Давай убьём их всех

– Может, убьём их всех?.. В глазах Сатору осколки звёзд и пыль растаявших комет – всё, что осталось от бескрайнего лазурного неба. Там, за этой поломанной синевой Сугуру видит океан, в который никто в здравом уме не окунётся. В нём боль, отчаяние, ненависть и унизительная беспомощность. К счастью или нет, но Сугуру сейчас тоже не в здравом уме. Он подходит ближе. Касается рук Сатору и забирает у него ту, которую они не смогли защитить. На миг склоняется, укладывая её на землю, а выглядит это так, будто он приносит Годжо жертву. – Да, Сатору, – тихо отвечает он, – мы убьём их. – Мне плевать, что будет потом. Потом они оказываются в старой заброшенной больнице, а мелкие проклятия, учуяв их, расползаются в ужасе по сторонам и жмутся по углам в темноте, жалобно подвывая. От Сугуру одуряюще пахнет кровью, и запах этот, кажется, впитался в кожу, потому что одежду он уже сменил. – Что с нами теперь будет?.. – А это важно?.. Сугуру ложится на скрипучую кровать, от времени лишившуюся части пружин. Оставшиеся изъедены бурыми кляксами пятен, и они осыпаются на грязный пол мелкой пудрой, медленно кружатся в воздухе вместе с пылью при каждой попытке устроиться хоть немного удобнее. У Сугуру по коже мороз, и он не знает – это потому, что холодно, или потому, что сегодня он… – Подвинься. Раньше, чем он успевает осознать, а тем более возразить, Сатору уже позади него. Прижимается на односпальной кровати так, что плотнее, наверное, уже невозможно. А ещё он тёплый, почти горячий. И от этого самому Сугуру становится жарче. – Что с нами теперь будет?.. – Только мы сами. И никаких правил. Рассвет затекает в комнату мягким каскадом дымчато-розового света. Густым влажным воздухом, пением птиц и шелестом листвы. Сугуру смотрит на дрожащую изморозь белых ресниц, росчерки густых тонких бровей, снежный шёлк волос. Как они оказались лицом к лицу – тайна прошлой ночи. Из неё не запомнилось ничего, кроме ощущений. И самое правильное и одновременно ужасное из них в том, что он действительно верит, что у них всё будет хорошо. Пусть они и убийцы, изгнанники, преступники. – Мы – сильнейшие, – говорит Сатору, безжалостно разрывая шуршащую упаковку сэндвича. – Им некого нам противопоставить. Сугуру не спорит. Для хорошего спора нужно, чтобы у самого в голове всё уложилось и выстроилось в стройные ряды. А так только себя загонять и выставлять дураком. Да, сильнейшие. Но опыта им не хватает, не хватает ресурсов. Их всего двое, их возможности ограничены. Они даже в отель пойти пока не могут, чтобы не попасть в тщательно расставленные сети. – Будем убивать проклятия своими силами, – продолжает Сатору, надкусывая аккуратный треугольник хлеба, прослоенный ветчиной и сыром. – Не вижу причин, почему мы не можем этого делать. – Но без завесы… – Ты делаешь отличную завесу. Даже не спорь. День они тратят на то, чтобы хоть немного обжиться в своём спонтанно выбранном убежище. Сатору, спрятав приметные волосы под тонкой шапкой, приносит из магазинов неподалеку весь минимум, который нужен для выживания, а Сугуру настраивает защиту, приспособив к этому несколько десятков мелких проклятий. То, что их здесь найдут – вопрос времени. Нужно сделать всё, чтобы их не застали врасплох. Не сговариваясь, спать они ложатся вместе. Сатору что-то бормочет про то, что так теплее, и с этим сложно не согласиться. Но это не главная причина, по крайней мере, для Сугуру. Просто в один миг в их мире не осталось ничего привычного, всё вычеркнуто и вырезано прочь. Только они остались. И потому выпускать из рук не хочется. – Ты слышишь?.. – среди ночи Сатору будит его тихим шёпотом. Щекотно на ухо, и по коже мурашки. – Там… Сугуру слышит. Едва слышные шорохи, наползающие из коридора волной. – Это проклятия? И ему хотелось бы ответить на надежду в голосе Сатору так, чтобы она не была впустую. Но врать ему он не может и потому, потянув за нити своей силы и убедившись, отвечает: – Нет. И не маг – я не чувствую проклятой энергии. – Человек?.. – Не прошёл бы через завесу. Глаза Сатору на миг расширяются, а губы сжимаются в тонкую полоску. Он растерян и как будто напуган, и это его выражение лица очень непривычное, такого Сугуру ещё не видел. Чувствует лишь, что на сердце от него странно тревожно, так, что хочется прижать туда ладонь, прислушаться и спросить: ты что? – Это… – Сатору сглатывает от волнения, жмётся ближе. – А что, если это привидение? У Сугуру на несколько мгновений пропадает дар речи. – Послушай, – осторожно начинает он, – с чего ты решил, что… – Но мы в заброшенной больнице! Тут, знаешь, такая атмосфера, как будто в любой момент из-за каждого угла может кто-нибудь выскочить. – Да, может. Какое-нибудь проклятие! – Но ты сам говоришь, что не чувствуешь ничего. – Но это не значит… – Ты фильмы ужасов смотрел? Там всё именно так и начинается. – Жизнь – не кино, Сатору. – То есть, в проклятия ты веришь, а в призраков нет? – Проклятия я видел. – А многие люди не видели! И что, значит, их нет? Шорохи раздаются под самой дверью. Навязчиво, явственно, угрожающе. Сатору, вздрогнув, произносит тихое “ой!”, и у Сугуру внутри весь мир переворачивается. Боже, это же Годжо Сатору. Жмётся к нему так, что вдохнуть невозможно. И, кусая губы, смотрит на дверь, за которой, похоже, ожидает увидеть что-нибудь, вроде медсестры из Silent Hill. – Иди сюда. Сугуру умудряется встать с кровати совершенно бесшумно, тянет Сатору за собой за руку. Их пальцы сцеплены так, что не разжать ни одной силе мира, и, прижимаясь к стене около закрытой двери, Сатору горячо щекочет своим дыханием его волосы, ухо, шею. – На счёт три, – одними губами произносит Сугуру, и Годжо, прекрасно поняв его, напряжённо кивает. Когда шорохи становятся невозможно близко, они распахивают дверь и вываливаются в коридор, готовые ко всему. Чтобы поднять густое облако пыли и шугануть прочь хвостатую серую братию, с писком рассыпавшуюся в разные стороны. – Это же… – глаза у Годжо огромные, в пол-лица. – Это крысы, Сатору, – Сугуру пытается произнести это максимально серьезно, а самого душит смех. Годжо, наконец, увидев всю ситуацию трезвым взглядом, краснеет по самые корни волос, так, что даже по бледной шее идут пятна. И Сугуру, не выдержав, всё-таки начинает совершенно бесстыдно ржать. – Блин! Заткнись! – Сатору раздражённо вырывает у него свою руку. – Прости, – Сугуру далеко не с первого раза удаётся это произнести. – Я просто никогда не думал, что ты… – Проехали! – А ты своим даром не можешь их отличить, что ли? – Выходит, не могу, – огрызается Годжо. – Я, знаешь ли, никогда такое не тренировал! – Может, стоит попробовать. – Может, – вдруг откликается Сатору неожиданно мирно. И, подумав, добавляет: – А чего они сейчас выбрались, интересно? – Мы им еды нанесли потому что. Вчера-то самим есть нечего было. – Ну уж нет, делиться я не собираюсь. Сатору, ворча, заходит обратно в комнату и плотно закрывает дверь. Не без брезгливости осматривает их жилище, будто только сейчас, наконец, заметив, в каком всё убогом состоянии. – Надо что-то решать, – говорит он, тяжело вздыхая. – Так нельзя. И Сугуру с ним совершенно согласен. Они – добыча, и весь мир оборачивается против них. Они чужие для людей, потому что маги. Они чужие для магов, потому что готовы убивать так, как никто другой не готов. И, конечно, остаются ещё проклятия, но это даже не обсуждается. У Сугуру снова в руках плотный чёрный шар, снова напротив Сатору. Почему-то на этот раз, пропихивая в горло горько-сопливый отвратительный сгусток, Гето не может оторвать взгляда от глаз напротив. И это странно, это неправильно волнительно, когда Сатору наблюдает за ним вот так. Наверное, интимнее, чем оказаться перед ним голым и увидеть этот испытывающий взгляд. Сатору смотрит Сугуру глотает И утирает рот тыльной стороной ладони, пытается пережить вкус. – За нами послали Ягу, – тихо говорит Годжо. – А ещё Мэй Мэй. Вышел особый приказ: нас разрешено, при возможности, убить любому магу, а за информацию о нас назначена огромная награда. – Это тебе Сёко рассказала? – Она в том числе. – Сатору, мы… – Мы знали, на что шли, да-да. Напомни мне об этом ещё раз. – Сомневаешься? – Сугуру подходит ближе. – Нет, – Сатору мотает головой. – Просто я… Он замолкает, отводит взгляд. И Сугуру понимает, чувствует полностью, до самых кончиков нервов эту тоску: Сатору не сомневается, что сделал правильный выбор. Сатору просто боится, что он останется с ним в одиночестве. Потому что от него отвернулись все. Друзья, семья, приятели и знакомые. Никого не осталось, и, наверное, всемогущего Годжо это не должно бы беспокоить, но это ложь. Его всю жизнь купали во внимании и поддержке, всеобщем обожании. И тут он разом он лишился всего, стал изгоем. Ему страшно. И Сугуру понимает этот страх. – Я с тобой, – тихо говорит он. – Мы вместе всё это начали, и я с тобой. До самого конца, что бы ни случилось. – В горе и в радости, в богатстве и в бедности? – вымученно улыбается Годжо. А у Сугуру перехватывает дыхание. Потому что это, господибоже, оно. Оно, объясняющее много-много из того, что было. Почему всё это время его ориентиром был Сатору, почему без Сатору он не представлял себя. Потому что и в болезни, и в здравии – пока смерть не разлучит нас Их не разлучила смерть Аманай. Сотни других смертей, посеянных их руками. Всё это казалось трагедией, ужасным поворотом судьбы, да. Но тогда Сугуру ещё не понимал, что, на самом деле, это не важно. Ничего не важно, кроме Сатору. И этой же ночью, в темноте, разбавленной лунным светом, он лежит на кровати и придирчиво смотрит. На белоснежные волосы, нежного сливочного оттенка кожу, тонкую линию аккуратно очерченных губ. И понимает – не оно. Не внешность причина всего того, что бьётся внутри. И пусть он, просто чтобы проверить и убедиться, запросто может представить Сатору брюнетом или смуглым, с крупными асимметричными чертами лица или какими-нибудь шрамами, но это всё ерунда. Потому что о внешности Сугуру думает в последнюю очередь, когда Сатору представляет. – Ты чего?.. – тихо спрашивает тот, поймав этот внимательный взгляд. А Сугуру думает – пусть. Он не будет обманывать, юлить, делать вид, что ничего нет. Не будет биться за крохи внимания, мучиться от тайных чувств и картинно вздыхать при луне, лелея свои страдания. Он не будет лгать, и будет честен и с собой, и с Сатору. И потому он, продвинувшись чуть ближе, осторожно, почти невесомо целует. Касается тонких губ, ощущает их тепло и мягкость. А сердце колотится быстро-быстро, отчаянно, болезненно. И внутри вспыхивают искры, не решаясь обратиться в пламя. Просто существуя, естественно, как дыхание. – Я люблю тебя, – улыбается Сугуру. Смотрит открыто, ничего не боясь. Он весь сейчас нараспашку, и это должно быть очень страшно, но нет. Он знает, что это странно, неправильно, очень глупо. Но вот такой он есть. Он не будет принуждать, уговаривать, пытаться добиться расположения. Он просто хочет, чтобы Сатору знал. И даже не думал, что может остаться один. Никогда такого не случится, Сугуру сделает ради этого что угодно. – Давай спать, – шепчет он, так и не получив от застывшего в шоке Годжо никакой реакции. И когда он уже почти отворачивается к стене, когда прикрывает глаза, Сатору вдруг наваливается сверху, сгребает его, седлает, вжимая в тонкий матрас. Дышит шумно, часто, как после бега. А в голубых глазах отчаянное, на грани безумия, почти болезненное и уязвимое до колкой дрожи. – Сугуру… – жалобно, почти хныча выдыхает он. И, опустившись вниз, целует. Сугуру непривычно скован, он не знает, что делать, и не может пошевелиться. Пока по его губам, щекам, подбородку и шее хаотично, торопливо оставляют отпечатки тепла чужие губы, он лежит, словно каменный. Лишь дрожь пробивает тело, и заходится в сумасшедшем ритме сердце. И внутри жарко, нестерпимо и мучительно. – Сатору, – тихо зовёт он. Но его словно не слышат. Всего оказывается сразу слишком много. Горячее дыхание, руки, губы. Сатору словно волна цунами, которая накрыла с головой и из-под которой уже не выбраться, сколько ни барахтайся. – Постой… Но его не слушают. Прижимаются ближе, ёрзают бедрами по крепко стоящему члену, тихо стонут, вцепившись в плечи. А Сугуру не понимает, что ему делать. Потому что его любовь не такая. Она ещё летает в облаках и никогда не опускалась ниже. До стыдного, жаркого, неприличного. До того, что Сатору с ним пытается сделать и к чему он совершенно не готов. Она – только появилась на свет, до этого прятавшись так, что он сам её не замечал. И сейчас она бьётся, пытается справиться, ослеплённая. Ей слишком ярко, и для неё слишком много. – Стой, – твёрдо, уверенно, жёстко требует Сугуру. И Сатору, наконец, замирает. В его глазах океан. Там плещется, разбиваясь пенными волнами, калейдоскоп чувств, от которых больно сделать даже вдох. Но Сугуру может, он себя пересиливает. – Я не готов, – искренне, открыто говорит он. – Я не отказываюсь от своих слов, но я не готов. Только не так. Пожалуйста. – Да ладно! – криво усмехается Сатору. – Мне плевать, как это будет. Ты можешь меня сам… – Нет, – Сугуру сжимает губы, и внутри него что-то ломается, режет острыми краями. Неужели для Сатору это – так? Сведено к физическому, к дурманящему, торопливому, низменному? Просто перепихнуться? В этом его не-одиночество? – Ты… – Сугуру не знает, как спросить. А Сатору тем временем, разочарованный, просто сползает с него, фыркнув. У него на лице усмешка, но такая, что вспарывает рёбра до самого сердца. Чёрт. Сугуру совсем не понимает, что с этим делать. – Давай спать, – говорит Годжо напряжённо, горько. И Сугуру не знает, что на это можно ответить. Я не хочу. Никто из них не произносит этого, но фраза витает в воздухе, душит и давит бетонной плитой. Они сидят, спрятавшись за поросшим разнотравьем небольшим холмом, а солнце жарит невыносимо, и по лицу пот. – Рано или поздно это случилось бы, – говорит Сугуру, стараясь звучать как можно более уверенно. Он прикрывает глаза, обращается к тем проклятиям, что внутри него. И там – убойный коктейль, на что угодно хватит. А рядом ещё и Сатору. Отточивший свою силу до совершенства после смерти Аманай, уже фактически непобедимый, сильный настолько, что это почти нечестно. И против всего вот этого Яга решился выступить. Это же чёртово самоубийство! – Я попробую уговорить, – сдаётся Сугуру. Он ждёт, что Сатору будет его останавливать, говорить, что это бесполезно. Но тот неожиданно тихо, спокойно, обречённо просит: – Пожалуйста. Это “пожалуйста” кипит внутри Сугуру, когда он выходит вперёд. Когда говорит, говорит и говорит, приводя доводы и распуская своё красноречие. Но его не слышат, не собираются слушать, и он понимает это по глазам. Пожалуйста Сугуру уворачивается от атак так легко, словно это детская игра. Пожалуйста Его проклятия воют, визжат и смеются, выбираясь наружу. Пожалуйста Ещё один шанс, один последний шанс, самая отчаянная попытка. Бесполезная, заранее провальная, жалкая. И Сугуру бросает вперёд все свои силы, отдаёт отчаянный горький приказ. Чтобы в следующий миг кровь хлестанула вверх фонтаном, рассыпалась рубиновой росой по листьям и траве. По белоснежным волосам Сатору и по его лицу. По одежде и по рукам, в которых нож. – Если убивать, то так, – говорит Сатору, а взгляд совсем пустой. – Не дистанцироваться, чувствовать каждую их смерть. Я не хочу оставаться чистым, будто непричастным. Так будет правильно. И Сугуру не знает, что сказать, потому что не может поспорить. Он видит труп бывшего учителя, который всегда был для них примером, и в горле ком. Это – та дорога, которую выбрал Сатору. И он сам с ним согласился, пообещал быть вместе. Если он будет сомневаться, то чем это кончится? И если Сатору не может быть уверен в нём, тогда в ком же? – Будешь? Сугуру ставит на стол холодный чай и, усевшись рядом на веранде, вместе с Сатору смотрит на звёздное небо. Тот ушёл уже давно, ночью вместо того, чтобы лечь спать в одну постель. Просто поднялся вот сюда, на полуразрушенный третий этаж, и, притащив откуда-то старый скрипучий стул, уселся. Молча любуется звёздами, не шевелясь, не говоря ни слова. И в этом его трансе есть что-то, что не позволяет Сугуру остаться в стороне. – Он не хотел, – наконец, произносит Сатору. – Не хотел нас убивать. – Я видел. У него не было выбора. – Выбор всегда есть. – Уйти с нами и предать всех остальных? Он не смог бы. Его держит долг. – А тебя? – Сатору вдруг поворачивает голову. – Что держит тебя? Тёплый ветер шумит в кронах деревьев, доносит запахи летнего леса, треплет распущенные длинные волосы Сугуру. Он откидывает их, чтобы не мешали, смотрит на Сатору в ответ и понимает, что взгляд теперь выдаёт его с головой. Теперь, когда он признался, когда открыл себя, он больше не может держать это всё внутри. – Ясно, – весомо роняет Сатору и отворачивается. Он качается на стуле, будто бы совсем не беспокоясь, что тот может сломаться. Балансирует ловко, словно вовсе без усилий. А Сугуру чувствует себя так, будто у него под ногами – пустота. Его не отвергли, но и не приняли. И не осталось никаких опор. – Иногда ты невыносим, – говорит он с горькой усмешкой. – Это полностью взаимно. – Я же просто… – Я всё уже понял, – прерывает Сатору раздражённо. – Я знаю, чего ты хочешь. Ты – грёбаный романтик, Сугуру. Вот уж не ожидал. Ты хочешь ходить со мной за ручку, обниматься при луне на веранде, заказывать мороженое для двоих в кафе и места для поцелуев в кино. – Это плохо? – Это бесит. На луну наползает туча, и всё погружается в почти непроглядную тьму. Становится холоднее, и ветер дует яростнее. Надвигается гроза. – Пойдем внутрь, – тихо просит Сугуру, вставая. И Сатору, будто тень, следует за ним. В старой больнице дырявая крыша. Капли дождя, падая, почти не встречают её сопротивления, долетают до самого пола верхнего этажа, пропитывая сухое дерево. В воздухе пахнет озоном, пылью, сыростью, ржавым металлом. По остаткам стёкол стекают косые длинные струи, шумит потревоженная листва. Сатору ложится на кровать, стягивая прочь тонкое белое одеяло. Сугуру опускается сверху, смотря прямо в глаза и боясь ошибиться. Он сделает это так, как нужно ему. И постарается, чтобы это стало нужно и Сатору. То, как он любит – это не о сексе. Не о нём в порочном, пошлом, дурманящем смысле. И поэтому он медленно, невесомо, нежно скользит губами по коже, руками прижимая ближе, мягко прося, но ничего не требуя. Он гладит, касается, целует, шепчет тихо на ухо то, что чем искреннее, тем тише. Он гладит тонкие запястья, выступающие косточки на них. Руки, плечи, скулы. Он носом скользит по щеке, через висок к волосам. Вдыхая запах, ощущая тепло тела, биение пульса, лёгкую дрожь. У него – свой транс. Тот, который был у Сатору на веранде, под звездным небом. И он такой же глубокий и бесконечный, с искрами-вспышками внутри. Он – как космос. В котором нет ничего, кроме Годжо Сатору. – Я люблю тебя, – повторяет он едва слышно, в самые губы. И целует их, отдавая всего себя. Прикрывая глаза, мягко убирая белые волосы со лба, ловя дыхание напротив. И на этот раз чувствует, как расслабляется под ним Сатору. Как вдруг сдаётся, отпускает себя, позволяет всему случиться. В нём больше нет жадности, грубости, чего-то отчаянного и болезненного. Он выгибается, подстраиваясь, сливаясь в единое, и Сугуру, почувствовав это, хрипло выдыхает. Шум дождя заглушает все звуки. Он звенит, бьётся, оглушает. Молния разрывает небо, а Сугуру становится смелее, честнее, увереннее. Он стягивает прочь плотную чёрную толстовку, и волосы рассыпаются по плечам. Он снова целует, забирается пальцами под тонкую ткань рубашки и Сатору хватает ртом воздух. Хватает его руки, жмётся ближе, просит ещё и всхлипывает, когда цепкие пальцы касаются его члена почти неощутимо, лишь слегка поглаживая. Но и этого достаточно, потому что он сам не понял, как уже дошёл до предела, как переступил за грань всего лишь от неспешных, совсем незамысловатых касаний. От которых в груди тесно и поднимается что-то необъятное, пугающее, болезненное и одновременно восхитительное. То, что дарит ему Сугуру. И он вжимается своими губами в его губы. Вплетает пальцы в длинные волосы, стонет, скользит языком и не видит границ между Сугуру и собой. Он хочет его, он на всё ради него готов. – Сугуру, я… – Давай. – С тобой… мы… – Тсс… сейчас. – Ещё… вместе… почти… Сугуру… я… тебя Всплеск молнии пронзает дождь, разбивает небо на две части, рассыпается громом. Мир тонет в ослепительной вспышке, после который тьма кажется густой и вязкой, из которой не выплыть. Но у Сугуру под грудью биение чужого сердца, гулко через две клетки рёбер. У его лица суматошное, горячее дыхание Сатору, его мягкие тонкие губы, с которых всего секунду назад срывались сладкие стоны и слова. У него в душе чувства, которым всё равно тесно, хоть их и выпустили наружу. Но теперь они – на двоих. Как и эта постель в полуразрушенной больнице. Как путь, который они избрали. Что с нами будет теперь?.. Сугуру не знает. – У Тодзи есть сын, – говорит вдруг Сатору, и в его глазах медленно тлеют угли едва стихнувшего пожара. – Найдём ещё кого-нибудь, воспитаем так, как положено. Обучим всему, что знаем. Мы можем стать не хуже Дзюдзюцу. Это – их новая картина, их новый мир на пепелище. Аманай убили, Ягу бросили на растерзание, зная, что это без шансов. А проклятия вьются, стрекочут, шипят и смеются в лицо. И если ни у кого не хватает силы, если ни у кого не хватает смелости, то они оба, Сугуру и Сатору, будут для этого мира новой справедливостью. Они будут судьями и законом, они будут теми, кто решит, кому жить, а кому умирать. – Это сотни тысяч людей. – Таких, как те, кто радовался смерти Аманай? – Это займёт годы. – Значит, нужно позаботиться, чтобы эти годы у нас были. “У нас”. Это звучит неожиданно правильно, естественно, как сама суть бытия. И, засыпая рядом с Сатору, чувствуя кожей его дыхание, Сугуру с ужасом думает о том, что было бы, если бы он, струсив, в день смерти Аманай на предложение Сатору ответил бы “нет”.