Давай убьём их всех

– Только не умирай, пацан, – рука Сукуны скользит по оплавленной коже груди, где за обугленными дугами рёбер ещё бьётся, цепляясь за жизнь, сердце. – Нам с тобой предстоит много интересного. Под его пальцами черная сажа опадает хлопьями вниз, ползёт торопливо мягкая, зефирно-розовая рыхлая плоть, а по ней тянутся, спешат занять своё место прожилки сосудов и вен. Они принимают в себя кровь, которая рвётся вперёд, скорее, наливает цветом бледные волокна мышц и тканей. А поверх уже неспешно ложится полотном сливочно-белая бархатная кожа. Мегуми, закашлявшись, тяжело прикрывает глаза, и Сукуна смотрит на мучительно сведённые брови. На острые стрелочки опущенных ресниц. На плотно стиснутые тонкие губы, с которых даже сейчас, пока Сукуна его наспех штопает, не сорвался ни один стон. “Это же больно, – с мягким, тихим, едва заметным восторгом думает Сукуна. –Это должно быть чертовски больно…” Покричи для меня На самом деле всё это длится считанные мгновения. Пока проклятие рядом кипит от негодования, выплёскивая лаву, но не решаясь ничего сделать. Пока огромный шикигами движется к ним, неспешно, но неотвратимо. – Сначала разберусь с ним, потом с тобой, – усмехаясь, говорит проклятию Сукуна. – Не смей сбегать. На голове проклятия возмущённо вскипает лава, а глаза наливаются бешенством. Но это не то, что способно впечатлить Сукуну. Ему нет дела до чужой гордости и самооценки, и любой, кто хочет высказать ему претензии, всегда волен это сделать. Правда эти слова, с большой вероятностью, станут для недовольного последними. Сукуна усмехается, оценивающе окидывает взглядом шикигами, прикидывая варианты. То, что тот силён – это однозначно. В конце концов, пацан жизнь поставил на кон, чтобы призвать вот это. Сукуна очень надеется, что жизнь Фушигуро на весах мироздания весит очень, очень много. Иначе Кроль Проклятий будет разочарован. Сила кипит внутри, разворачиваются, откликаясь, потоки проклятой энергии. Густеет воздух, пахнет озоном и гарью. Шикигами фыркает, хрипит, разевает гигантскую пасть. И они со Сукуной делают первый шаг в танце, после которого останется лишь пыль и пепел. Это – лучший бой Сукуны после многовекового заточения. Он очень хорош даже по меркам тех времён, когда магия была в своём расцвете. Возрождение? Пока он не стал бы использовать столь громких слов. Но сила, мощь, то искусство, с которым он столкнулся сейчас, пробуждают внутри давно забытые чувства. Он хочет ещё. Он точно знает, что ему могут дать больше. Этот пацан с женским именем ещё не расцвёл, не вошёл в полную силу. Но однажды он сможет приручить этого монстра, и тогда… Сукуна сжимает, концентрирует свою силу в плотную сферу. Он видит, куда тянутся нити проклятой энергии, он видит сценарий и исход этой битвы. Он делает последний жест, вносит финальный штрих в их общую картину. Мгновения оглушающего грохота, абсолютного хаоса, идеального разрушения. А потом – тишина. Сукуна обводит взглядом место боя и он доволен: это действительно получилось красиво. Разломы бетона и крошево стёкол, искорёженные авто, смятые вагоны. Трупы. Вот это не очень, конечно. Но не по туманным принципам гуманизма – просто Сукуна не уверен, что Фушигуро спокойно к этому отнесётся, даже не смотря на то, что Король Проклятий только что, совершенно буквально, его спас. А ссориться сейчас не стоило бы – нечего в самом начале разрушать то, что имеет вполне неплохие перспективы. – Сообразили, значит, – вернувшись к Фушигуро, удовлетворённо констатирует Сукуна. Перед ним всё ещё живое проклятие-вулкан. То самое, из-за которого началась вся эта заварушка с шикигами. Стоит, скрипя от злости зубами, потому что маг, который за ним, верно оценив обстоятельства, не стал его убивать, но… О, да Сукуна впивается в него взглядом, чувствуя, как вновь закипает кровь. Этот длинноволосый – это очень интересно. Сама способность к управлению проклятиями не уникальна, конечно, Сукуна подобное видел. Но отшлифована почти до идеала, об этом говорит каждая нить его проклятой энергии, пронизывающая пространство. Король Проклятий хорошо представляет себе спектр его возможностей, и руки чешутся их испытать. Ещё большим восторгом оказывается другой, беловолосый маг рядом с ним. Вымотанный, к сожалению, где-то потративший немалую часть своей силы до того, как добрался сюда. Но остатков тоже более, чем достаточно. Эти глаза, взгляд которых пронзает Сукуну насквозь – это квинтэссенция магии, силы, проклятия. Нелегко, небось, пришлось с ними, особенно в детстве, пока не освоил. Интересно, этот голубоглазый хоть кому-то рассказывал, сколько ни в чём не повинных пали жертвой его неосторожных атак в то время, когда он лишь учился? Наверное, нет – о таком болтать не принято. И всё равно то, как он на Сукуну смотрит, будоражит так, как ничто давно уже не могло. На этом фоне двум другим, светловолосому потрёпанному мужчине и тусклой девушке в белом халате, Сукуна даже значения не придаёт. Хотя последняя, очевидно, вылечила Фушигуро до конца, но невелика заслуга – Сукуна сам бы без проблем справился, просто на тот момент, перед боем с шикигами, времени хватило лишь на неотложную помощь. – Твоя очередь, – высокомерно кивает Сукуна единственному уцелевшему проклятию. – Через две минуты начнём. Он шагает ближе к тому, кто здесь его интересует больше всех. Смотрит несколько секунд, не скрываясь, с лёгкой усмешкой. А в синих глазах напротив – настороженность. Недоверие искрами и ещё жажда. Которую сам пацан отчаянно гонит от себя, не хочет признавать, но которую Сукуна прекрасно видит. – Насчёт желания, которое я тебе обещал, – произносит Король Проклятий. – Раз ты сам не можешь разобраться, я покажу тебе. Он – прямо перед Мегуми. Близко настолько, что у большинства уже сдали бы нервы. Почти все, видя Сукуну перед собой вот так, ощущая давящую, безжалостную силу, падали на колени, кричали, рыдали, молили, каменели в ужасе или пытались убежать. А Фушигуро просто смотрел, чуть нахмурившись. А рядом, ничуть не менее настороженно, смотрели два его сэнсэя – Сукуне одного взгляда хватило, чтобы убедиться, что это именно они. – До сих пор не понял, чего хочешь? – выдыхает он Мегуми прямо на ухо, невыносимо близко. А потом, притянув к себе, жёстко, крепко целует, сумев воспользоваться эффектом неожиданности и сразу же протолкнуть свой язык в рот без малейшего сопротивления. Дёргается голубоглазый, дёргается тот, что управляет проклятиями. Но секунда – это то, что нужно, чтобы по телу пацана прошла волна дрожи. Чтобы синие глаза, изумлённо распахнутые, подёрнулись мутной дымкой. Чтобы он, выдохнув через нос, сам прижался, подался ближе. А потом вцепился своими длинными пальцами в розовые волосы и, дёрнув на себя, жадно, безоговорочно ответил. Оказывается, это вкусно – целовать Фушигуро Мегуми. Это упоительно, горячо, и по венам течёт пьяное… возбуждение. То, о чём Сукуна уже стал забывать, если речь шла не о бое или резне, вдруг прошибает так, что из груди вырывается рык. Услышав его, пацан застывает на миг. А потом, опомнившись, отстраняется, снова хмурится. И снова в его взгляде настороженность и недоверие. Во взгляде голубоглазого сэнсэя, стоящего прямо у Фушигуро за спиной, такое выражение, будто мысленно он уже прямо сейчас отрывает Сукуне конечности, медленно и с особой жестокостью. Это забавно. И внутри чешется, зудит нестерпимое желание проверить, как далеко это может зайти. Сколько этот пацан, Мегуми, позволит сделать с собой на глазах у других? Он же хочет, это видно. Он от одного поцелуя поплыл, а Сукуна ведь даже почти не старался. Сколько этот беловолосый сэнсэй вытерпит, если Сукуна не остановится просто на поцелуях? А если… Сукуна чувствует, как внутри вспыхивает пламя, мигом охватывая каждую клеточку, каждый нерв. Нет, это слишком. Слишком сильно, слишком сладко, и он не может не представлять. Что было бы, если бы он, на глазах обоих сэнсэев, взял Мегуми силой. Вывернул ему руки, вцепился стальной хваткой в волосы. Поставил на колени, нагнул вперёд, притянул к себе. Резко, грубо, сильно вошёл, заставив остальных смотреть. Как кричал бы этот пацан на его члене? Рыдал бы от унижения или молча терпел, кусая губы? Просил остановиться, или ни слова не проронил бы до самого конца? И сколько ненависти, сколько восхитительной бессильной злобы было бы в глазах его сэнсэев, если бы Сукуна сейчас… – Думаю, нам пора, – длинноволосый, с лисьей улыбочкой, ненавязчиво, будто невзначай, оттесняет Мегуми от Сукуны и встаёт между ними. Пацан оказывается под конвоем: спереди один учитель, сзади второй, а по бокам эта женщина-целитель и потрёпанный блондин. Охрана такая себе, тем более при том, кого Сукуна уже твёрдо решил сделать своим. Но сражаться сейчас бесполезно и неинтересно. Всё самое сладкое нужно оставить на десерт. – Начнём, – бросает Король Проклятий вулкану, взглядом приглашая на бой . А потом просто уходит прочь, ни секунды не сомневаясь, что тот за ним последует. – Что это у тебя? Сугуру не может удержаться от вопроса – он уже несколько минут смотрит, как Сатору задумчиво катает по столу перетянутый свежими запечатывающими лентами куб. Туда-сюда, туда-сюда. – А, это?.. – Сатору щёлкает куб указательным пальцем, и тот, глухо стуча, несколько раз перекатывается с грани на грань. – Это – Тюремное Царство, сувенир из Сибуя. Говорят, с его помощью можно на вечность запечатать кого угодно. Сугуру на миг теряет дар речи, а потом, фыркнув, тихо смеётся. Ну, конечно. Это же Годжо Сатору. Какое, к чёрту, Царство? – Надо было, чтобы я задержался около него на какое-то время, или что-то типа того, – продолжает Сатору, не прекращая своего занятия. – В общем, там есть условия, надо будет потом почитать. Они использовали Ягу, прикинь? Его труп, точнее. У Сугуру схема в голове складывается в одно мгновение. Потому что он точно знает, что лишь один маг способен провернуть такое, и это… – Кендзяку что, жив? Кать-кать-кать – Уже нет. Сатору, наконец, останавливает куб и теперь просто на него смотрит, подперев рукой голову. В голубых глазах растекается океан, беспокойно гуляют по поверхности гребни волн. – Сугуру-у… – Сатору тянет это капризно, обиженно, как ребёнок, – давай запечатаем Сукуну, а? И, пока Сугуру ещё ничего не успевает ответить, добавляет: – Вдвоём мы справимся без проблем. А остальные пальцы спрячем так, что никто никогда не найдёт. О, Сугуру есть, что сказать по этому поводу. Много-много слов и пространных предложений разной степени язвительности вертятся у него на языке, но говорит он лишь одно, весьма сдержанно: – И с чего вдруг такие мысли? А Сатору, вздохнув и ковырнув ногтем защитную цепь заклинаний на кубе, отвечает: – Я не хочу, чтобы малыш Мегуми был с ним. “Малышу Мегуми восемнадцать” – не говорит Сугуру. “А есть хоть кто-то, кто тебя в этом плане устроит?”, – не говорит Сугуру. “Если мы будем запечатывать каждого парня, с которым Мегуми захочет встречаться…” – не говорит Сугуру, потому что это ещё хуже. Никаких “парня”, “встречаться”, “долго-счастливо” и подобного. Сатору его проклянёт, если он хоть одно из этих слов сейчас произнесёт. Хотя, конечно, Мегуми с Сукуной не встречаются. Они всего-навсего целовались так, что, не вмешайся Сугуру, одними поцелуями там бы дело точно не ограничилось. Рёмен смотрит на Мегуми так, будто хочет сожрать. Обглодать до последней кости, чтобы больше не досталось никому. – Сатору, – мягко произносит он, – тебе не кажется, что это немного слишком? – Что именно? – То, что ты пытаешься сделать выбор за Мегуми. – Я как будто один смотрел этот бой Сукуны с Махорагой, – недовольно фыркает Сатору. – А это он ещё сражался не в полную силу. Сукуну в своё время собирались казнить. А мы будем спокойно смотреть, как он лезет к Мегуми? “Нет, – хочется сказать Сугуру, –смотреть мы будем беспокойно. Но всё равно только смотреть, не мешать. До тех пор, пока это то, чего Мегуми хочет” – Ты слишком сильно любишь всё контролировать, – мягко произносит Сугуру. – Я понимаю – ты привык, что всё непременно идёт так, как ты хочешь, но... Вообще-то слова подобраны аккуратно. Настолько, насколько в данной ситуации вообще возможно. Эту тему они никогда не поднимали просто потому, что Сугуру не видел смысла. Ему было глубоко плевать, когда Сатору контролировал и подавлял других. Когда дело касалось его лично, то Сугуру, в основном, терпел, но иногда очень мягко, так, как лишь он умеет, отвлекал Сатору и сбивал его с мысли, не давая творить всё, что тому вздумается. Так бы и было, но… но сейчас Сатору пытается влезть туда, куда не следует. Сугуру не позволит ему так бесцеремонно вторгаться в личную жизнь Мегуми, и, чёрт возьми, запечатывать того мага, который проявил к Фушигуро интерес. Но, несмотря на всю осторожность, Сатору всё равно уязвлён. Да так, что, вскинувшись резко, будто кобра, шипит: – Я – всех контролирую? Привык, что всё так, как я хочу?! Ты издеваешься?! В голубых глазах ярость, Сугуру точно видит. И мысленно вздыхает, потому что просто точно не будет. Сатору взвинчен после Сибуя, да и они все, впрочем. Там полегло немеряно народа, и кровь пропитала землю ливнем. Там едва не погиб Нанами, лишь чудом удалось спасти Мегуми. Кусакабе ранен, близняшки в истерике, потому что обе впервые увидели столько трупов разом. Инумаки едва не лишился руки, а жертв среди обычных людей и вовсе не сосчитать. И, как вишенка на торте – Сукуна. Маг, который старше Мегуми лет на девятьсот и который всё равно лапает и лезет к пацану с поцелуями. Так что – да, они все на взводе. И Сатору смотрит на него тем взглядом, который Сугуру отлично знает. Есть у его парня такое состояние, когда он не думает. Когда ему плевать на любые последствия, когда остановить его не может абсолютно никто. – Если бы всё было так, как я хочу, ты бы никогда не ходил на задания без меня, – начинает Сатору. – Я не позволил бы близняшкам, особенно Нанако, приблизиться к тебе ни на шаг. Я бы запретил тебе говорить со всеми этими твоими женщинами и мужчинами. Которые вьются вокруг тебя, как трутни у королевы! Жужжат, тянут свои лапки, а ты их поощряешь. Вечно вежливый, вечно улыбающийся. Как будто тебе нравится каждый из них, как будто с каждым ты готов! Сатору тяжело дышит, сглатывает слюну, делает вдох. Но лишь для того, чтобы продолжить. – Я нацепил бы на тебя ошейник, Сугуру. Помнишь, тот, который мы видели, когда изучали, как контролировать проклятую энергию Цумики? Я бы надел его на тебя и никогда не снял. Заставил бы носить так, чтобы каждый видел. Чтобы каждый знал, кому ты принадлежишь, и чтобы ты никогда не посмел… – Сатору!.. – Сугуру выдыхает это сдавленно, хрипло. Закрывает лицо руками, но всё равно видно, что оно у него вишнёвого цвета. – Остановись, пожалуйста. Дай мне минутку. Его реакция – совсем не то, на что рассчитывал Годжо. Который стоит совершенно растерянный, утративший весь боевой запал. – Ты чего?.. – осторожно спрашивает он. А Сугуру, убрав от раскрасневшегося лица ладони, смотрит на Сатору долго, пристально. Пока не убеждается, что да, тот не понимает. Даже сейчас, сказав всё это, всё равно ничего не понимает и не замечает. – Знаешь, – медленно говорит Сугуру, – я всегда думал, услышу ли хоть когда-нибудь от тебя хоть что-то подобное. И вот. Всего лишь понадобилось, чтобы Сибуя утонула в крови, появился с десяток проклятий особого уровня одновременно, а худший маг в истории на твоих глазах поцеловал Мегуми. Меньшее пробить твою броню, видимо, не способно. Сатору издаёт короткий невнятный звук, полный возмущения. Но прежде, чем он начнёт ссору по второму кругу, Сугуру мягко усмехается и произносит: – Скажи мне, пожалуйста, сколько раз я говорил, что люблю тебя? Потому что если не сказать прямо, Годжо никогда не поймёт. – Ну, не знаю. Сто? Тысячу? Я, думаешь, считаю? – Хорошо. А сколько раз ты говорил мне это? Сатору застывает, небесно-голубые глаза распахиваются в изумлении. Да что там, он даже раскрывает рот. Так и стоит, крайне нелепый на вид, похожий не на сильнейшего мага современности, а на растерянного ребёнка. Который, отказываясь принять реальность, выдыхает: – Да нет!.. Я же… Ну, в смысле… На этот раз краснеет уже он. Явно больше не злится, и уж точно не думает о запечатывании Сукуны. И без него проблем хватает. – Я говорил, по-любому, – заявляет Сатору и тут же отводит взгляд. – И вот прямо сейчас скажу… Повисает неловкая пауза. – Не надо, – качает головой Сугуру. – Это не так делается. Потом. Он подходит к Сатору, но пока не торопится касаться. Коснётся сейчас – всё закончится сексом. Обычный финал их ссор и примирений. Но только не так, не на этот раз. – Послушай, – тихо говорит он, – я ведь убивал ради тебя. Много раз ради тебя рисковал жизнью. Я был рядом, что бы ни случилось. Ты – мой первый, и я никогда не изменял. Даже не думал об этом, хоть тебе и кажется обратное. И после всего этого ты сомневаешься, что я – твой? – Эй! Я не сомневаюсь! – Сатору вскидывает голову, бросает на него полный возмущения взгляд. А потом добавляет, уже тише: – Ну, почти… – Тебе нужны какие-то гарантии, я понимаю, – Сугуру даже не пытается скрыть мягкую усмешку. – И раз уж мои поступки и слова не могут тебя убедить, то остаётся, видимо, последний способ. Сатору смотрит на него явно заинтересовано, хоть и немного растерянно. Он сам не знает, что может его окончательно убедить, но, если подумать, вариантов не так уж много. Особенно учитывая, что почти все из них за эти годы они уже перебрали. – Давай обменяемся кольцами, – тихо говорит Сугуру. – А на их обратной стороне напишем наши клятвы. Сатору словно зависает после этой фразы. Бесконечно крутится значок загрузки, раз за разом выдавая ошибку. Сатору нервно облизывает губы, избегает смотреть в глаза. И потому Сугуру, не дождавшись реакции, продолжает: – Мы принесём клятвы. Не стандартные, а такие, какие будут лишь для нас. Официально заявим о наших отношениях. – Закажем рекламу на здании Сибуя 109? – нервно усмехается Сатору, а его белая бархатная кожа не в силах скрыть розовый румянец. – Для начала переедем в одну комнату, – спокойно, разумно отвечает Сугуру. – Перестанем скрываться от учеников. Будем вместе выходить к завтраку и вместе уходить спать. В общем, всё предельно просто и обыденно. Ничего экстремального, вроде секса в общей столовой, не планируется. По крайней мере, я вижу это как-то так… А ты? Сатору всё ещё молчит, и, вообще-то, это больно. Учитывая всё, что было между ними, это иррационально и невозможно, но Сугуру уже ни в чём не уверен. Может ли быть так, что Сатору… не хочет? Что ему это, на самом деле, не нужно. Одно дело секс, совместное изгнание проклятий, и совсем другое вот так отдать себя. Не взять Сугуру, сделав своим, нет. А пойти на полноценный обмен. – Сатору?.. – Так, а теперь ты дай мне минутку, пожалуйста, – невнятно бормочет тот. А потом, вздохнув, прячет лицо у Сугуру на плече, что с их разницей в росте выглядит комично. – Это глупо, да? После всего, что между нами было, ты предложил вот это, а я не знаю, что сказать. Я даже не могу понять, что чувствую. – Это значит “нет”?.. Произнести это было почти невозможно. Как добровольно в пропасть прыгнуть. И Сугуру не драматизирует, отнюдь. Это Сатору может по десять раз на дню впадать в депрессию и жаловаться на тленность бытия. А потом, забежав в любимую кондитерскую и схомячив там парочку эклеров, рассуждать о том, как же прекрасна жизнь. Но Сугуру – нет. Он тихая гавань, с трёх сторон которой скалы. Его покой потревожить практически нереально, но зато то, что попадает в цель, разбивает вдребезги. И одно слово Сатору сейчас значит всё. Одно слово – и Сугуру никогда уже не соберёт себя из осколков. – Нет, – тихо говорит Сатору. – Это не значит “нет”. Я… согласен. Давай сделаем это. Только в этот момент Сугуру понимает, что всё это время не дышал. – У тебя… – Сугуру хрипит и неловко откашливается, пытаясь привести голос в порядок, – у тебя есть какие-то пожелания? Как это должно быть? – В Париже, не вершине Эйфелевой башни. И тебе придётся купить себе, хоть раз в жизни, приличный европейский костюм. Что-нибудь от “Бриони”, я думаю, вполне подойдёт. И пока Сугуру пытается переварить информацию и совершенно серьёзно прикидывает, на кого они оставят Токио на те несколько дней, которые понадобятся для поездки в Париж, Сатору, не выдержав, всё-таки фыркает и смеётся. Искренне, звонко, пленительного. Он коротко целует Сугуру в губы, насмешливо смотрит из-под пушистых ресниц. – Эй, ты поверил? – в голосе Годжо веселье разливается серебряными колокольчиками. – Хватит думать о Париже, я же пошутил! Пойдём лучше за кольцом. Мне его носить всю жизнь, надо выбрать что-нибудь достойное. В этот момент Сугуру в очередной раз вспоминает, почему без ума от Сатору. Потому что только он так может. “Всю жизнь”. Да, вот так просто. – Постой! – Годжо, который, на волне энтузиазма, уже почти выволок Сугуру из комнаты, вдруг решает вернуться. Он тянет руку к столу, ловко подбрасывает и ловит Тюремное Царство. – С собой возьмём. – В хранилище? – Да нет! Говорю же – с собой. Свидетелем будет. Ах да! Вот об этом Сугуру тоже порой забывает... – Ну вот же, смотри! – не унимается Сатору, и, поддев ногтем, демонстрирует серую поверхность проклятого предмета – У него есть глазки! …о том, что Сатору творит всё, что вздумается, а полёт его фантазии не ограничен. Иногда даже Сугуру, привыкший уже ко всякому, теряет дар речи. И вот сейчас как раз один из таких случаев. – Знаешь… – осторожно говорит он, глядя на то, как Сатору тычет пальцем в закрытый глаз на кубе, задумчиво покусывая нижнюю губу и с искренним интересом наблюдая, как по серой поверхности расходятся волны возмущения. – Давай лучше возьмём с собой Нанами. Годжо заинтересован. Настолько, что даже перестаёт издеваться над кубом. – И Сёко? – спрашивает он задумчиво. – Конечно, – терпеливо, максимально сохраняя спокойствие, откликается Гето. – И Сёко тоже. А Царство поставь, пожалуйста, на место. Мы же не хотим, чтобы свидетели наших клятв оказались запечатаны на вечность. – Зануда! – фыркает Сатору, но куб всё-таки ставит обратно на стол. Сугуру не забывает убедиться, что печать, по итогу, остаётся на месте. И пока, судя по звукам, Сатору пытается проникнуть к давно спящему Нанами, он, на всякий случай, ставит на комнату самую мощную из своего арсенала защиту.