Давай убьём их всех

Воздух Окинавы пропитан солнцем и солью. Он – памятник вечности, для него ничего не изменилось после смерти Аманай. И не изменится ещё много-много лет, даже когда сам Сатору станет пеплом, песком, ветром. – Так нечестно! Мимико с раздражением сбрасывает с себя насквозь промокшую панаму: она только что стала жертвой идеально скоординированной атаки Нанако и Мегуми. А те о содеянном совершенно не жалеют, и, опустив пистолеты в воду, спешно набирают запас для нового залпа. – Не переживай, Мими-тян, – Цумики, солнечно улыбнувшись, кладет руку той на плечо, – у нас ещё будет шанс отыграться. Сатору смотрит, как, визжа и смеясь, дети бегают по прибойке, а их шаги разбиваются алмазами брызг. Цумики… она похожа на Аманай. Тем, что понятия не имеет, сколько сделала для спасения этого мира, сколько жизней не прервались благодаря ей. И ей об этом никто никогда не скажет. Никогда не признается, что она – эксперимент. Хотя, пожалуй, та и сама всё понимает, она ведь девчонка совсем не глупая. Когда они с Сугуру нашли безмерно талантливого и перспективного Мегуми, к нему полагался довесок в виде сводной сестры. Совершенно бесталанной, им совершенно не нужной обычной девочки. И Сугуру был в бешенстве, хоть и прятался за привычной маской. Потому что это была акция “1 в подарок”, и можно было брать либо обоих, либо остаться ни с чем. А потенциальный носитель техники Десяти Теней был слишком, слишком хорош, чтобы просто так отказаться. – На раз, два… три! Цумики и Мимико, подняв матрас, ловко им укрываются от водяных струй, и пока Нанако и Мегуми спешно пытаются перезарядиться, безжалостно их расстреливают под возмущённые крики и писк. – Присоединимся? – Сатору снимает солнцезащитные очки и кладёт их на полотенце. Сугуру, насмешливо выгнув бровь, встаёт и неспешно тянется, разминаясь. Заводит наверх руки, рисуясь, демонстрирует широкий разворот плеч. Крутит запястья и, расставив ноги, наклоняется и легко кладёт локти на песок. Это шоу – специально для Сатору. Который и так прекрасно знает, насколько Гето гибкий и насколько без усилий может принимать самые немыслимые позы. Но, тем не менее, не любоваться не может, и внутри, вспыхнув, загораются первые искры будущего пожара. Они взяли Цумики. С ссорами, с сотней “но” взяли, просто чтобы получить Мегуми. И он, будто понимая это, старался быть хорошим и полезным, ради сестры раз за разом преодолевал пределы и достигал невозможного. Так, что даже Сугуру смирился и перестал строить планы относительно того, как же им от девчонки избавиться. – Только без всяких магических штучек! – обеспокоенно просит Мимико. – Иначе мы и двух секунд не продержимся! – Естественно, – мягко улыбается Сугуру. И, к его чести, сражается не просто без магии, но ещё и лишь в сотую часть того, на что способен, чтобы совсем уж не разнести малышню подчистую. Потому что даже “без всяких магических штучек” он способен на многое. Потому что он – чёртов гений рукопашного боя, прошедший жёсткую закалку в уличных драках, где нет никаких правил и принципов. И да, Сатору примитивно повёлся на заботливого лишь с ним плохиша-хулигана. Но ни капли этого не стыдится. – Защищайся! Годжо, бесстыдно воспользовавшись тем, что Сугуру отвлёкся на Нанако, попадает из пистолета ему прямо в лицо. И вода течёт по распущенным волосам, склеивает густые чёрные ресницы, стекает на загорелую до бронзы грудь. – Ну, всё! – Сугуру откидывает мокрые волосы назад, утирает от солёной воды губы. – Теперь тебе конец! Сатору взвизгивает. Совершенно по-девчачьи, но ему можно. Никто не осудит, никто не посмеет в чем-нибудь усомниться. Он убегает прочь по пенистым волнам, попутно отстреливаясь, щурясь от яркого солнца, подставляя лицо тёплому ветру. Его цветастые гавайские шорты промокли до нитки, да и белоснежная лёгкая рубашка не лучше. Она второй кожей облепляет тело, уже совершенно ничего не в силах скрыть. Сугуру, отбросив пистолет, ловит его, будто не замечая, как откровенно, провокационно он поддался. И, схватив за руку тащит за высокие камни, туда, где никто не заметит. Его поцелуи с привкусом соли. Его губы мягкие, шёлковые, тёплые и умелые. Его голос проникновенный, бархатный, и каждое слово – до дрожи. Сатору сминает пальцами чёрные нити волос, разгоряченные солнцем смуглые плечи. Бесстыдно трётся и стонет, потому что всего два тонких мокрых слоя ткани, а под ними жаркое, трепещущее. – Сугуру!.. – беспомощно выдыхает он. И это мольба, это просьба сделать хоть что-то. А получает он всё. Когда его, бережно подстелив рубашку, укладывают на песок. Когда опускаются сверху волной, накрывая, затмевая солнце и заслоняя небо. Нежат, ласкают везде, и длинные волосы так привычно, так восхитительно невесомо скользят по коже. Когда, стянув шорты, накрывают горячими губами ноющий член, целуют его от и до, не спеша заходить дальше. Тогда Сатору окончательно сдаётся. Он чувствует себя струной – он не раз видел, как Сугуру играет на гитаре. Коснуться ниже, выше, задержаться на миг. Сорваться в самый низ, медленно провести пальцами. Извлекая самые восхитительные звуки, настраивая под себя и заставляя звучать так, какова воля мастера. И Сатору мычит, отчаянно зажимает себе рот рукой, когда аккуратные пальцы, смоченные слюной, толкаются внутрь него. Конечно, со смазкой было бы лучше. А так, почти на сухую, на песке, можно себе всё стереть и порвать. Но Сугуру тоже отлично это знает, и вместо того, чтобы широко двигать туда-сюда, просто находит нужную точку и мягко, но уверенно её массирует, не забывая творить чудеса своим ловким языком. И Сатору сорван, окончательно потерян и подчинён тому единственному человеку, который на самом деле имеет значение. Сугуру опускает голову ниже, его дыхание щекочет пах, и Сатору, кусая себе пальцы, чтобы не стонать слишком громко, кончает, выгибаясь, подаваясь ближе. – Иди сюда. Сатору говорит это таким тоном, каким, пожалуй, император, отдавал приказ своим верным подданным. Он уверенно, крепко хватает Сугуру за бёдра и притягивает к себе, усаживает на грудь. Так, что член оказывается прямо у его рта, напряжённый до предела, с капелькой на темной головке. Сатору, приподнимаясь, слизывает её одним широким движением и словно совершенно не обращает внимания на то, как Сугуру от этого ломает, выбивает из колеи. Он смыкает губы вокруг напряжённой плоти, ласкает её языком, втягивает в рот и выпускает обратно с всхлюпом. Он прикрывает глаза, длинное кружево белых ресниц бросает тень на его фарфорову кожу и это красиво настолько, что Сугуру может лишь тихо вздыхать, пытаясь хоть немного обуздать свои эмоции. Но не получается. Как бы он ни хотел, то, что делает с ним Сатору, слишком за гранью. Сугуру хватает его за волосы, хочет дёрнуть на себя и засадить глубже, в самое горло, но вовремя успевает себя остановить. Нечестно, что Годжо делает с ним это. Что так небрежно, легко умудряется довести до дрожи и потерять контроль. А ведь сосёт он так себе, если придраться к чисто технической стороне вопроса. Но почему-то выглядит при этом так, что это невыносимо. Чёртов голубоглазый демон, словно мечтающий затащить его в ад. – Кончишь мне в рот?.. И у Сугуру даже мысли нет о том, чтобы отказаться. Сатору отстраняется, лениво, по-королевски небрежно приподнимается, медленно открывает рот. Он доводит до финала только смоченной слюной рукой, смотрит дерзко, с вызовом, глаза в глаза. Хотя на щеках – яркий румянец, и Сугуру зачарован им и пленён, совершенно беспомощен. Ему достаточно какой-то минуты, чтобы малиново-алые, чуть припухшие губы укрыло росчерками и каплями, густыми следами их разврата. – Не глотай пока, пожалуйста, – проникновенно просит Сугуру и кончиками пальцев нежно скользит по нечеловечески совершенному лицу, любуясь. Сатору знает себя, знает, насколько на самом деле восхитителен, и точно знает, что нужно делать. Он вздёргивает подбородок, вновь встречается взглядом с янтарной глубиной напротив и не отпускает, завороженно прикипает к ней, забывая моргать. Он картинно, демонстративно высовывает язык ещё дальше, собирая кончиком всё то, что на губах. Он насмешливо фыркает, услышав дрожащий вздох Сугуру, когда тонкая длинная ниточка тянется и капает вниз, прямо на сливочно-белую кожу груди. – Ты такой красивый, – с щемящим душу искренним восторгом выдыхает Сугуру. А потом долго, мокро, жарко целует его, разделяя всё на двоих. Волны накатывают на берег, робко лижут ноги, ластятся, будто спрашивая разрешения подняться выше. Сатору тянется к отброшенному пистолету, поднимает его, приставляет Сугуру прямо ко лбу и, улыбнувшись, выдыхает: – Моли о пощаде. – Я предпочту её заработать. Рука Сугуру поднимается вверх по белой коже бедра, по животу и к груди. Туда, где бьётся сердце. – Неа, – Сатору, потягивается, словно кот, – у меня сейчас не встанет. – Оу, – Сугуру хитро щурится, и в янтарных глазах пламя, – боюсь, это лишь моя забота. Раз от этого зависит моя жизнь, думаю, я готов буду сделать всё. Как ты хочешь, Сатору? И лицо Годжо вспыхивает. Его фантазия дикая и безумная даже для него. Он никогда её не озвучит, побоявшись, что Сугуру посчитает его полным психом и сбежит куда-нибудь подальше. Но от неё тело растекается плавленым воском, внутри всё скручивает в тугой узел желания, а в мыслях пестрый калейдоскоп неприличных картинок. Он хочет, и ничего не может с этим поделать. Это случилось, когда они изучали, можно ли как-то заблокировать проклятую энергию, которую неосознанно выпускает Цумики. И ответ – да, можно. Есть разные способы и варианты исполнения, со своими условиями и ограничениями. Но один въелся в память так, что не вытравишь, наслоился на безумные фантазии и так и остался, уютно свив себе гнездо в уголках, где хранятся самые тёмные тайны. Это гениально и просто – ошейник. Особым образом подготовленный, расписанный вязью символов. Главное условие в том, что его принимают добровольно. Говорят своё “да” и подчиняются, пока создавший его не решит снять. И Сатору хотелось скулить каждый раз, когда он думал об этом. Скажи мне “да”, Сугуру Прими меня, пока ты беззащитен, как никогда Прими любое моё желание Докажи, что ты только мой У них случались разные игры. В том числе и с подчинением, они этого не стеснялись. Но они оба – сильнейшие маги современности, и всё это подчинение просто притворство. В чём смысл верёвок, если можешь разорвать их в любую секунду? Если ты всегда можешь отступить и отказаться. И что может быть полнее, чем максимальное принятие? Когда обнажен и беззащитен полностью, когда добровольно отдался на милость другого, без малейшего шанса сказать “нет”. Доверяет ли Сугуру ему настолько? Сможет ли он, хоть на час, посвятить всего себя Сатору, полностью и безраздельно, позабыв остальной мир? И не испугается ли, что это не просто на час? Ведь никто, кроме Сатору, этот ошейник снять потом не сможет. – Упс, – Годжо нажимает на спусковой крючок и из пистолета не вылетает ни капли. – Боюсь, мне нечем стрелять. Иногда ему кажется, что Сугуру видит его насквозь. Со всеми его грязными мыслями и пошлыми тайнами. Потому что он смотрит внимательно, хмурится. Но не возражает и не спорит. – Сэнсэй?.. За камнями Мегуми. Ближе не подходит, просто стоит, не пытается заглянуть и подсмотреть. Потому что мальчик слишком умный – он сам догадался об их с Сугуру отношениях, хотя, вроде бы, от этой информации его старались максимально оградить. Но он всё равно как-то понял и ему совершенно плевать – на фоне остальных эпатажным выходок Годжо эта, видимо, мальчика не сильно впечатлила. – В чём дело? – откликается Сатору, даже не думая как-то прикрыться или выбраться из-под прижимающего его тела. – Мимико наступила на морского ежа. Первую помощь мы оказали, но ей нужно в больницу. – Иду. Сугуру помогает ему подняться и привести себя в порядок. Мегуми, когда они вдвоём к нему выходят, никак не комментирует это и совершенно не меняется в лице. У него меж бровей залегла складка, но это потому, что он явно обеспокоен раной Мимико, а не отношениями своих сэнсэев. – Напомни, сколько тебе? – поддавшись порыву, спрашивает Годжо. Мегуми хмурится, но, вздохнув, смиренно отвечает: – Девять. – Ах, как же время бежит! – Сатору смахивает невидимую слезинку с глаза и картинно всхлипывает. – Наш малыш уже совсем большой! – Наш? – Сугуру скептически выгибает бровь. – Ну конечно, папочка, – максимально искренне подтверждает Сатору. – То есть мать, выходит, ты? Бедный пацан. – Эй! Я хорошая мать. Я самая-самая лучшая мать в мире! Правда, солнышко? “Солнышко” максимально убийственно зыркает своими синими глазами и, видимо, призвав на помощь всех богов терпения, напоминает: – Мимико. – Да идём мы, идём, – ничуть не смущается Сатору. – Иногда ты просто невыносимо серьезный! Особенно для своих девяти лет. Это Мегуми уже предпочитает не комментировать. А Сатору думает, что иногда очень хочется, чтобы серьезности в этом пацане было поменьше. У многих магов истории не сахар, и у обласканного всеобщим восхищением Годжо тоже всякое случалось. Но даже из них далеко не всех пытался продать родной отец. Предварительно оставив жить так, чтобы рассчитывать можно было лишь на себя. Это “на себя” у Мегуми в подкорке отпечаталось. Смешавшись в ядовитом коктейле с папочкиным подарком, который есть у всех преданных детей: “я не нужен”. А если “я не нужен”, то и отчаянно цепляться за жизнь незачем. “Во что ты влез?” – отгоняя прочь панику, думает Сатору, глядя на то, как Идзити вытаскивает из салона залитое кровью тело в изодранной одежде. По большей части раны, слава всем богам, не серьёзные, это Сатору, со своим опытом, видит. Но вот это, на плече – это вообще откуда? Исполосованное на лоскуты, с вывернутой наружу костью и лохмотьями сухожилий. – Где, чёрт возьми, Сёко?! – Сатору чувствует, как внутри зарождается дрожь. – Будет через десять минут. Сугуру мягко касается его рукой, и от этого становится немного полегче. А потом он, хмурясь, чуть прищуривает свои янтарные глаза и, хмыкнув, шагает ближе к Мегуми. – Подойди сюда, – не оборачиваясь, говорит он Сатору. – Чувствуешь? Годжо кладёт руку чуть выше развороченной раны, лёгким усилием воли концентрируется. И волоски на затылке встают дыбом от ощущения, прошивающего насквозь и обжигающего дыханием смерти нервы. – Невозможно! – выдыхает Сатору, досадуя, что умудрился не заметить первым. – Там же просто какой-то пацан! – Предположительно, маг, – поправляет Сугуру. – А теперь, думаю, можно уже быть уверенными в этом. – Идзити. Поехали. – Простите? – недоуменно переспрашивает тот. – В эту заброшенную школу. Как там её? – Не сходи с ума, – жёстко, резко обрывает его Сугуру. – Думаешь, пацан до сих пор сидит там и ждёт, пока придёт кто-то ещё? Их убежище раскрыли. Сейчас там никого уже нет. Сатору знает это противное, колючее чувство – они с Сугуру сейчас поссорятся. Нет, конечно, они цепляются друг к другу по сто раз на дню, а иногда Сатору совершенно откровенно, целенаправленно капает на мозги буквально на пустом месте, просто чтобы позлить или посмотреть на реакцию. Они и мирятся также легко, зачастую в горизонтальном положении. Но сейчас совсем другое. Сейчас готовится, зреет одна из тех ссор, с которой ничего не будет просто. – Я обработал рану и наложил жгуты, – произносит Идзити аккуратно. – Его жизни сейчас ничего не угрожает, а вправить кость и срастить ткани Иэйри-сэнсэй сможет без особых проблем. Давайте просто подождём. Сатору чувствует себя воздушным шариком, из которого разом выпустили весь воздух – это он, сам лично, выбрал для Мегуми именно это задание. Обмякнув, он садится рядом с бессознательным телом, согнув одну ногу в колене и уложив на него голову. Прикрыв глаза, медленно выдыхает и принимается ждать, хотя внутри него всё требует немедленных действий. Терпение и расчёт – это не к нему. Все вот эти интриги, хитрые планы, ожидание – стихия Сугуру. Этот может, словно змея, сидеть неподвижно сколько угодно, выбирая правильный момент для броска. А Сатору не может, тем более сейчас. – Мне нужно больше места, – голос Сёко, мягкий и тихий, заставляет Сатору вздрогнуть. Он на редкость не спорит, встаёт и отходит, опускаясь рядом с Сугуру и просто наблюдая. Тот, не глядя в его сторону, протягивает руку и переплетает их пальцы. – Собственно, всё, – произносит Сёко через несколько минут. – Скоро очнётся, если не решит уснуть. А поспать лично я бы ему посоветовала, это никогда не повредит. Дым её сигареты растекается в воздухе длинными струями, медленно тает. А Идзити крутится рядом, навязчиво подсовывая пепельницу. Впрочем, Сёко принимает подношение благосклонно. – Сэнсэй?.. Голос Мегуми хриплый, а взгляд растерянный, расфокусированный. Но всего секунду, потом он будто вспоминает что-то и резко садится. В его глазах напряжение, брови сведены к переносице, а губы нервно сжаты. Он смотрит перед собой, но будто ничего не видит. А потом его взгляд наполняется тьмой и он ломким, бесцветным голосом максимально безразлично спрашивает: – Что он со мной сделал? Сатору чувствует, как пальцы Сугуру на миг сжимают его почти до боли, сильно и неожиданно, как будто он понял что-то. Но лицо у того непроницаемое, на нём привычная маска. А голос шёлковый, ласковый: – У тебя было вывернуто плечо, вокруг разорваны мышцы и сухожилия. Ещё несколько царапин на теле, по мелочи. Сёко вправила кость, срастила ткани. Физически ты совершенно здоров, но отдохнуть не помешало бы. На лице Мегуми мелькает облегчение и он вдруг закрывает лицо руками. Дышит шумно, глубоко, пытаясь прийти в себя. А когда вновь поднимает голову, выглядит так, будто ничего не случилось. – Почему я ещё жив? – спрашивает он с холодным любопытством. – Кто меня спас? – Никто, – вновь отвечает Сугуру. – Расскажешь, что случилось? И Мегуми рассказывает. С самого начала, без утайки. Не молчит даже о том, о чём другие мужчины постеснялись бы говорить, и глаза у Сатору становятся льдисто-прозрачными. Небо в них выцветает, блекнет, замирает перед бурей. – Что именно этот Итадори съел? – уточняет Сугуру совершенно будничным тоном. – Я не рассмотрел. Проклятый предмет – это точно. Но какой именно – я не знаю. Слишком быстро было. – Мы разберёмся, – Сатору пытается улыбнуться, но чувствует, что получается пугающий до дрожи оскал. – Иди отдохни. – Мы не… Гето замолкает тут же, не договорив даже до середины фразы. Последний раз таким он видел Сатору у тела Аманай и знает, что слова сейчас нужно подбирать очень аккуратно, взвешивая и отмеряя каждое. – Сатору, – пробует начать он. – Сначала мы… – Он напал на одного из наших детей, – взгляд у Годжо совершенно безумный, отрешенный. Как будто он уже совсем не здесь, а там, в стенах школы. Ищет малейшую зацепку и идёт по следу, как адская гончая. – Он почти изнасиловал Мегуми. Что ещё нужно, чтобы подписать ему смертный приговор? Сугуру вскакивает с места и чувствует, как внутри него медленно густеет тёмное, жуткое. Это его дар стремится наружу, потревоженный яростью хозяина. То, с чем столкнулся Мегуми – опасно. Сатору сам же почувствовал, не мог не понять. Откуда оно вообще взялось, если за эти годы они вдвоём вычистили Токио под ноль, избавились от всего самого мерзкого, сильного и опасного, что тут водилось? Пока не будет ответа на этот вопрос, пока не прояснится хоть что-то, нужно сидеть спокойно, передвигаться исключительно в группах и не лезть на рожон. Именно это Сугуру и выплёвывает, едва сдерживаясь. А Сатору повышает голос и снова, снова… – Хватит! Они оборачиваются к Мегуми, как один человек. Синхронно вспомнив о его существовании и вынырнув из закрутившегося водоворота спора. – Не смейте его трогать. Не смейте говорить об этом так, будто я – пустое место. Это моё задание. Помощи в нём я не просил. Гето и Годжо замирают, уставившись на него так, словно видят впервые. Что я несу?! Но отступать уже поздно. Остаётся лишь гордо вздёрнуть голову, смерить обоих сэнсэев уверенным взглядом. И сказать: – Я сам разберусь! Сказать больше, наверное, для себя, чем для них. И понять, что почему-то не испытаешь ужаса. Тот, кто внутри Итадори, показал ему страх. Показал смерть, власть, абсолютную силу. И надо бы сжаться в комочек и тихо плакать, укрывшись пледом. Но внутри жжется, горит что-то невыносимое, требующее выхода. То, что Мегуми ещё не в силах понять. – Пойдём-ка со мной, – Сёко, потушив сигарету, манит его изящным пальчиком. – На тебе проклятая энергия осталась. Может, получится сделать пару тестов. Может быть, это предлог. Но Мегуми позорно за него цепляется и, стараясь делать это максимально неспешно и с чувством собственного достоинства, уходит. Не стоит продолжать этот разговор, он уже понял. Ничем хорошим всё равно не кончится. – Это… – судя по голосу, Сатору уже отошёл. Как всегда, фантастически быстро. – Это что, был наш первый подростковый бунт? – Да, мамочка, – усмехается Сугуру. – И, хотя Мегуми уже не подросток, когда-то это должно было случиться. Слишком правильным он был все эти годы. Они оба молчат, глядя вслед уходящим Сёко и её пациенту. А Идзити, всегда хорошо умевший читать атмосферу, спешит испариться и не отсвечивать, чтобы, под шумок, не досталось ещё и ему. – Мы его унизили, – констатирует Сугуру. – С Мегуми всю сознательную жизнь носились и восхваляли. Ах, он такой гениальный! У него такой талант! Его хочет себе клан Дзэнин, он – наш лучший ученик! И вдруг его побеждает какой-то маг-самоучка. И не просто побеждает, а почти насилует. А мы вместо того, чтобы поддержать, даём ему понять, что на него, как на самостоятельную боевую единицу, вообще не рассчитываем. Так что ему есть, с чего взбеситься. – Но мы не это имели в виду! – Именно это и имели. Годжо озадаченно замолкает и хмурится. Да, до него иногда долго доходит. Особенно всё то, что про эмпатию. Но не то, чтобы Сугуру весь такой идеальный: слишком много думать порой тоже вредно. Идеальны они вместе, как единое целое. Когда кто-то рвётся вперёд, а кто-то тормозит. Кто-то боится сделать шаг, сомневаясь, а второй подталкивает. – Сугуру-у, – тянет Годжо, неожиданно падая в его объятия без малейших сомнений, точно зная, что поймают. – Я устал. Я хочу массаж. Голубые глаза снова похожи на небо. В нём солнце, свет и искры. Пятна лазури и всполохи предрассветного сизого. Сугуру знает, что только на него Сатору может смотреть так – открыто, искренне, невинно. Для остальных он язва ещё та. Да и Сугуру, что уж скрывать, достаётся порой. – Только массаж?.. Аккуратно, невесомо крепкие пальцы скользят под брендовой рубашкой. – Не только, – мгновенно соглашается Сатору. – Но массаж в первую очередь.