Сен

— И что мне делать? — я спросил все так же, с закрытыми глазами, пытаясь вычертить его образ в своей голове. Я пытался увидеть его округленные, доверчивые глаза, его мягкие скулы, его уставшую улыбку, ведь по интонации было слышно, как он улыбается, и мне этого не хватало больше всего на свете. До боли меж ребер не хватало, как воздуха, как злополучного кислорода, а вместо этого — кругом вода. Не зная, что и делать, я ждал ответа, но, кажется, наваждение спало, и я остался один на один с реальностью — Мухи больше нет. И это еще не самое страшное. Страшнее то, что Мухи к тому же больше и не будет. Я почувствовал, как вновь, с почти что прежней силой заболели слезные мешочки, заныли так противно, и вот, я уже плачу, как каждый раз, когда его голос меня покидает. Ну почему же не бывает со мной никогда такого, что голос задерживается? Если уж самого Мухи больше нет, то почему мне нельзя и голоса его послушать? Это несправедливо, это вопиющее безобразие, возможно, даже худшее, чем то, что такие люди вообще умирают. Но есть то, чего у меня никто не отберет — я очень хорошо помню его, скульптурирую его лицо в памяти, его руки, его сгоревшие на солнце плечи, с которых слезают чешуйки кожи единой пленкой, помню его крупные, ровные зубы, которые видел изредка, лишь когда он улыбался во весь рот. Помню его волосы, жаль только, почти не узнал, какие же они на ощупь. Вспоминая, я медленно погружался в сон. Хотя сном это назвать было трудно — провал в памяти. Иногда сны были лучше хотя бы за счет того, что они были, и я скучаю по хорошим снам, где перемешивались мои воспоминания о нем. Особенно те, которые мы разделили втроем. Я встрепенулся, сон сошел с меня, как роса с листьев. Завтра к обеду меня придет проведать Дима, он грозился вытащить меня на улицу. В такие моменты мне хочется его ненавидеть, хотя я и понимаю, что он пытается мне помочь, и что иногда у него даже получается. Дима, Димон, Димасик… Говорил, что потащит меня в отцовский гараж — мы там с мая не появлялись, а он как раз хочет мне гитару отдать, да и ему надо будет помочь барабаны вынести — отец свой гараж продает, деньги срочно нужны. Дима думал и барабаны толкнуть кому-то, да только вот отец строго-настрого запретил. Сказал, что сынок еще не дорос проблемы решать. Да и Димон сам решил, что надо будет мне на барабанах стучать, чтоб я из дома вылезал почаще теперь. Только вот из дома я стараюсь дальше подъезда не выходить — уж больно ярко и беспощадно светит солнце даже сквозь тучи, небо белое и холодное, слепит. С тех пор, как Муха ушел под воду, я совсем стал плох, не хочу выходить. Все дело в том, что, куда ни иди, все равно ноги приволокут меня к берегу, а на берегах память режет мозги буйными осенними волнами. С Димой выйти уже полегче — отворачивает от берега, незаметно так, а я и иду за ним, глядя ему в пятки, да изредка кивая на то, что он мне рассказывает, хотя раньше почти всегда говорил в основном я. Я стараюсь думать об этом, но выходит очень плохо, ведь представить, что он придет завтра и скажет, что на улице уже снег лежит — уму непостижимо. Я как будто все еще цепляюсь за июнь, и мне невыносима мысль о том, что прошло так много времени. Эта мысль невыносима настолько, что я не выходил из дома совсем уже… недели три? Четыре? Я не знаю точно, и не знаю, хочу ли я знать это вообще. — Приходи туда, где мы разошлись, — раздался голос вновь, хотя я держал глаза открытыми. — Один. Я оглянулся в страхе, не ожидав услышать что-то подобное. Куча вещей на стуле? Муха? Я больше не уверен, хотя вчера с точностью сказал бы, что это моя грязная одежда, сложенная за столом в произвольном порядке, и что я точно сам ее так сложил. Сейчас же я чувствовал на себе такой участливый теплый взгляд, что мне стало даже не по себе. Я ничего такого не ощущал с июня, когда Муха глядел на меня своими уставшими сонными глазами, когда он провожал меня до двери и так крепко недолго обнимал, а потом уходил на свой этаж ниже, оглядываясь на мою дверь, и, кажется, подозревая, что я смотрю за ним через глазок. Но самое главное не ускользало из головы: приходить нужно одному, приходить нужно уже завтра, приходить нужно, когда Дима решит, что уже выгулял меня. С этими мыслями я и уснул. Сны мне снятся либо незапоминающиеся, либо плохие, и я даже не знаю, какие лучше. К счастью, или к сожалению, мне сегодня ночью снился Муха. Здесь две стороны. С одной — придется в конце сна, перед самым пробуждением, видеть, как он тонет, как он барахтается в луже, в которую я войти не могу, будто проваливается сквозь землю, или, иногда он просто уходил в воду молча, без объяснений, в абсолютном спокойствии. В конце концов он всегда уходил. Но с другой стороны, если подумать, иногда я рад просто увидеть его хотя бы ненадолго. Более того, каждый раз, как я слышу его голос, я цепляюсь за эту тонкую нить существования, ведь разве существование не может быть относительным? Для меня он есть, значит… Проснулся я от того, что противный звонок с записанными на него птичьими трелями зазвенел. Неужели я снова проспал? Дима уже пришел? Мне придется выйти на улицу и увидеть снег? Боже, нет, пожалуйста, нет, только не сейчас… Я слышу голоса, мама с ним разговаривает, я укрываюсь одеялом до носа, притворяюсь спящим, мне сейчас ни к чему вставать, я встану потом, я не хочу сейчас выходить. Мама смеется, радостно так, и через пару секунд я слышу, как открывается дверь в мою спальню. — Марлен? — я знаю, он оглядывает тот свинарник, который я устроил в своей комнате за все то время с июня. Посмотрел? Уходи, иди попей чаю на кухне, не нужно меня будить, зачем тебе это? Ты не видишь, что я сплю? Дима закрыл дверь, тихо пробираясь ближе к кровати, но различного рода фантики и упаковки выдавали каждый его шаг. Судя по звукам, он еще и в пуховике, шуршит неимоверно, мне так даже сложно притворяться, что я сплю. В какой-то момент одежда и фантики перестают шуршать, он, кажется, сел на стул возле моей кровати, и я слышу, как тяжело Дима дышит. Бежал? Не знаю. Собираю волю в кулак, включаю актерское мастерство, медленно и сонно разлипаю глаза, раздраженно потягиваясь. — А, ты уже проснулся? — Твой пуховик шумит хуже шторма. Дима хочет сказать что-то про пакеты на полу, но не говорит, хотя у него дома всегда чистота и порядок. Да у меня самого раньше никогда такого срача не было, просто… Муха перестал заходить ко мне в гости, да и в целом гости у меня теперь редко, поэтому смысла толком и нет. А раньше Муха часто приходил, и я ставил ему музыку с кассет, потому что проигрыватель у меня был хороший, громкий, стационарный. Жаль только, долго он никогда не сидел, быстро убегал, всегда куда-то спешил. То читать учебники по педагогике, то на смену, то дома убраться надо помочь. Он круглый год выхлапывал ковры на улице, я помню, наблюдал за ним даже до того, как мы познакомились. И как-то даже странно было, никто не выносит ковры каждый месяц, чтобы выхлопать, да и пыли толком там нет, никогда этого не понимал. — О штормах… — Дима задумался, почесал висок. — Говорили по телику, что лучше к берегу не ходить, ближе к ночи будет сильный ветер. — Да? — я сразу проснулся. Дима как-то странно на меня посмотрел, но продолжил говорить. — В любом случае, тебе уже пора вставать, сейчас выдвигаемся. — Дим, ты хоть пуховик сними, — я приподнялся, глядя в его красное лицо, и он слегка отпрянул, глядя на меня. — Все равно мамка сейчас завтракать заставит, а ты иди пока, чаю попей. — Хорошо, но ты, главное, вставай, а то я снова приду, и в этот раз буду тебя тормошить, — он попытался приободрить меня, улыбнулся. — Шуршания твоего пуховика и так хватает, не переживай, — я натянул улыбку в ответ, чтобы он так не переживал. — Иди уже, дай переоденусь хоть. — Иду, иду, — он поднялся со стула, за пару секунд покидая комнату. Все, что у меня теперь осталось — ощущение принесенного с улица холода в комнате, да отдающийся в ушах тихий скрип петель. Я встал с постели, откидывая одеяло в угол кровати, чувствуя, как холод обволакивает меня, а стопы прошибло от холодного ламината. Я ступил на ковер, посмотрел на стол, заваленный одеждой, и взял с него более-менее чистые носки. Я понюхал свой любимый свитер и решил взять другой, натягивая его через голову и чувствуя, как покалывает руки: я надел его поверх футболки. Выходя, я закрыл дверь в комнату. С кухни доносились обычные разговоры, но я не решался зайти, боялся, что окна там не зашторены, а я увижу на деревьях пушистый белый снег. Я опомнился, развернулся в сторону ванной. Пока нагревалась проточная вода, я невольно засмотрелся в зеркало. Очень похож на труп с синими кругами под глазами. Волосы грязные, как и лицо, потому у меня и вылезли прыщи, но глаза все равно пугали больше. Даже больше, чем покусанные до крови губы. Не в силах наблюдать это жалкое зрелище, я начал умываться. Было бы хорошо и голову помыть, да помыться в целом, но тогда Диме придется ждать, пока мы выйдем, еще часа два. Да и разницы от этого не будет никакой. Кухня. Придется зайти. За столом сидит Димон, мама что-то говорит, пока стоит у плиты, а я слышу шкворчание чего-то на сковородке. Дима отставляет пиалу с чаем, смотрит на меня, затем обращается к моей маме. — Смотрите, он встал! Мама повернулась ко мне, улыбаясь. Судя по всему, она рада, что я хоть как-то выйду на улицу. — Доброе утро, — отзываюсь я, смотря на нее. Она кивает в ответ, отворачивается к сковородке. — Ой! — удивилась она, резко выключая плиту и снимая с чугунной сковородки чуть подгоревшую яичницу деревянной лопаткой. — Марлен, садись, сейчас налью тебе чаю. Дима смотрит на меня пристально, когда я сажусь за стол, но, стоит мне посмотреть в ответ, он смущается. Он сидит в свитере, пьет горячий чай, наверное, поэтому у него такие красные щеки, и он дотрагивается до одной из щек тыльной стороной ладони, видимо, убеждаясь в том, что у него красное лицо. — Ты не заболел? — мне стыдно, но спросил я с надеждой, что мы никуда не пойдем. Я не хочу выходить из дома, я не хочу никуда идти, мне слишком страшно выглянуть за дверь подъезда. — Нет, все в порядке, но топят у вас дома знатно, — поторопился успокоить Димон. — Как будто январь на дворе. Наверное, все дело в плите, у меня в комнате по ночам бывает до невыносимого холодно, особенно, когда мне спросонья чудится, будто бы я тону. Мама ставит передо мной тарелку. — Ты точно кушать не будешь? — спрашивает она у Димы. — Нет, спасибо большое, я сытый. Мама садится за стол сама, а я и не заметил, как она налила мне чай. Я медленно ковыряю яичницу, но забываюсь и не замечаю, как моя тарелка опустела, а в пиале осталось совсем немного чая с заваркой на дне. — Давайте, мальчики, вставайте, мне надо бы идти на работу. — Тетя Айгерим, давайте я посуду помою, — предложил Дима. — Вы идите, собирайтесь, мне совсем несложно. — Не надо, спасибо, — мама смутилась. — Ты даже не ел, к тому же, в гости пришел, мы сами помоем, да, Марлен? — Да, Дим, я сам помою, — отозвался я поскорее. — Совсем ничего не делаю. — Ну не говори так, — сказала мама, выходя из кухни. — Бывает. — Но правда ведь, — мне стало стыдно перед мамой. Она не услышала, либо просто промолчала, решив со мной не спорить, и я подошел к раковине. Дима принес свою пиалку, затем коснулся моего плеча. — Иди переоденься, давай все же я помою. — Да не, я сам, — я останавливаюсь у раковины. Позже мы вышли в подъезд. Из окна Дима видел, что мама уже села в машину и уехала, поэтому, подходя к подъездной двери, я уже нащупывал старую пачку сигарет, старательно отгоняя наплывающие на меня мысли про Муху. Эту пачку я забрал из его комнаты, когда заходил в гости к его маме, забрал еще в августе, она была почти полная, пыльная, спрятана была за батареей. — Ты решил выйти на улицу только ради сигарет? — смеется Дима. — Да брось, Марлен, они тебе не товарищи. — Когда мы гуляли весной, ты сам по полпачки в день выкуривал, — напоминаю я. — Неужели бросил? — Одному как-то скучно, ты в школе почти не появляешься. «А Муха?», — проносится в моей голове вопрос, который я вовремя запираю в мыслях, не давая выскочить наружу. — Ну и ну, Марлен, — снова звучит в голове голос. — Ты ведь забрал мои сигареты, мне теперь курить нечего. Да и спички в моих карманах совсем промокли, не уверен, что на них еще термитка осталась. Именно в этот момент Дима толкает подъездную дверь, а яркий свет, отражающийся от снега, бьет мне в глаза. Друг держит меня за плечи одной рукой, подталкивая на улицу, а на мои глаза наворачиваются слезы, я ничего не вижу, а ослепительная яркость снега сменяется потемнением в глазах. Я чувствую, как часто я начинаю дышать, а внутри разрастается жар вопреки холодному ветру, наверняка с побережья. В ушах звенит так, будто моя голова сейчас лопнет, и Дима усаживает меня на скамейку, пока я хватаюсь за голову. — Марлен! — прикрикнул он. — Марлен! Я чувствую, как обжигающе горячие слезы холодеют прямо на моем лице, так быстро остывая, хотя температура на улице едва перевалила ниже нуля. Мои ребра больно сжимаются, мне кажется, я сейчас задохнусь и правда умру. Не знаю, сколько я так просидел, но Дима не отошел ни на шаг, дожидаясь, пока мне станет легче. Я помню, в июле случалось что-то похожее, и он знает, что это не опасно, но я все равно благодарен ему, что он остался. И когда я наконец вижу, я замечаю, что он обернул вокруг меня свои руки и заглядывает в лицо. — Ты меня слышишь? — уточняет он. — Да. — Идти можешь? — Да, — не вижу смысла врать, я хочу поскорее уйти подальше от своего дома. Наверное потому, что Муха здесь тоже живет. Дима вздохнул. Наверняка он уже жалеет, что решил меня вывести из дома, и я только начинаю задумываться, зачем он так делает. Зачем ему выводить меня из дома? В школе у него всегда было полно приятелей, неужели что-то изменилось, раз я для него так ценен? Неужели что-то изменилось, раз Дима не хочет меня оставлять в таком положении? Неужели он не так популярен, как в прошлом году, и теперь выводит меня из дома от безысходности? Я не знаю. — Идем? — он встает со скамейки. — Идем, — отзываюсь я, поднимаясь с места. — Веди кругом, не хочу идти по старому маршруту до гаража. Дима молчит. По пути я разглядываю голые деревья со скорбью, находя лишь гнилые висящие листья на некоторых кончиках ветвей. Очень больно наблюдать это зрелище, я не знаю, куда себя девать, надеюсь, что мы скоро окажемся на месте. Даже несмотря на то, что дворы мне встречаются знакомые, другой извилистый путть до гаража все равно не дает с концом погрузиться в воспоминания о тех временах, когда Муха еще был с нами. — Прошлой зимой ты познакомил меня с Мухой, — напоминаю я. Если уж и погружаться в воспоминания, то хорошие. По крайней мере это единственное, что я могу сделать, когда мысли начинают захлестывать меня с головой. — Вы сразу спелись. — Так я его попросту узнал, — оправдываюсь я. — Да и он почти ни с кем не говорил, вот мне и стало нужно его разболтать. — Я тоже часто это вспоминаю в последнее время, — казалось, я расстроил Диму чем-то. — Кстати, — задумался я. — Надо не забыть забрать его бас из гаража, отнесу ему. — Ага, — опасения подтвердились. Дима молчал всю оставшуюся дорогу, а я не знал, за что зацепиться, чтобы разговорить его. С Мухой в этом плане всегда было легче: почему-то я всегда знал, что именно нужно ему сказать, чтобы он начал говорить. Боже мой, ну почему все так сложно? В гараже он тоже молчал, а я, не зная, чем себя занять, запаковал обе гитары в чехлы и начал наматывать провода на предплечье, чтобы собрать их. Дима, хотя это уже скорее Дмитрий, угрюмо крутил крепления барабанов, разбирая установку. Я в этом совсем не разбираюсь, но не думаю, что это настолько сложно. — Давай помогу? Дима покачал головой. — Садись, чего ты, я сам. И теперь я окончательно не знал, чем себя занять. — А куда вы уберете установку? — На балкон. Мне снова нечего сказать, и я чувствую, как вина грузно садится мне на плечи. Даже немного обидно, что Дима так отмалчивается, но что я могу сделать? Это ведь я в школу не хожу, а он устает, наверное, а, может, я и вправду виноват и сказал что-то не то. Остановившись на последнем варианте, я снова подхожу к Диме и кладу ему руку на плечо. — Точно все хорошо? — Да, — он поднимает голову и смотрит мне в глаза до тех пор, пока я не отхожу. — Сейчас закончу и можем пройтись. Ожидание тянется вечность, но даже когда мы выходим, выгуливает он меня почти молча, поэтому время тянется со скоростью последней ночной маршрутки до города, останавливаясь на каждой остановке, на всякий случай выжидая опаздывающих домой, так по-советски заботясь о людях, которые никуда и не бегут, никуда и не торопятся, и даже не знают о маршрутке, по полминуты выжидающей с открытыми дверями на остановке только для того, чтобы иногда, так редко впускать тех, кто иначе бы и не добрался до дома. Так и мы бредем по пустынным послеобеденным окраинам, пытаясь найти что-то, что можно обсудить. Я наконец достаю еще сигарету, и друг подносит мне под нос зажигалку, а я отвечаю кивком. Когда я стал таким скучным? Раньше все разговоры вытягивал я сам, Диму тоже разбалтывал умело. Даже больно смотреть на город, хотя я знал, что так и будет. Лабиринты захудалых домов — единственное развлечение для моего застывшего в июне мозга, а Муха все молчит, он ждет, когда я приду. Так проходит час, может, даже два, и мы возвращаемся к моему дому. — Тебе лучше? — интересуется Дима, заглядывая в глаза. — Нет. — Хотя бы честно. Я прощаюсь с ним первый, захожу в подъезд, а он провожает меня взглядом каких-то несчастных пару метров. Я поднимаюсь на пролет выше, смотрю в смежное подъездное окно, встав на носки, и жду, когда он уйдет достаточно далеко, после чего, увидев, как он скрывается за поворотом, уходя в очередной двор, я спускаюсь и выхожу, удаляясь от дома в противоположном направлении. Мне хочется плакать, когда я вижу воду издалека, зная, что где-то там для меня был похоронен Муха. И, в принципе, не только для меня, но разве это так важно сейчас? Я сажусь на автобус, единственный маршрут, который я знаю до того места. Этот маршрут мне показал сам Муха в тот злополучный день, и когда я захожу, мне даже кажется, что это все тот же самый автобус. Я сажусь на то же самое место, я закрываю глаза в надежде услышать голос еще хоть раз. — Марлен, мы приехали, — я правда слышу, или я только вспомнил? Сказать трудно, но я даже не знаю, как это выразить словами. Это что-то между внутренним монологом и памятью, сочлененной с воспоминанием о том, как эти слова долетели до моих ушей. — Я знаю, — и я надеюсь, что он снова укажет мне маршрут, когда продолжаю идти. Проселочные дороги здесь замело снегом, который так странно хрустит под ногами — он почти не протоптан, а я еще с остановки вижу вдалеке Лев Гору, с которой мне хочется сброситься. Утопиться будет сложнее, да и не так больно, как размозжить себе голову об камень после многочисленных ударов телом по пути. Я бы сюда никогда больше не заходил, но, раз уж Муха сказал, что здесь я могу его встретить, значит, это стоит того, и я не зря пришел ворошить память местами. Сумерки сгущаются, как сливки, и я иду к своей цели, чувствуя, как слезы мерзнут на щеках, когда я подхожу к берегу. Зима будет холодной. Кажется, самой холодной в моей жизни, и мне даже немного страшно осознавать, что не будет больше поздравления с новым годом от Мухи. В прошлом году он постучался ко мне в дверь и предложил выйти поболтать. Мама уже спала. Я наспех оделся и вышел в подъезд, где мы проболтали до самого утра, сидя у батареи на лестничной клетке. Кажется, мы тогда впервые говорили так долго, и я был безумно счастлив, когда уставший вернулся к себе. Тогда я еще не понимал, что это за чувство, но что-то уже тогда будоражило меня. Когда я смотрел в его темные, словно застывшая кровь, глаза, мне впервые подумалось о том, что он очень красивый. По крайней мере, уж куда мужественнее меня — у него уже была густая, хоть и не на поллица, щетина, когда он не успевал побриться. Иногда он оставлял усы, короткие, на полсантиметра в длину щетинки. Мне было бы интересно ощутить их на губах. И тогда, на лестничной клетке, он тоже говорил, что наконец-то сдал сессию. И тогда, когда мы шли на Лев Гору. Я сажусь на валун, лежащий недалеко от берега. Камни, конечно, холодные, мама бы ругалась, сказала бы, что я себе что-нибудь застужу. А я бы непременно ей ответил, что не хочу себе варикоз, как у нее, поэтому стоять не буду. Мне уж было подумалось, что Муха меня обманул. — Қөзіңді жап, — раздается голос в голове, я слушаюсь его и закрываю глаза. Я замираю, кажется, от неожиданности я даже перестаю дышать ненадолго. В какой-то момент я понимаю, что я все еще вижу этот пляж, все еще вижу гальку, слышу спокойные тихие волны, которые укрывают острые камни и уносят с собой глину. — Муха? — я обращаюсь, кажется, слишком удивленно. — Да подожди ты, — он немного раздражен. Он всегда был таким, когда я проявлял нетерпеливость. — Ты здесь? — Ты хочешь, чтобы я не вышел? — Нет, я жду. — Ты готов? Почему он вообще спрашивает? — Да! — я отвечаю вслух, громко. — Хорошо, щас… Я смотрю с закрытыми глазами. Я вижу, как он выходит из воды, и мне даже холодно на него смотреть. Я молчу, мне есть, что сказать, но мысли путаются, когда я ощущаю его присутствие так близко, в каких-то метрах. — Марлен, — он вышел на берег. Он был все в той же одежде, как тогда, когда утонул, и мне становится не по себе, голова кружится, а глаза горят: я снова плачу, и я почти верю, что это правда он. — Муха, — я поджимаю губы и слизываю с них такие холодные и соленые слезы. — Как? — Не все сразу, — кратко выдыхает он, и мне достаточно даже такого объяснения. — Ты только глаза не открывай. — Я скучал, — я не в силах таить это еще больше. — Я скучаю, я все еще думаю об этом каждый день, и мне нестерпимо знать, что ты ум… — Айтпа, — перебил Муха. — Мне неприятно, — он смутился. — Прости, — я тут же извинился. — Я не хотел тебя обидеть, ты же знаешь. Это иллюзия. Я знаю, что это так, но я не помню в тот самый момент, когда слышу его голос, как наяву. — Я тоже скучал, — Муха медленно подходит ближе. Я протягиваю руки, вставая с места, шагая навстречу, а он одергивается. — Нет, — он хмурится. — Не трожь. — Почему? — Я пропаду, если ты это сделаешь. Не стоит. — Не буду, — я не знаю, как к этому относиться, но мне хочется уточнить. — Муха? — Да? — Я все еще тебе нравлюсь? Он смеется, и я так ясно вижу его сузившиеся от улыбки глаза, как это было раньше. Он наконец успокаивается, я продолжаю ждать внятного ответа, от сердца тут же отлегает: — Да. — Я все ждал, пока ты меня поцелуешь, — я выдавливаю из себя эту фразу мне тут же становится стыдно. — Давай потом? — Муха тоже смущается. — Я сейчас… — Не в лучшей форме? Он смеется, и я чувствую, как впервые за столько времени я тоже могу искренне посмеяться, меня покидает короткий смешок. — Марлен, заебал, честное слово, — он успокаивается, но на его лице все еще улыбка. Такая живая, будто бы он и не покидал меня вовсе. Это все ощущается так, будто он просто уезжал надолго, звонил раз-два в неделю, а теперь мы снова будем жить в одном подъезде, он снова будет провожать меня до школы по пути на работу, а вечером мы будем сидеть и разговаривать в подъезде, наблюдая из низкого окна за снежинками, усыпающими темень двора. Мы поговорили еще немного, но Муха обернулся в сторону воды, как будто там его что-то ждет. — Марлен, — обратился он. — Мне уже пора. — Постой, — я дернулся, хотел было дотронуться до его угловатого плеча. — Я ведь могу еще тебя увидеть? — Да, но я не могу долго задерживаться. — Почему? — Скоро последний автобус. Тебе пора. Я опечаленно посмотрел на него, будто вымаливая еще минутку. — А еще ты замерз. — Откуда тебе знать? Муха нахмурился. — Хватает на сегодня вопросов. В следующую секунду мои глаза открылись. Я не понял, почему это произошло, но вокруг многое изменилось: стало темнее, а Муха пропал. Он сказал, что мы еще увидимся. Я надеюсь, он не про загробную жизнь.