одного: навязчивого, физического ожидания. Оно жило под кожей, ноющей болью сводило скулы по ночам. Он проверял телефон чаще, чем того требовала необходимость. Каждое уведомление заставляло сердце биться чаще, но там были лишь сообщения от команды, мемы от Бори и спам. Ничего от него. Молчание означало, что игра продолжается, просто ход перешел к противнику. Однажды ночью, листая ленту, он наткнулся на недавнее интервью Ильи. Тот говорил о предстоящем турнире и важности ментальной устойчивости. «Сильный игрок не боится принимать непопулярные решения. Иногда нужно намеренно ломать границы, чтобы выстроить нечто новое. Более прочное», — говорил Илья, глядя прямо в камеру, чуть ухмыляясь. В его улыбке не было ничего личного, но Данил почувствовал как напрягалось всё тело от этого двусмысленного послания. Он откинул телефон и вышел на балкон. Ночной воздух был теплым и густым. Где-то там, за тысячу километров, Илья жил своей жизнью. И эта жизнь теперь включала в себя его, Данила, как неотъемлемую, молчаливую часть. За неделю до вылета Данил пошел с друзьями в бар. Смех, разговоры о личной жизни, знакомые лица — всё это было словно за толстым звуконепроницаемым стеклом. Он улыбался, кивал, но его взгляд постоянно возвращался к телефону, лежавшему на столе экраном вниз. — От кого сообщение ждешь? — подколол один из приятелей. — Просто проверяю, — резко и отстраненно отрезал Даня, и в его голосе прозвучала непривычная резкость, заставившая друга отвести взгляд. Он чувствовал себя загнанным в клетку, стены которой были выстроены из его собственной покорности. Самое страшное началось здесь, вдали от Ильи. Он ловил себя на том, что ищет в новостях его имя, анализирует его прошлые поступки , пытаясь предугадать следующий шаг. Эта зависимость от чужого внимания, даже такого токсичного, пугала его больше всего. Остальные дни до следующего турнира Даня провел в более менее расслабленном состоянии. Он не хотел выходить из дома, поэтому доставки еды и ютуб были его неким спасением от хаоса, который он чувствует внутри, выходя наружу. Мир сузился до размеров экрана и четырех стен. Илья же всё больше пытался проводить время в социуме, поэтому он встретился со старыми знакомыми, которые решили отдохнуть от рабочей рутины в непопулярном баре Москвы. Парень был искренне рад пообщаться на отстраненные темы, а не только о киберспорте, хотя иногда его все же спрашивали по поводу этого. Не медийным людям не понять кайфа, когда с тобой общаются как с обычным человеком, не возвышая по статусу и не интересуются сколько же ты зарабатываешь, и подобную хуйню.  Осипов достаточно наебенился, поэтому они пошли гулять на Космодамианскую набережную, где они сделали кучу фоток, которые Илья чуть ли не сразу же выложил в свой телеграм канал, подписав «наконец-то отдыхаю», правда совершив при этом несколько орфографических ошибок в этом простом словосочетания, находясь под воздействием большого количества спиртного. Осипов не помнил, как дошел или доехал до дома, но проснулся у себя, облегченно выдохнув, что не проснулся где-то в подворотне с такими же пьяными, как он был, людьми без определенного места жительства. Голова гудела, но сердце было спокойно. Вечером уже был запланирован вылет на очередной турнир перед очередным мажором, поэтому просыпаться пришлось чуть быстрее, ведь вещи были не до конца собраны.  У Дани были противоречивые смешанные чувства, он думал, что возможно всё поменяется и то, что происходило на том турнире было лишь кошмарным сном, который в свою очередь был слишком реалистичным. Даня также собирал чемодан. Действия были выверенными, автоматическими. Он клал вещи в сумку, а сам смотрел на свои руки, словно видя их впервые. Они были инструментом. Инструментом для игры. И для чего-то еще, возможно. За пару часов до вылета, сидя в шумном аэропорту, телефон завибрировал, сообщая, что ему написали, а глаза невольно скользнули вниз и внимание привлекла переписка с Ильей. Вместо последнего сообщения было написано, что пользователь печатает, всего лишь три точки, означавшие, что Илья вновь что-то хотел от него. Они появлялись и исчезали несколько минут, пока Данил сидел, не дыша, уставившись в экран. Казалось, что это длится вечность. Он сжал телефон так сильно, что казалось будто он вот-вот сломается напополам, а острые кусочки воткнутся в мягкую кожу ладоней. Затем точки пропали. Сообщения так и не последовало. Тишина. Это было идеально. Идеально и по-своему гениально со стороны Осипова. Финал оставался открытым. Следующую главу им предстояло написать уже там, в новом отеле, в новом городе, в новой стране. И Данил понимал, что все его мысли, весь его страх и томительное ожидание за эти две недели были лишь прелюдией. Настоящее начиналось сейчас.