Сен

Я увиделся с ним. Мне не приснилось, это и вправду произошло. Я сидел у себя в комнате и пытался это осознать, прокручивая в своей голове моменты минувшей встречи. Муха! Муха говорил со мной, я сел писать стихи, и Муха обернулся музой. Фоном я включил песню «ТТД», если точнее, то «Ливень». Вспомнились майские дни, когда Муха встречал меня со школы, а потом мы шли играть в футбол. Эти вечера были самыми беззаботными за, кажется, всю мою жизнь. Чепуха. Я написал полную чепуху, и я даже не хочу это перечитывать. Но сами воспоминания! Я вспомнил, как Муха открыл мне свои чувства. Помню это, будто бы это произошло лишь вчера. Он обнял меня, крепко-крепко прижал к себе, положил подбородок на мою макушку, и, наверняка закрыв глаза, произнес. — А мне ты очень даже нравишься, — его голос звучал так успокаивающе, но в тот момент мне было уж точно не до спокойствия. — И ты мне, Муха, — я обнял его в ответ, чувствуя, как сердце выламывает мои ребра. Как оно? Как говорил Дима? Психо-эмоциональный стресс? Перед этим я жаловался Мухе на то, как я чувствую себя никому не нужным, будто бы никому до меня нет дела, а в школе надо мной подтрунивают. И тут же, пожалуйста, он поспешил меня обрадовать этим известием. Может, это не покажется вам романтичным, но для меня это было наилучшей поддержкой. К тому же, звучал он так искренне, что я не мог ему не поверить. Видимо, стоило жаловаться усерднее. Тогда, наверное, он бы меня еще и поцеловал. Я все еще помню, как он гладил меня по спине и плечам, так целомудренно, так нежно. Я уверен, если бы он меня поцеловал, это было бы так же. Он бы не позволил себе меня излишне смущать, но это бы не сработало. Это же Муха. После признания он отстранился от меня, заглянул в глаза, и только тогда я наконец поверил услышанному. Мне привиделось, что в его глазах отражается вся правда, я увидел в них свое отражение, и осознал, с каким трепетом Муха на меня смотрел. Это было поразительно, и я помню, как у меня подкосило ноги в тот момент. Мы стояли на лестничной клетке между нашими этажами, я все еще помню, каким маленьким я показался самому себе в отражении. Дима вошел в комнату. — Привет, я тебе не помешал? Точно! Я ведь сижу перед тетрадью, должен решать задачи, а Дима отошел за чаем с бутербродами. — Нет, — мне захотелось извиниться. — Прости, я отвлекся. Дима промолчал по этому поводу, сказал только: — А мне у «ТТД» больше нравится песня «Кто такая весна», — сообщил Дмитрий. — Опять тебя затягивает в твое уныние, да? — Опять ты за свое, — я нахмурился. — Уже и погрустить нельзя. — Можно, конечно, — задумался Дима. — Только не без меня. — Объясни лучше эту таблицу. — Про горошек? — Про горошек. Дима уселся рядом, поставил на рабочий стол тарелку, рядом — две кружки. Никогда не понимал, почему русские пьют чай из кружек, даже если тепло. Он ведь остывает часами! Намного удобнее из пиалушки пить. — Смотри, есть у нас два гомозиготных горошка… — Гомозиготных? — Хорошо, начнем издалека, — Дима почесал затылок. — У горошка есть два набора генов, по одному от каждого из родителей. У гомозиготного горошка оба гена одинаковые. — А у гетеро — разные? — Да. Про доминантные и рецессивные ты уже знаешь, а у гомозиготного такой конкуренции нет, — объяснил он. — Поэтому без шансов пробивается любой из генов, потому что в любом случае они одинаковые. А есть гетерозиготные… Дима всегда хорошо объяснял. Особенно биологию, это у него получалось лучше всего. Я отвлекся, он шлепнул меня по руке, которая потянулась за бутербродом. — Слушай сюда, поешь, как я объясню, — строго пробурчал он. Вспомнилось мне и об этой стороне его личности. Я вздохнул. — И выходит, что шансы здесь — двадцать пять, пятьдесят, двадцать пять, но визуально это будет как семьдесят пять на двадцать пять, — заключил он. — Потому что визуально мы видим только фенотип. Теперь понятно? — Спасибо, — я улыбнулся ему. Наконец-то понял. — А ты не думаешь преподавателем стать, вместо врача? — Детей по рукам так бить нельзя, а я не выдержу, — усмехнулся Дима. — Но и бутербродов на уроках не будет, так что я подумаю, — он приподнял брови, повернувшись ко мне. — А меня можно? — Спрошу у твоей мамы, — Дима взял бутерброд, неловко потянувшись за меня. — Теперь перепиши и расскажи мне сам. Пришлось рассказывать. Альбом продолжал играть дальше, актер-осень почему-то так напоминал мне о том времени, когда я еще Муху не знал. Сейчас, сидя за столом, чувствуя лицом свет беспощадного, греющего даже зимой капчагайского солнца, совсем легко впасть в то ощущение предвкушения. Чуть больше года назад я даже не знал ничего о Мухе. Видел, знал имя, знал номер его квартиры, изредка наблюдал, знал, что живет он с мамой и сестренкой, но я тогда думал, что он намного старше, да и кроме соседской, чуть ли не анкетной информации, я ничего не знал. А узнать хотелось, где-то на подкорке. Может, именно поэтому тогда, в день рождения Димона, я подошел к нему без сомнений. Год на исходе. У Димы так удачно уехали в город по работе родители, оставили ему денег на продукты, которые он, конечно же, потратил совсем не на еду. Собрал он тогда!.. Даже не помню, человек пятнадцать-двадцать в двушке. Помню, что ни в одной комнате, кроме родительской спальни, которую Дима заблаговременно запер, нельзя было укрыться от шума. Классическая гитара кричала, как резаная свинья, впрочем, поющие — тоже. Помню из всей толпы одну девчонку, которая старательно к Димке клеилась. Помню даже, как караулила родительскую спальню, видимо, пытаясь Димку туда утащить. Почему помню? Спрашивала, почему Дима ее не любит, когда напилась. Еще она принесла винегрет. Даже не так. Приличный тазик винегрета, которого на закуску хватило всем присутствующим. И вот, выйдя на балкон из зала, напоследок обернувшись пошатнувшемуся серванту, я потянул бельевую худую веревку за собой, чтобы хоть как-то закрыть балкон. Вернув свой взгляд наружу, я заметил тлеющий кончик сигареты. Рядом — подсвеченное огнем, носатое, усатое лицо. Я достал из кармана пачку, которую мне любезно подарил Дима, как только ему оставили деньги. Тогда же обнаружил, что спичек у меня нет. — Спички есть? Огонек кивнул вместе с очертанием лица. Я зажал зубами фильтр и к моей сигарете поднесли подожженную спичку. — Спасибо. Огонек кивнул вновь. — Ты немой? — Не твой? — переспросили из темноты. Меня пробило на смех. — Не немой. — Муха. — Что? — Меня зовут, — я явно слышал акцент. — Муха. — Я Марлен, — я перебрал в голове всех знакомых Мух, глаза привыкли к темноте балкона. — Мы ж соседи! — Да. — Ты с Димой дружишь? — Друг друга, — лаконично пояснил Муха. — Ты дружишь? Мог бы я и сам догадаться, конечно. — Да, одноклассники. — А-а-а… — понимающе протянул Муха. — Қазақша сөйлей аласың ба? Застал врасплох. Пришлось подумать пару секунд. — Чуть-чуть түсінбемін, сөйлемеймін, — смущенный собственным незнанием, выдал я, сомневаясь, что вообще говорю то, что имею ввиду. — Ниче страшного, — усмехнулся он, в следующую секунду приближаясь не ко мне, к двери. Не заметив веревки в моей руке, он толкнул балконную дверь внутрь, но руку не жгло — ладошки вспотели, веревка проскользила по коже. Закончив с сигаретой, я тоже вошел внутрь и увидел его за столом. При свете люстры он теперь выбивался из общего окружения. Я быстро захлопнул дверь на балкон. Муха сидел перед тарелкой винегрета, когда я к нему подошел. Рядом стоял стакан с прозрачной жидкостью, из которого Муха сделал несколько глотков с поразительной легкостью. — Ты так водку хлещешь? — удивленно я спросил, усаживаясь рядом. — Водку? — Муха выпрямился, затем его рот растянулся в широкой улыбке. — Я не пью, это вода. Я попытался улыбнуться в ответ, но, кажется, выходило плохо. Я хотел поговорить с ним о чем-то еще, но понятия не имел, что мне сказать такого емкого, что можно сказать громко, быстро и четко в этом шуме. Дима всучил мне рюмку коньяка, освободившейся рукой сжал плечо и стукнул своей рюмкой о мою. Я поднял голову, он слегка навис надо мной. — Скажи еще тебе пепси налить, — и он с улыбкой опрокинул рюмку, не дожидаясь ответа. А что? Я как-то не так посмотрел? Вдруг показалось, что сервант снова пошатнулся, я услышал, как в нем стучит посуда, обернулся — нет ведь! Димон и тут предусмотрел, вытащил оттуда всю посуду, не знаю, куда. Я пригубил рюмку, не решился пить залпом, и, морщась, высосал ее содержимое. Когда я снова посмотрел на Муху, отчего-то мне снова захотелось хохотать. Быть может, оттого, как он методично выбирает вилкой горошек из винегрета. — Я тоже горошек не люблю, — ухватился я за соломинку диалога.