На голову выше остальных | Класс Превосходства х Повар-боец Сома

Шла вторая неделя марта, и наш второй год обучения наконец приближался к своей кульминации. Как и в прошлом году, а возможно даже в большей степени, этот период был наполнен незабываемыми моментами. Были они хорошими или плохими — зависело исключительно от способности каждого ученика преодолеть очередное испытание. Итоговый специальный экзамен стоял особняком, обладая весом, который выделял его среди всех остальных. Сегодня Чабашира-сенсей стояла перед нами, разъясняя детали этого последнего барьера, который должен был подвести черту под нашим учебным годом. Во время объяснения экран, на котором отображались подробности экзамена, внезапно погас. Когда изображение растворилось в темноте, Чабашира-сенсей заговорила: — Это все, что я могу вам сообщить. По классу пронесся ропот недоумения. Ученики уже готовы были выразить протест против столь резкого обрыва информации, но прежде чем они успели это сделать, в комнате эхом отозвалось внезапное объявление. — Аянокоджи Киётака из класса 2-B, пожалуйста, пройдите в кабинет председателя. В тот момент, когда объявление затихло, все звуки в классе прекратились. Тяжелая тишина окутала кабинет, и я почувствовал на себе взгляды всех присутствующих. Взор Хорикиты замер на мне, в ее выражении лица читалось явное любопытство. Мацушита тоже наблюдала с живым интересом, хотя в ее глазах сквозила тень настороженности. Даже Чабашира-сенсей, обычно невозмутимая, на мгновение выглядела удивленной — а это значило, что ее не предупредили заранее. Я молча переваривал услышанное. Председатель вызывает меня напрямую? Такое случалось, но это точно не было обычным делом. Странное чувство дежавю закралось мне в голову, но я быстро его отогнал. Тот человек не пришел бы так рано, ведь родительские собрания запланированы на следующую неделю. У него не было причин быть здесь сейчас. Отбросив лишние мысли, я поднялся со своего места. Тяжесть чужих взглядов преследовала меня до самого выхода. Прямо перед тем, как я дошел до двери, Ике, который никогда не упускал случая посплетничать, выкрикнул: — Блин, чувак, что ты такого натворил, что тебя вызывают к самому председателю? Я лишь пожал плечами, не давая ответа. Любые попытки объясниться были бессмысленны. Вместо этого я продолжил путь по коридору. Дойдя до кабинета председателя, я постучал. Почти сразу раздался голос, который я не мог ни с чем перепутать. — Войди. Я открыл дверь и переступил порог. На диване, сохраняя привычное хладнокровие, сидел тот человек — мой отец. Его холодные, расчетливые глаза впились в меня в ту же секунду, как я вошел. Я встретил его взгляд ровно. — Почему ты здесь? Не мог подождать до следующей недели? Он не стал тратить время на любезности. — Киётака. — Что тебе нужно? — спросил я тоном, лишенным эмоций. Не было нужды затягивать этот разговор дольше необходимого. Без колебаний он перешел к делу. — Я подготовил все документы для твоего отчисления. Со Сакаянаги я уже переговорил. Осталось только твое согласие. Услышав это, я просто уставился на него. Мое лицо оставалось непроницаемым, но внутренне я впервые задался вопросом о его интеллектуальных способностях. — Разве в прошлом году у нас не было точно такого же разговора? Он проигнорировал мое замечание. Вместо этого он встал, всем своим видом излучая властность, и пустился в монолог. — Киётака, понимаешь ли ты искусство кулинарии? — ... Что? — Кулинария — это гораздо больше, чем просто средство утоления голода. Это инструмент. И весьма могущественный. — Величайшие повара мира обладают влиянием благодаря своей кухне. Одно блюдо, приготовленное с мастерством и намерением, способно менять судьбы людей. Оно может вызывать эмоции, менять точку зрения и внушать уважение. Его голос звучал с убежденностью человека, потратившего годы на изучение вопроса, хотя я точно знал, что это не так. — Еда — это не просто пропитание. Это язык. Оружие. Форма контроля. Он сделал шаг ближе. — Из-за еды страны выигрывали и проигрывали войны. Трапеза может объединить людей или разделить их. Один-единственный кусочек, приготовленный с абсолютной точностью, способен изменить само состояние человеческого разума. Я слышал от него много разного, но он впервые говорил с таким пылом о чем-то столь обыденном, как готовка. Неужели этот человек окончательно сошел с ума? Никакой жизненный опыт не готовил меня к подобной беседе. Затем он произнес нечто настолько абсурдное, что я на мгновение усомнился в собственном слухе. — Знаешь ли ты, что если блюдо достигает уровня гениальности, непостижимого для разума, то один лишь его вкус может заставить человека лишиться одежды? — ... Я моргнул, осознавая его слова. Моя бровь слегка дернулась. Все ясно. Он спятил. Никогда в жизни я не ожидал услышать столь несусветную чушь именно от своего отца. Тем не менее он продолжал, совершенно не смущаясь абсурдности собственных заявлений. — Вот каким влиянием обладает истинное кулинарное мастерство. Это не только искусство, но и политическая сила. Шеф-повар, способный создавать такие блюда, обладает большей властью, чем большинство мировых лидеров. Именно поэтому... Он полностью повернулся ко мне. — Киётака, я хочу, чтобы ты забрал документы из этой школы и поступил в кулинарную академию Тооцуки. Я медленно выдохнул. — Тооцуки? — Это учебное заведение стоит на одном уровне с этой школой, а может, и выше нее. Испытательный полигон для лучших кулинарных умов мира. Обучение там — самое жесткое и суровое, известное не только в стране, но и за ее пределами. Это идеальная среда для тебя. Я обдумал его слова, после чего задал самый очевидный вопрос. — Если кулинария — такой мощный инструмент, почему ее не было в программе Белой Комнаты? Впервые в жизни я увидел, как он заколебался. Это длилось не дольше секунды, но это было. — ...Это был просчет, — признал он. — Мое упущение. Я недооценил важность кулинарии, не сумев предвидеть ее истинный потенциал. Но что сделано, то сделано. Он быстро закрыл тему, продолжая так, словно этой секунды замешательства и не было. — И еще кое-что. Ты не пойдешь на третий год обучения. Я слегка прищурился. — Что ты имеешь в виду? — Ты начнешь с первого курса. — ... — Ты все правильно услышал. Все уже устроено. Через две недели ты сдашь вступительный экзамен и начнешь свой первый год старшей школы в Тооцуки. Какое-то время я молчал. А затем он сбросил последнюю бомбу. — Твоя дата рождения была изменена. Тебе больше не семнадцать. Отныне считается, что ты родился в две тысячи первом году. Я тупо уставился на него. — ...Значит, мне снова пятнадцать. — Совершенно верно. Между нами повисла долгая тишина. Впервые за долгое время я обнаружил, что мне нечего сказать. Я задумался. Если бы отец просто приказал мне перевестись и продолжить обучение на третьем курсе в Тооцуки, я бы даже не стал рассматривать этот вариант. У меня не было намерения бросать свой эксперимент здесь, как и не было желания отказываться от возможности увидеть его финал. Однако начать все заново, с первого года... это меняло дело. Три года в совершенно новой среде. Я никогда не уделял готовке особого внимания, воспринимая ее лишь как базовую функцию — поддержание жизнедеятельности. Но здесь было нечто иное. Только с тех пор, как я попал в эту школу, мое отношение немного изменилось, но не сильно. Безвкусная, монотонная еда, к которой я привык в стерильных застенках Белой Комнаты, не шла ни в какое сравнение с тем разнообразием и богатством вкусов, с которыми я столкнулся здесь. Даже в готовке Хорикиты, которую она иногда устраивала, был свой шарм. Впервые за долгое время передо мной стояло нечто неизведанное. Вызов, который не имел отношения к стратегии или манипуляциям. Что-то новое, что стоило изучить. Я издал отчетливый вздох, принимая решение. — Покажи мне подтверждение моей заявки в Тооцуки. На обычно бесстрастном лице отца появилась слабая ухмылка. — Хорошо. Ты не наивен. По крайней мере, эта школа не изменила тебя в этом плане. Он залез в свой портфель и протянул мне стопку бумаг. Я методично пролистал их. Все было в порядке — поддельные личные записи с моей новой датой рождения, бланки заявлений с официальной печатью Тооцуки и подтверждение даты вступительного экзамена. Подлинность не вызывала сомнений. — Если хочешь дополнительных гарантий, — добавил он, — можешь сам позвонить в академию и проверить дату экзамена. — В этом нет необходимости. Вместо этого я взял документ, лежавший рядом — заявление об отчислении по собственному желанию. Все уже было заполнено. Мое имя, мой студенческий ID и подписи всех необходимых официальных лиц. Не хватало только моей собственной подписи. Я не колебался. Я подписал. На этом мое время в Старшей школе Кодо Икусэй подошло к концу. — Прекрасно. — Удовлетворение отца было очевидным; он набрал сообщение в телефоне и отправил его. Спустя мгновение в дверь постучали. Вошел председатель Сакаянаги. Поначалу выражение его лица было трудно прочесть. Но когда его взгляд упал на подписанные бумаги об отчислении, он тихо вздохнул. — Похоже, ты принял решение. Я ответил простым кивком. Он изучал меня какое-то время, прежде чем слегка улыбнуться. — Арису будет расстроена твоим уходом, но я надеюсь, что время, проведенное здесь, было для тебя значимым. — Так и было, — ответил я. — Спасибо за все. Его улыбка стала чуть шире, прежде чем он повернулся к моему отцу. — Аянокоджи-сенсей, похоже, вы достигли своей цели. — Именно так. — Отец не терял времени даром. — Но у меня нет лишнего времени на пустые разговоры. Киётака. — Он снова посмотрел на меня. — У тебя есть пятнадцать минут. Я буду ждать у школьных ворот. С этими словами он вышел, оставив нас с председателем вдвоем. Сакаянаги подошел к своему столу, сохраняя спокойное, но понимающее выражение лица. — Не буду тебя больше задерживать — тебе стоит использовать это время, чтобы попрощаться. — Его голос был теплым, хотя он и не ожидал от меня эмоционального прощания. — Было приятно видеть тебя в нашей школе, Киётака. Я кивнул ему, но перед уходом задал последний вопрос. — Я ценю это, председатель, но мне нужно одно уточнение. — Я встретил его взгляд. — Школьные правила четко гласят, что ученик, который был исключен или отчислился по собственному желанию, теряет статус члена студенческого совета. Однако в тексте также указано, что эта потеря статуса — и соответствующие ограничения — вступают в полную силу только в конце того дня, когда отчисление было завершено. Это означает, что до официального завершения дня ученик технически сохраняет свои привилегии — включая доступ к личным баллам. Если отчисление происходит в начале дня, появляется окно возможностей, когда ученик все еще может использовать свои баллы, несмотря на то, что к ночи он будет удален из системы. На краткий миг лицо председателя дрогнуло. Тень осознания промелькнула в его глазах, прежде чем он издал тихий смешок. — Да... похоже, ты прав. — В его тоне слышалось ироничное восхищение. — Это правило изначально предназначалось для того, чтобы дать исключенным ученикам время собрать вещи и попрощаться. Но ты нашел свою собственную интерпретацию. Он достал копию документа об отчислении и протянул ее мне, оставив оригинал для школьного архива. — Не стану спрашивать, что ты намерен делать с этим знанием, — сказал он, продолжая улыбаться. — Удачи, Киётака. 𓌉◯𓇋 Я шел по тихим коридорам. Тяжесть принятого решения давила на плечи, но не замедляла шага. Лист об отчислении лежал в моей правой руке. Когда я дошел до своего теперь уже бывшего класса и толкнул дверь, я столкнулся с атмосферой, которая была... странной. Тишина. Тишина, которая казалась неестественной. Обычно эта комната была наполнена гомоном: ученики толпились вокруг Хорикиты, обсуждая специальный экзамен, или Ике громко высказывал свое очередное мнение. Но ничего этого не было. Казалось, они ждали. Ждали меня. В ту секунду, когда я вошел, все взгляды устремились на меня. Воздух был пропитан ожиданием. Ике, всегда первым озвучивавший свои мысли, заговорил: — Ну, зачем тебя вызывал председатель? Прежде чем я успел что-либо сказать, вмешалась Хориката. — Ике-кун, это его личное дело. Мы не имеем права лезть не в свои дела. Хотя ее тон был твердым, я чувствовал скрытое в нем любопытство. Даже она хотела знать. Я проигнорировал шепотки и вопросительные взгляды и молча направился к своей парте. Но садиться не стал. Вместо этого я залез в сумку и вытащил карту — свой студенческий ID, ту самую карту, которая давала мне доступ в общежитие. Среди учеников распространилось тихое недоумение, когда я перекинул сумку через плечо и повернулся к Каруизаве. Я подошел к ней и, прежде чем она успела задать вопрос, протянул ей карту. — Каруизава. При звуке ее фамилии, слетевшей с моих губ, самые проницательные ученики — Хорикита, Мацушита, Кушида и Хирата — заметно напряглись. Они мгновенно уловили перемену. Я никогда не называл ее так. Каруизава, чьи глаза были полны нерешительности, медленно потянулась к карте. — Ч-что это значит, Киётака? — Я ухожу из школы. Это единственное предложение пустило волну по всему классу. Давление в воздухе усилилось. В комнате стало не просто тихо — стало тяжело дышать. Те, кто был потрясен сильнее всего, были теми, кто понимал суть вещей: Каруизава, Хирата, Хорикита, Судо, Мацушита, Кушида и Чабашира. Они не просто удивились. Они были выбиты из колеи. Даже Коэнджи, обычно равнодушный к чужим делам, вскинул бровь в искреннем удивлении. Хасебе, Акито и Юкимура — моя старая группа друзей, которые отдалились от меня — застыли на своих местах, их разум отказывался осознавать услышанное. Тяжесть моего заявления осела не сразу. Казалось, их мозг просто отказывался принимать реальность. Я отвернулся от Каруизавы и размеренным шагом направился к подиуму, где стояла Чабашира-сенсей. Она не говорила. Она даже не шевелилась. Когда я поднял правую руку, показывая ей заявление об отчислении, я уловил тот самый момент, когда ее самообладание рухнуло. Ее лицо, и без того бледное, окончательно потеряло краски. Ее руки, опущенные вдоль тела, слегка дрожали. Губы приоткрылись, но ни единого звука не сорвалось с них. Она была в шоке. Раздавлена. В отчаянии. Она знала — знала в точности, что это означает. И именно из-за ее реакции остальной класс наконец понял, что я не шучу. Я не вел какую-то психологическую игру. Я не разыгрывал их. Я не испытывал их на прочность. Я не совершал маневр, чтобы манипулировать ситуацией. Я уходил. Будущее, в котором я когда-то присутствовал, больше не существовало. — Аянокоджи-кун, подожди, пожалуйста! — Голос Хорикиты прорезал тишину, ее мольба была полна отчаяния. Было ясно, чего она хочет — убедить меня остаться, отменить решение, пока не стало слишком поздно. Каруизава же оставалась неподвижной, пусто глядя на студенческий ID в своих дрожащих руках. Затем Маэзоно наконец обрела дар речи, и на смену первоначальному шоку пришло раздражение. — Т-ты не можешь так поступить! Не тогда, когда мы так близки к классу А! Разве это не эгоистично?! — выкрикнула она, ее слова были пропитаны гневом и безнадегой. — Мы так усердно работали, чтобы попасть сюда, а теперь ты просто все это бросаешь?! Прежде чем я успел ответить, Хорикита и Хирата обернулись к ней, и их взгляды были достаточно острыми, чтобы резать плоть. Хирата, обычно мягкий и дипломатичный, подал голос. — Довольно, Маэдзоно. Мы не знаем его причин, но спроси себя: что лично ты сделала для того, чтобы мы зашли так далеко? По сравнению со всем вкладом Киётаки, можешь ли ты честно заявить, что проделала хотя бы крупицу этой работы? Его голос звучал непривычно резко. Прежде чем Маэдзоно успела огрызнуться, я вмешался. — Хватит, Йосуке. Спасибо, — я прервал их перепалку. В классе снова воцарилась тишина, все взгляды были прикованы ко мне. Я повернулся к Чабашире, которая все еще не оправилась от шока. Она застыла на месте, ее привычное хладнокровие было окончательно разрушено. — Чабашира-сенсей. Она слегка вздрогнула, возвращаясь к реальности. — А? Ее глаза встретились с моими, в них все еще читалось недоверие. — Сколько личных баллов требуется, чтобы компенсировать потерю классных очков из-за моего отчисления? На мгновение в ее глазах вспыхнул огонек надежды. Но он так же быстро угас, сменившись обреченностью. Ее голос был едва громче шепота, когда она ответила: — Четыре миллиона личных баллов. Я кивнул. Без колебаний я достал телефон, ввел нужные команды и нажал кнопку отправки. Одиночный звуковой сигнал эхом раздался в притихшем кабинете. — Перевод завершен. Среди учеников послышались вздохи. — Что?! — Он только что?.. — Четыре миллиона баллов?! Откуда у Аянокоджи столько очков?! Ропот неверия распространялся со скоростью лесного пожара, особенно среди тех, кто не догадывался о масштабах моего влияния. Чабашира-сенсей смотрела на меня с непередаваемой смесью благодарности и потрясения. — Т-ты... Аянокоджи-кун... Но я еще не закончил. Я снова быстро пробежался по интерфейсу телефона. На этот раз прозвучало четыре последовательных сигнала, оповещающих о новых транзакциях. Мгновение спустя на телефоне Хорикиты раздалось уведомление. Ее глаза расширились, когда она посмотрела на экран; до нее начало доходить. — Что это? Зачем? — пробормотала Хорикита, едва слышно поднимая на меня взгляд. — Считай это прощальным подарком, — буднично ответил я. Но неуверенность не исчезла с ее лица. Хорикита крепче сжала телефон, ее костяшки пальцев слегка побелели. Она всматривалась в экран, словно надеясь найти там другой ответ — тот, который придал бы смысл этой ситуации. Ее губы приоткрылись, в выражении лица сквозило сомнение. Она не была убеждена. — Ты более чем способна справиться с тем, что будет дальше, — сказал я. Она снова перевела взгляд на меня. Ее обычно проницательные глаза затуманились чем-то неопределенным. Возможно, сомнением. Или разочарованием от того, что все это вообще происходит. — Ты... — начала она, но оборвала себя. — Я не хочу, чтобы все заканчивалось вот так... Она была не единственной, кто пытался осознать случившееся. Каруизава так и не сдвинулась с места, вцепившись в мою студенческую карту так, словно та могла как-то изменить реальность. Ее широко раскрытые глаза метались между мной и карточкой; в них боролись замешательство, гнев, печаль и неверие. — Подожди, Киётака... — наконец заговорила она тише обычного. — Ты ведь серьезно, да? Я кивнул. — Я бы не стал шутить такими вещами. Это подтверждение ударило по ней сильнее всего. — Тогда почему ты мне не сказал? — Ее голос слегка дрогнул. — Почему сейчас? Почему вот так? Справедливый вопрос. Тот, на который я не собирался отвечать полностью. — В этом не было необходимости, — просто ответил я. Короткий горький смешок сорвался с ее губ, хотя в нем не было ни капли веселья. — Не было необходимости, значит... Прежде чем она успела продолжить, вмешался другой голос. — Ты убегаешь. Эти слова произнес неожиданный человек — Мацушита. Она не была эмоциональной, как Каруизава, или раздосадованной, как Хорикита. Напротив, ее лицо было спокойным, но слова разили наповал. — Ты не из тех, кто просто уходит без причины, — отрезала она, в упор глядя на меня. — Ты не действуешь без расчета. Так скажи мне: почему сейчас? Что изменилось? В классе воцарилась напряженная тишина. Хирата, который какое-то время молчал, наконец подал голос. — Мацушита, может быть, он просто... Но она оборвала его, качнув головой. — Нет, Хирата, это ненормально. Даже если бы он хотел уйти, даже если бы планировал это, он бы не сделал это так. Что-то заставило его. Что произошло в кабинете председателя? Ее анализ был верным. Но это уже не имело значения. — Это решение принадлежит мне одному, — твердо заявил я. Мацушита выдохнула, скрестив руки на груди. — Кто бы сомневался, что ты так скажешь. Я чувствовал тяжесть чужих взглядов — они ждали от меня хоть чего-то. Но слов больше не осталось. Я повернулся к двери. — На этом я откланяюсь, — мой тон не терпял возражений. — Удачи. Когда я взялся за дверную ручку, кто-то схватил меня за запястье. Каруизава. Она не смотрела на меня — голова была опущена, хватка крепкая, но рука дрожала. — Ты не можешь просто взять и уйти, — пробормотала она. — Только не после всего, что было. Я чувствовал исходящие от нее эмоции: гнев, обиду и что-то еще, что она не решалась озвучить. Часть меня ожидала, что она потребует объяснений. Причины. Настоящего ответа. Вместо этого она просто стояла, не отпуская. Прошло несколько секунд. Затем, медленно, ее пальцы разжались. Она отпустила. — Подожди! — внезапно выкрикнул Судо, его голос гремел громче прежнего. — Это неправильно. Ты не можешь так уйти! Они настойчивы, но это не вызывало у меня ни раздражения, ни неприязни. Он сделал шаг вперед. Привычная безрассудная энергия исчезла, сменившись чем-то более тяжелым. — Ты говоришь обо всем этом так, будто это обычная деловая сделка. А как же мы? А как же все то, через что мы прошли? — Его кулаки сжались. — Ты серьезно думаешь, что мы сможем просто жить дальше, как будто тебя здесь никогда не было? В комнате повисла редкая тишина. Впервые с момента моего объявления я увидел это на их лицах — те чувства, которые они не могли выразить словами. Этот класс изменился. Хотел я того или нет, но я стал его частью. Я сформировал их путь. Но решение было принято. Я тихо выдохнул, прежде чем наконец заговорить. — Ничто не длится вечно, Судо. Мои слова поставили точку. Мое время здесь вышло. Но стоило мне коснуться двери, как она распахнулась с громким стуком. В класс ворвался человек с длинными фиолетовыми волосами, слегка запыхавшийся. Рьюен. Как только он выровнял дыхание, его острый взгляд впился в меня. — Аянокоджи, какого черта это значит? Он поднял телефон, чтобы все видели экран. Там, ясно и неоспоримо, была видна транзакция на четыре миллиона личных баллов. Ровно та же сумма, которую я перевел Хориките и еще двум людям. И это видел не только он — видел весь класс. — Что?! — Еще четыре миллиона?! — Постойте... Почему он отправил их именно Рьюену?! Вокруг вспыхнул ропот шока и недоумения, но ни Рьюен, ни я не обратили на это внимания. Мы просто смотрели друг на друга. Затем, услышав звук приближающихся шагов еще двух человек, Рьюен внезапно сорвался с места. Без колебаний он бросился в атаку. Его кулак метнулся к моему лицу — стремительно и агрессивно. Однако я даже не вздрогнул. Без особых усилий я перехватил его удар, крепко зажав кулак в воздухе. По классу прокатился коллективный вздох. Мои одноклассники были в полном оцепенении. Рьюен прищурился, его хищная ухмылка слегка дрогнула, когда я заговорил спокойным и безразличным голосом. — Рьюен, мы оба знаем, чем это закончится. Давай не будем тратить время. Хотя я удерживал его кулак без всяких усилий, в моей хватке не было ни напряжения, ни борьбы. Но Рьюен не остановился. Либо он не слышал меня, либо ему было плевать. Быстрым движением он вскинул правую ногу для удара в ребра. Я отпустил его руку и мгновенно отступил, с легкостью уклонившись от атаки. В комнате по-прежнему стояла мертвая тишина. Я мельком увидел лица одноклассников — они были ошарашены. Они никогда не видели, как я дерусь. Судя по их виду, они не знали, ужасаться им или восхищаться. Рьюен продолжал. Без промедления он провел еще один удар ногой, за которым последовал выпад рукой. Я не собирался затягивать этот цирк. Когда он снова замахнулся ногой, я сместился ровно настолько, чтобы избежать удара. Инерция собственного выпада слегка сбила его с равновесия. Это был конец боя. Простым движением я нанес удар тыльной стороной ладони ему в бок. В тот же миг его тело среагировало инстинктивно. Колени подогнулись, он осел, схватившись за бок, а с его губ сорвался болезненный стон. — Проклятье... все еще монстр... — прохрипел он сквозь зубы. И в этот самый момент, прежде чем он успел прийти в себя, в класс вошли Ичиносе и Сакаянаги. Они были не одни. За ними последовали несколько ключевых учеников из их классов, сгорая от любопытства: почему их лидеры внезапно сорвались с мест, наплевав на штрафные баллы за прогул? Войдя, они сразу увидели Рьюена — стоящего на коленях передо мной, прижимающего руку к боку и искаженного от боли. На их лицах отразилось полное замешательство. — Что... здесь произошло? — пробормотал кто-то, нарушая оцепенение. Я почти не обратил на них внимания. Мой взор был прикован к Рьюену. — Рьюен, — ровно произнес я. — Я больше не ученик этой школы. Это значит, что я не понесу наказания за это — как и мой бывший класс. А вот ты — понесешь. Я позволил своим словам дойти до его сознания. — Не трать мой последний подарок впустую. Когда смысл сказанного дошел до присутствующих, я услышал шепот Ичиносе — ее голос был едва живым, как надломленный вздох. — ...Что ты сейчас сказал? Ее широко раскрытые, полные неверия глаза впились в меня. Слова с трудом срывались с ее губ. Рядом с ней Сакаянаги хранила молчание. Она не проронила ни слова, но то, как ее пальцы сжали набалдашник трости, и то, как ее лицо дрогнуло лишь на долю секунды, сказало больше, чем любые речи. Даже она этого не ожидала. Даже она была потрясена. Атмосфера в комнате была пропитана шоком. Здесь собрались все лидеры классов нашего года, и каждый из них переваривал увиденное. На мгновение воцарилось безмолвие. Я мягко выдохнул, нарушая его. — Хотя я предпочел бы уйти тихо, без лишнего шума... похоже, этот вариант больше не рассматривается. Прощайте. Их беспомощные и отчаянные взгляды не могли повернуть время вспять. Игнорируя их, я спокойно прошел сквозь застывшую толпу и в последний раз переступил порог класса. Там я заметил Хиёри. Она стояла в коридоре, ее привычное спокойствие выдавали слезы, скопившиеся в глазах. Было ясно: она все слышала. Я остановился перед ней и нежно погладил ее по голове. Она посмотрела на меня снизу вверх, ища ответы. — В первом курсе класса А учится студентка по имени Амасава Ичика, — сказал я ей. — Найди ее. Скажи, что это я тебя прислал. Поговори с ней о своей любви к книгам. Несмотря на ее характер, она станет отличным другом. Губы Хиёри приоткрылись, словно она хотела что-то сказать — остановить меня или спросить почему. Но я уже уходил. — Прощай. Когда я спускался по лестнице, сзади раздался голос — последний вопрос, который терзал умы многих. — Мы еще встретимся? Я не замедлил шаг. Не оборачиваясь, я ответил: — Кто знает?