Сен

— Ты ведь уже сдал все свои экзамены? — Ага, — он, кажется, не особо хотел говорить о них. — Как тебе Алма-Ата? Я смотрел в пыльное окно автобуса, пытаясь отвести взгляд от его лица, но это давалось мне с трудом. Мы ехали, он рассказывал мне полушепотом о своей поездке для сдачи экзаменов в педагогическом техникуме, я чувствовал, как духота не дает мне говорить — не хотелось говорить еще больше в этом горячем летнем воздухе, в конечном итоге мы сидели, прислушиваясь к тарахтению двигателя, слыша негромкие разговоры немногочисленных пассажиров, которые в конце-концов стихли, когда автобус опустел. — Марлен, мы приехали, — я снова посмотрел на Муху. Он встал с места. — Конечная! — крикнул водитель. — Да, да, сейчас, — я неловко взял свой рюкзак с сиденья напротив, пытаясь поскорее встать с места, в считанные секунды мы оказались на улице. В автобусе было намного хуже: окна были сломанные, не открывались, а снаружи хотя бы дул ветер. Я закрыл глаза, втянул носом пыльный летний ветер. Сейчас июнь, мне только исполнилось шестнадцать, и я закончил предпоследний, девятый класс. Я закинул лямку рюкзака на плечо и мы выдвинулись навстречу этому беззаботному, ничего не предвещающему, и в то же время запомнившемуся мне надолго дню. — О чем думаешь? — я не мог спокойно идти, не задавая вопросов. — Радуюсь, что смог вырваться, чтобы погулять с тобой, — ответил он. Какой же он милый! Иногда я заново осознаю, как же мне повезло, в такие моменты я сразу же вспоминаю свое томительное ожидание, и как я удивился, несмотря на все свои оправдавшиеся ожидания. Удивился сказанным мне словам. Осознание того, что я ему нравлюсь, сильно грело мне душу, но я не осмеливался попытаться взять его за руку, как и он — меня. Не мудрено, мы все же оба парни, как ни крути. О таком слышно только по телевизору, и то — говорят о таких людях в том же тоне, в каком обсуждают Чикатило, если не хуже. Но несмотря на все это ощущение неправильности наших действий, я все равно рад, что мои чувства оказались взаимны. Смотрю на него, замираю, разглядывая отросшие темные волосы. Жаль только, что Муха собирается побриться налысо. Они блестят на солнце, черные, как уголь, слегка вьются на концах от влаги — он намочил голову перед выходом, чтобы не так мучительно сгорать от жары. Рука тянется сама. Надеюсь, он не будет против. Я слегка касаюсь его волос, макушка у него очень горячая, но это ничего — мы совсем близко к берегу, он сможет окунуться, если станет плохо. Я зарываюсь рукой в волосы совсем, замечаю смущение на его, казалось, почти невозмутимом лице. — Не істеп жатырсың? — спрашивает он удивленно. Что же, руку я сразу убрал — лицо у него покраснело, хотя он скажет, что это от жары. Мне и самому стало неловко, он усмехнулся, потрепав меня по голове без какого-то смущения — он и раньше так делал. Голову заполнили мысли о том, как бы мне сильно хотелось, чтобы он меня поцеловал наконец. Я снова уставился на его смуглые губы, он поймал мой взгляд, снова расплываясь в улыбке. — Шайтансың, — я почти обиженно это выплюнул. — Құдай сақтасын! — засмеялся он в ответ. — Думай, что говоришь, — спародировал он мою глубоко верующую мать. Мы дошли до берега, вода зеленоватая вблизи, очень темная, едва синяя и все равно такая манящая, прохладная, хотелось бы окунуться, несмотря на ветер. Муха вытащил из кармана старенький китайский кассетный плеер и снял с шеи наушники. Он достал из плеера две пальчиковые батарейки формата «АА» и положил на горячий песок, чтобы подзарядить на солнцепеке. Я снял рюкзак, достал плед, мы расселись на безлюдном пляже — сейчас одиннадцать часов утра, людей пока что мало. Сказать по правде, мы и не купаться приехали — вода в Капчагае все еще холодная, даже если уже можно ее стерпеть, на ветру не настолько жарко, чтобы себя проверять. Здесь, на «Лев горе» видно вдалеке мост, а за спиной небольшие, гладкие скалы, ограненные временем, исчерченные небольшими пещерками и дырами. На берегу пустые, хрупкие, маленькие ракушки, которые я зачем-то подбираю — дома собралась целая банка. Муха подал мне одну без слов, слегка розоватую, бледную, краешек слегка надломлен, я такие обычно не собираю, беру только целые, но я убрал ее в рюкзак, после чего уселся на плед. Все же ее нашел Муха, значит, она не обязана быть идеальной — она может быть особенной. Он лежит, закрыв глаза, думает о чем-то, совсем этого не показывая, выглядит безмятежно, и я замечаю на его загорелом лице синяки под глазами. Снова не спал, так я и думал. Вроде ведь сессию в техникуме он закрыл, так чего же ему не спится? Каникулы, отдыха себе спокойно, тем более, что техникум он в этом году закончил. — Эй, физрук, — я слегка толкаю его в бок. — А чего это тебе по ночам не спится? — С чего ты взял? — Уставший ты какой-то. Окунуться не хочешь? — Не, спасибо, полежу пока что, — Муха улыбнулся, довольный, как кот, зевнул, будто бы поглощал солнечные лучи, подобно растению. Физруком я его назвал потому, что именно эту специальность он и получил. Хочу сказать, что он научил меня играть в футбол, так что он очень неплохо справился со своей задачей, несмотря на то, что я совершенно бездарный игрок. А еще Муха уже в следующем учебном году придет учить в ту же школу, в которой учился, в ту же, где мне остался последний год, поэтому я очень люблю подкалывать его на эту тему. Взяли его без проблем — учителей всегда не хватало, тем более, что Муха, будучи школьником, проблем не доставлял и пользовался уважением. Разве что покуривал, но какие мальчишки не пытаются курить? Я прилег рядом. Солнце слепило, и вправду хотелось закрыть глаза. Но сон совсем не шел. В отличие от Мухи, я отменно выспался сегодня, а потому мне хотелось безудержно болтать или идти на свершения, но, казалось, Мухе сейчас совсем не до этого. Я взял в руки его плеер, повертел, достал кассету. Кассета была подписана ручкой, именовалась как «Статус кво: лучшее», и я сразу вспомнил одну их очень популярную песню. Что-то там было про армию. Я не заметил, что Муха проснулся и наблюдал за мной. — Ну это те самые, которые «уоо-уо, ёр ин зэ ами ау», — на ломаном английском объяснил Муха. — Мы песни и на английском тоже писать будем, я обещаю. — Қазақша ән айту керек, — сказал Муха быстро, я даже сначала и слов не разобрал. — Как переводится? — Надо сказать песню на казахском? — недоуменно спросил я. — Зачем говорить? — С Димоном часто ошиваешься, уже даже язык свой забываешь. — Говоришь так, будто я его знал нормально. — Ладно, ладно, — смиловался он. — Я тебе прощаю. — Ну спасибо, Муха ағай, блять, — я снова лег, положив плеер на плед. — Ты обиделся? — Не особо, — я говорил правду. На Муху сложно обижаться, я совсем не умею, он иногда кажется мне слишком милым. Даже сейчас, глядя ему в лицо, я чувствую, как мои обиды скрадываются. Когда же он меня поцелует? Я ведь так близко к нему лежу! Вокруг даже никого нет, а он, мне кажется, даже и не собирается, смотрит в ответ, улыбается. Лицо у меня полыхает, а ему — хоть бы хны. Абсолютно спокоен, ему это даже смешно. — Смешной ты, — заявляет он, поднимаясь. Теперь смотрит сверху вниз, разглядывая мое лицо. Может, сейчас? Я не знаю, куда себя деть, продолжаю смотреть в его глубокие карие глаза. Несмотря на то, что глаза у него почти круглые, уголки острые, как у хитрого лиса, хотя в самом Мухе, насколько я его знаю, ни капли хитрости. Может, даже не знаю человека честнее. — Муха, — я хотел что-то сказать, но забыл, что именно. — Что? — Не хочешь пройтись подальше? Здесь скоро будет полно народу. — Ну хорошо, идем. Я и сам жалею впоследствии, что позвал его, солнце слепит глаза, и почему-то снова хочется прилечь, но я уже предложил. Стряхиваю песок с пледа, отдаю ему в руки плеер, а он надевает наушники на шею, собирая с песка батарейки. Я снова закидываю за спину рюкзак. Мы идем дальше, солнце светит в макушку и затылок. Иногда я завидую Мухе: кажется, ему вообще все равно на солнцепек, возможно, он даже наслаждается любой погодой, каким-то образом он всегда сохраняет свой молчаливый тихий оптимизм. Даже сейчас, когда поднимается ветер, а волны начинают бушевать. Вдалеке мы замечаем женщину, которая спит на полотенце, закрыв лицо книгой. На ней цельный купальный костюм, рядом — две сумки и полупустая полторашка разливного пива, накрытая панамкой. Неужели она купается в такое время? У нее мокрые светлые волосы, немного запачканы в песке. Пару розовых детских резиновых шлепанцев то и дело качают волны, разбивающиеся о берег. В тот же момент я понял, что что-то определенно не так. Я посмотрел вдаль, в синеву Капчагая. Возле буйков, стоящих так далеко от берега, качается розовый детский круг. Берега здесь круче, там, должно быть, правда глубоко. В памяти всплыл образ огромного сома, которого не так давно показывали по телеканалу Алатау. — Муха, смотри! Там девочка! — я не смог унять панику в своем голосе. Он заметно занервничал, прищуриваясь, чтобы посмотреть вдаль, после чего подбежал к женщине. — Разбуди ее и отправь за помощью, — скомандовал он, не теряя времени. В руках у меня за пару секунд оказался плеер, а Муха уже снял майку и разулся, на бегу входя в воду. Плеер я засунул в карман, бросился к женщине, слыша, как волна с силой рассыпается в паре метров от меня. — Женщина, вставайте, — я потряс ее за плечо. — Вставайте! Она едва проснулась. — Вы пришли сюда с дочерью? — Д-да, — она не совсем понимала даже, что происходит. — Где здесь спасатели? Я плохо не знаю местность, — объяснился я кратко. Я в целом редко выходил гулять за пределы города, тем более, на настолько отдаленные пляжи. Сюда ведь меня привел на прогулку Муха. — Что с моей дочерью?! — она обеспокоилась. — Я еще не знаю, лучше бегите и приведите кого-то. В тот момент мне казалось, что все будет хорошо. Несмотря даже на то, что ветер усилился, а облака заволокли небо. Женщина оклемалась, набросила на себя накидку и убежала. Я же остался на берегу, поднял с песка майку Мухи, поставил на песок рюкзак, разулся и в шортах подошел к берегу, чувствуя, как кромка ткани на шортах слегка промокла. Я смотрел вдаль, я был готов встретить его на берегу, чувствуя, как ветер треплет мои волосы, и я боялся, что он заболеет после такого — ветер дул сильный, нужно будет дать ему завернуться в плед, когда он приплывет. Но это ничего, я был уверен, что, если буду его навещать и следить за тем, как он лечится, то он быстро пойдет на поправку, и тогда все забудется. Это ведь пустяки, тем более, я смогу завернуть его в плед, украсть объятие, и, быть может, он поймет, что это хороший предлог, скажет, что замерз, прижмется ближе. Я стоял по колено в воде, чувствуя, как песок проникает меж пальцев ног, а вода такая приятно-прохладная. Муха такой смелый, он правда молодец — не стал тянуть время, бросился в воду, как настоящий герой. Только вот я слишком поздно понял, что уже не вижу ни круга, ни девочки, ни даже буйков, ни Муху. В тот день я простоял там полчаса, прежде чем вернулась незадачливая мамаша с подмогой. Только вот спасатели разве что могли отметить место на пляже, чтобы знать, куда отправлять водолазов, чтобы искать трупы. Даже когда они вернулись, я продолжал с надеждой выискивать силуэт вдалеке, надеялся увидеть снова его насмешливую лисью ухмылку, когда он выберется на берег и сообщит мне, чтобы я не парился, и что это пустяки. Но, несмотря на мои надежды, этого не произошло. Я все еще не могу вспомнить, как добрался до дома, помню только, как зашел в подъезд и разрыдался между первым и вторым этажом. Ноги меня не держали, я долго просидел там, все еще держа в руках его майку. Сейчас я лежу в своей комнате, и я в который раз перебираю все произошедшее тем днем. Может, нам не стоило бежать за автобусом на остановке и тогда мы приехали бы позже, поняли бы, что начинается шторм, и тогда Муха не полез бы в воду? Может, мне стоило дать ему поспать? Может, мне не стоило говорить ему о девочке, чей круг я увидел? Или мы должны были пойти в другой день? Но все равно эти мысли не могли помочь мне вернуть Муху. Он разве что порой отвечал: — Прости, я не хотел тебя оставлять, — говорил он так горько, когда я пытался его разговорить, часами лежа в свое кровати с закрытыми глазами. — Но я просто не мог пройти мимо, я не хотел, чтобы это случилось. — Почему ты так редко говоришь со мной? — спрашивал я в ответ на его извинения. Обычно он молчал. Но сегодня что-то пошло не так. — Ты знаешь, я не особо люблю говорить, — в моих мыслях он поджал свои губы. — Даже если с тобой иногда и кажется, что обожаю болтать. — Снова за старое? — мне не верилось, что он ответил, я на долю секунд даже забыл, что весь этот диалог — лишь плод моего воображения. — Ну прости, люблю я тебя смущать. Несмотря на то, что я знал, что это лишь игра моего мозга, я все равно старался не разрушать эту хрупкую иллюзию. Казалось, это единственная оставшаяся в моей жизни радость. — Я так хочу тебя увидеть, что иногда меня посещают мысли утопиться, знаешь ли, — сообщил ему я со всей честностью. — Ну что ты, Марлен, — Муха говорил с той самой утешающей интонацией, которую он часто применял, когда у меня не получалось ничего в футболе. — Это совершенно необязательно.