Сен

— Не переживай, ты правильно поступил, — Муха гладил меня по голове, пока я сидел на кухне. Руки трясутся от злости, хотя, казалось бы, сил уже давно никаких нет. — Он тебе только мешал, — справедливо заметил Муха. — Теперь у тебя сколько угодно времени на то, чем ты хочешь заняться, и не надо никого развлекать. — Да, ты прав, — а что еще делать, если не согласиться? Все равно он прав. Но почему-то через пару недель это чувство все еще не давало мне покоя. Вот он, Муха, всегда со мной. Вот его руки с длинными пальцами и ногтями под корень, гладят мои ладони, пока я засыпаю. Вот он, Муха, ходит рядом, когда я выхожу прогуляться. Рядом и тогда, когда мельком меня замечает Дима. Не подходит. Видимо, уяснил. Но что-то щемит в его взгляде. Как будто лезет под кожу и растопыривается там вовсю. Как будто я виноват, что он меня обидел. Ублюдок. Муха отворачивает мою голову, мы идем дальше. Долгими зимними вечерами я лежу с ним, нам даже не надо разговаривать. Обычно я что-то перечитываю. Перечитать бы Расправина! Дима, козел, книжку не вернул, а рядом в школе все так же сидит. Ну хоть не болтает. Я с ним не здороваюсь и он тоже перестал. Так вот — зато Муха не читал раньше ничего из того, что я читаю. Читал вот ему 1983, книжку фанат Расправина написал, англичанин. Интересная. — А двоемыслие — это что? — спросил он. — Щас узнаешь, этого слова в русском языке нет, только в этой книжке, — объяснял я ему. Хотя, иногда, спрашивал слова и на русском. — Горелопободный? — Гориллоподобный, — сделал паузу я. — Ну, на гориллу похож, обезьяна такая. Один раз даже осадил без вопросов. — Уинстон на Диму похож. — Это еще чем? — Румяный, светлый, — хихикнул Муха. — невысокий. — А я тогда кто, если он невысокий? — Эта, как ее, — Муха напрягся. — Ну вон! — показал пальцем. — Тумбочка? — в шутку обиделся я. — Да, тумбочка, — заржал Муха. — Ничего, еще подрастешь. Когда я уставал читать, я прятался от ночи в его объятиях, позволяя себе уснуть. Ходил в школу исправно, делал домашку почти каждый день. Когда мама вернулась, она привезла мне новые кассеты — заслушивали их, Муха по привычке доставал их, хотел карандашом перемотать, а я напоминал ему, что центр сам перемотает — батарейки экономить незачем, работает от розетки. Мне с ним было очень хорошо. Казалось, комната без регулярных вторжений Димы наконец стала уютной. Муха подбивал меня убираться, было чисто, приятно проводить время. Я даже постельное стал чаще менять, чем раньше. Иногда по его вине. Впрочем, ни о чем другом я мечтать и не мог. Разве что совсем отдельно жить, но это еще нескоро. Мама не переживала — про Диму я ей не сказал, она считала, что он просто перестал заходить в гости, потому что я выходил к нему сам. Мы заходили к маме Мухи, я понемногу засиживался у нее, приносил гостинцы. Она как-то даже меня обняла. Я помогал готовить его сестренке, сам готовлю едва-едва, так хоть картошку начистить могу. Муха всегда был рядом, мне было только жаль, что они его не видят, но как светились его глаза! Он ведь тоже скучал и был рад увидеть родных. Его мама рассказала мне как-то, что отец Мухи с войны не вернулся. У них хотя бы оправдание для него есть. Мой наверняка не пошел, раз бросил меня и маму, родину бросить проще простого. Муха сказал не говорить так, может, отец не хотел. Легко сказать — это у него отец герой, а у меня просто распиздяй. Когда я прочитал Мухе всю свою скромную библиотеку, решился на отчаянный шаг. — Расправина когда вернешь? — я постарался выдержать холодную интонацию, спросил во время урока, тихо, смотря на доску. — Все равно по лит-ре уже прошли, пока я болел. — Завтра принесу, — кратко ответил мне Дима. Я так давно не слышал его голоса. Когда он говорил с пацанами в коридоре, то был спокойный, веселенький Димка. Совсем чужой. То, как скорбно он ответил мне, напомнило о том, как он пытался вломиться ко мне домой. — Не забудь, — сказал я. Больше мы не говорили. Впрочем, на следующий день после школы я прибежал домой счастливый. С февральского мороза бегом поднялся на свой этаж, дома меня уже ждал Муха. — Принес! Читали мы взахлеб. Мне приходилось замедлять себя, чтобы не тараторить, чтобы книга прозвучала так, как надо. Мне казалось тогда: это исповедь моей любви к Мухе. Сам я так чувства выражать не умею, но чувствовал такое же пробуждение, какое чувствовал Д-305, когда встретил И. Как будто с Мухой я стал неизлечимо болен — у меня появилась душа. Моя душа, моя любовь к нему, мое восхищение. Иррациональность Мухи, как корень из-под минус одного, эти казахские сказки — родные, но новые. Таким же стал для меня и Муха. Узнал я его чуть больше года назад, но ведь это не помешало ему стать мне роднее всех. — «Она как будто угадала — обернулась. «Ну — вот мои глаза. Ну?», — зачитал я вслух Мухе. — «Это было естественно: я увидел там отраженным себя. Но было непохоже на меня — я определенно почувствовал себя захваченным в дикий вихрь древней жизни.» — Как Дима тебе в рот заглядывает, — перебил Муха. — Не в рот, а в глаза, — поправил я. — Понятно, — пробурчал он. — Что такое? — я почувствовал перемену в его голосе. — Выгораживаешь, — констатировал. — Кого, Муха? — Димочку своего выгораживаешь, — объяснился он. — Читаешь мне, а думаешь о нем. Я опешил, не сразу нашелся с ответом. — Муха, ты чего? — я обеспокоился. — Какой Дима? Я с ним больше не общаюсь, я ведь здесь, с тобой. — Зато я у тебя здесь, — ткнул пальцем в лоб. Больно. — И что? — И здесь становится тесно, — он посмотрел мне прямо в глаза так, как будто собирался стереть с лица земли одним лишь взглядом. Прекрасный цвет казался застывшей в глазах кровью. — Чего молчишь? — Я не знаю, что тебе сказать. — Зато я прекрасно слышу, как ты о нем думаешь, — Муха поджал губы, и я увидел за этой злобой вполне справедливую обиду на меня. — Почему справедливую? — Я не уберег тебя от тревог. — Нет, мне просто есть, о чем беспокоиться. — Муха, я ведь перестал с ним общаться, когда ты попросил, — я воззвал к его памяти. — Что мне еще сделать? — Уж с мыслями ничего не поделаешь, — Муха повернул голову боком, смотря в окно. — Я не тупой. Муха ведь всегда прав. Что, если он прав и сейчас? — Если ты об этом задумываешься — то я точно прав. — Если я признаю это, ты перестанешь на меня дуться? — рискнул я, сказал, не думая. — Признаешь что? — Что мне он нравится, — сказал. Муха молчит. Он встал с моей постели, подошел к окну, уставился в бездну улицы. — Если это осталось только признать, то мне с тебя взять нечего, — разочарованно бросил он. В три широких шага он вышел из комнаты. В горле встал ком, меня парализовало. Почему я не бросился за ним? Как я мог потерять его дважды, допустить это? Когда это случилось впервые, я примерно полгода не мог прийти в себя совсем. Наверняка и дольше, если бы он не вернулся ко мне, если бы не получилось. С тех пор я отвык быть без его голоса в голове, но он больше не говорил со мной. Он вышел за дверь моей комнаты, но в квартире его не было. Тогда он остался под водой. Даже если потом водолазы отыскали его труп для похорон, я этого не видел. Для меня его тело осталось под водой навсегда, а душу я только что потерял. И все же, тогда было больнее. Сейчас меня это опустошило, но я хотя бы не чувствую той раздиравшей меня боли. Когда Мухи не стало и я вернулся домой, уже вечерело. В прохладе подъезда я лишился сил, не смог подняться выше его квартиры. Я застрял между этажами, из окна били закатные лучи, сквозь листву освещая лестничные клетки. Я не мог сдвинуться с места, пока не стемнело. За этим днем настала новая ночь, и Муха ее уже не увидит. От этой мысли я поежился, меня замутило, мерзкая горячая жидкая слюна наполнила мой рот, как будто вместо слез. Мама увидела меня, когда возвращалась домой. Она еще не знала, что произошло. Мама Мухи, наверное, тоже, хотя, может, ей и позвонили. Мама помогла мне встать и повела домой. На улицу я не выходил, пока меня потом не вытащил Дима. Я редко вспоминаю эти полгода, чаще вспоминаю, из-за чего так случилось или совсем недавние события, когда период изоляции закончился. Вспоминать попросту почти нечего. Целыми днями я, лишившись Мухи, пытался возродить его в своей голове. Я вспоминал все, что мог, что не мог вспомнить — додумывал. Например, я ни разу не слышал, чтобы он кричал. Представлял. Я никогда не видел его грустным. Уставшим я его видел почти постоянно, поэтому представить было нетрудно. Я никогда не видел его спящим. Додумать тоже несложно, хотя мне хотелось бы знать, ворочается ли он во сне, что ему обычно снится, были ли у него повторяющиеся сны, просыпается ли он от кошмаров по ночам. Каждый раз Муха говорил: — Не помню, что снилось. Либо правда не помнил, либо не знал, как подобрать слова на русском, чтобы я понял. Мне для описания снов самому порой слов не хватает. Но это сильно затруднило воссоздание его голоса. Мне приходилось вспоминать конкретные вещи, о которых он говорил. Если он говорил по-казахски — это было утеряно, если это было слишком сложно. Я не смогу запомнить интонацию, если я даже не знаю, что он сказал. Другое дело — его акцент. Он все же старался говорить со мной по-русски. Говорил, давно хотел научиться, да времени не было. До процесса воссоздания Мухи по кусочкам из памяти я совсем плохо помню, что происходило. Помню одну ночь, кажется, в июле. Тогда до меня дошло, что произошло. Я помню, как смотрел во двор из окна, смотрел в черное пасмурное небо. Открыл, чтобы проветрить, но на улице было едва ли не душнее. Я и без того не мог уснуть, потому что спал почти целыми сутками, не желая быть в том мире, где нет его. Во снах же приходил, хоть иногда, даже если я плакал, когда просыпался. До этого в последний раз дождь пошел в день его гибели. И той июльской ночью, когда я высунул голову из окна, чтобы посмотреть на звезды, я осознал, что мне они не светят. Небо было закрыто тучами, проглядывался только тусклый призрак луны. Капли начали бить по листве, земле, тротуарам, я почувствовал влагу на лице. Я не мылся уже несколько дней, я гнил заживо в этой комнате. Звезды этой ночью не зажглись, хотя хотелось. Я осмелился включить свет, чтобы поглядеть на себя. Я был здесь же, в своей комнате, на дворе было лето в самом разгаре и прекрасный шумный ливень, который я увижу только через окно. А где был Муха? Муха верил в бога, я пытался его понять, но не мог. Муха погиб. Муха уже в раю? В аду? В чистилище? Кажется, в чистилище он не верил. Говорил, верующие даже если попадут в ад, все равно могут искупить там свои грехи, даже самые тяжкие, а неверующие останутся там навсегда. Никто не безгрешен. Сколько Муха пробудет в аду? Успею ли я, как неверующий, попить с ним там кипятка (Диму это не напугает), отрастить кожу несколько раз, или его уже переведут? В раю он сможет пожелать всего, что хочет, сможет ли он пожелать, чтобы меня простили за неверие и я был с ним? А самоубийцы сколько горят? А утопленники сильно разбухают в пресной воде? Не помню как, но с этими мыслями я оказался у стола с ручкой в руке, выцарапывал на бумаге слова. Муха грешен как минимум потому, что я ему нравился. Может, он даже меня любил. Я бы не вспомнил сейчас, если бы тогда не записал: «Этой одинокой ночью Все так ново, заново учусь Дышать и ставить точки. Я не вернусь. Ты не вернешься уже, поверь, Даже если я поставлю запятую: Закрыта дверь В комнату пустую. Там нет меня, там нет тебя, Хотя осталось все совсем по-свойски, Там свечи больше не горят,» — эту часть я написал именно в ту ночь. Помню, остальное я дописывал уже осенью. Не мог найти сил выйти из дома, чтобы утопиться. «И не штурмует головное войско Твой образ и твои черты — Все выточено как из камня, И головы теперь пусты — Все мысли ранят. Мне больно даже просто посмотреть На фотографии твои, ты умер. Хотя не знаю, что в сущности есть смерть, Теряюсь в бесконечной думе. Нет, я вернусь к калитке в воду, Туда, откуда не вернешься ты. В любую непогоду, Через старые мосты. Вода обнимет мое тело, Я окунусь, держа в руке ладонь. Неловко так и неумело Обронишь слово вдоль. Как резали тебя от подбородка До симфиза лобкового в бреду, Как будто вся эта морока Расскажет, почему в аду Или в раю ты. Если в аду, то в воду, Минуя тесные каюты Навстречу богу. Быть может, правда, тоже в ад, Хотя не знаю точно, Будешь ли ты там мне рад Этой одинокой ночью.» Тогда Муха уже нашептывал, что рад мне там не будет, что он здесь, со мной. Как я теперь без него?