Сен

Струна по ощущениям режет палец до самой кости. После ухода Димы я взялся за гитару, чувствуя себя готовым ко всему в этот день, но ошибся, думая, что так скоро могу приняться за гитару. В одном я оказался прав: на уборку мне пока что сил не хватит. Я не разглядывал горки мусора, оставленные в углах комнаты, смятые пакеты-маечки и фантики от батончиков, которыми я питался последние несколько месяцев. Мама, конечно, пыталась кормить меня нормальной едой, но когда я не ел трое суток, она решила принести мне что-то, от чего я вряд ли откажусь. Сейчас я сыт, хотя когда я в последний раз был в душе, видел, что ребра торчат. Дима тоже говорит, что я стал совсем дрыщом, хотя раньше, до этого всего, я был лучшим, когда дело доходило до турников на физкультуре — руки и ноги у меня короткие. Впрочем, пальцы уже не так жжет, хотя они все еще пульсируют от тонких первых струн моей акустики. — Мне не нужно болото Питера, я тону в твоих вязких глазах, — напеваю припев полушепотом под простые аккорды. — Что покой в душе похитили, что растекаются в горьких слезах. Песня эта мне всегда нравилась. Напевая, я совсем забылся в воспоминаниях о Мухе, который после нашей первой с лета встречи отозвался в голове и позвал приехать на закате сегодня. Гитара — лишь способ скоротать время до заката, когда я уже буду на пляже, уже буду достаточно близок к тому, чтобы вновь увидеть его. Послышался сдержанный смешок под ухом. — Не подслушивай. — А что мне делать? — раздался голос Мухи, как будто транслируемый из головы в уши. — Ждать. Я ведь жду. — Я скучаю, — мне хочется задать вопрос, спросить, скучно ли ему там, или же он скучает по мне. — по тебе, — добавляет он. — Опять! — Приходи. В груди что-то схватило, замерло, казалось, будто бы когтистая лапа сжала мои легкие. Я вскочил с места, не дыша. Напялил что-то, выглянул в окно — тепло укутанные люди. Надел подштанники, затем снова натянул непослушные грубые джинсы, поверх свитера пуховик, вокруг шеи — шарф. Мама опять не дома, работает, видимо, хотя сегодня выходной. Выскочив из дому, я на ходу закурил, не прячась, дошел до остановки, едва успевая на автобус и размахивая одной рукой, второй же держа сигарету, из которой попытался вытянуть все остатки. В пуховике так и не скажешь, насколько я молодой, да и мне уже семнадцать лет. Заходя, я выдохнул остатки дыма из легких в закрывающиеся двери под негодование бабушек, ехавших невесть куда в любое время дня и недели. Проходя к кондуктору, разглядывал улицы, которые мы проезжали. Сегодня на пляж пешком топать не хотелось — больно долго идти, когда Муха зовет. Не обманет ведь? Не успели мы доехать до третьей остановки — я увидел из окна красную шапку Димы и его светлые волосы, выбивающиеся из-под нее. Я отвернулся от окна, но за долю секунды, что его было видно из окна, я ощутил на себе его пристальный взгляд. Этот автобус ни в какие интересные места не едет, кроме пляжа, оттого зимой на нем почти никто не ездит, а базар мы только что проехали. Видимо, Дима на базар и ходил — шел в противоположном направлении, наверняка домой. Осадить его в ответ не получится. А он точно спросит, куда я езжу. Не понравится ответ — маме выдаст с потрохами. Сигареты он еще как-то скрывал, сам ведь со мной курит, а вот пляж… Ну поехал я погулять! Радоваться надо, а они только и могут, что вытягивать на улицу, чтобы загнать домой. Чувствуя обиду за предательство, я невольно скрестил руки и вернулся к мыслям о Мухе. Муха ждет меня там, я смогу увидеть его в солнечных зимних лучах. Если у берега растаял снег, я могу даже представить, что мы вернулись в тот день, что он не утонул, что все у нас еще впереди. Дорога мучительно долгая, хоть автобуса ждать и не пришлось, я сгораю от нетерпения, желая вернуться к нему как можно скорее. Может, сегодня он позволит мне к нему прикоснуться? Или ответит на вопросы, которые мне так хочется ему задать. Мне хочется снова услышать голос. Не как трансляцию, не как из трубки телефона, вживую, как было, когда он стоял передо мной на горе. Мысли разбегаются в попытках представить чувства: прикосновение теплых рук, бархатистость голоса с таким забавным, милым акцентом, озарение его красивым профилем, когда он задумчиво смотрит вдаль, и кажется, что в этих карих глазах с красноватым оттенком отражаются все мировые смыслы, среди которых так хочется увидеть свое отражение. Поток мыслей прервался растянутым словом. — Приве-е-ет! — протянул Муха криком издалека, и я, к своему удивлению, увидел его вдалеке. Не моргая, я шел навстречу, не в силах оторвать глаз от силуэта, обретающего и теряющего очертания по мере приближения. Муха словно был собран из мозаики, неуловимой, расплывчатой. Стоило сконцентрироваться на одной детали, остальные тут же отходили на второй план, одновременно оставаясь на своих местах, но пропадая, размываясь, входя в статус неизвестности. Вот его глаза — и я не могу сказать, есть ли у него усы, перевожу взгляд под нос, и уже не могу сказать, куда он смотрит, но вижу каждый волосок с расстояния пяти метров — зрение у меня отличное. Я замираю на месте. Пять метров — это близко, и я немного боюсь подойти ближе. Когда я наконец моргаю, я чувствую веками, как замерзли мои глаза, открываю веки — Муха стоит еще ближе. — Муха, — только и могу прошептать я, будто голос у меня отнялся. Я правда могу его видеть? Я ведь вижу его. Меня переполняет чувство страха перед непонятным и радости от встречи, я не ожидал. С закрытыми глазами это как-то по-другому все же ощущается, будто бы ты представляешь, или же спишь, а вот так, совсем наяву… Все это меркнет, страх уступает, я ликую, все такой же деревянный. Муха здесь, прямо передо мной, он подходит ближе, на его губах играет улыбка, в солнечных лучах он прекраснее, чем я его запомнил. Наверняка воспоминания попросту не могут этого передать, я чувствую, как мое тело трепещет, делаю полшага вперед, грузно толкая песок назад своей стопой, слыша его шуршание так же, как услышал далекий возглас. — Ты быстро, — Муха тоже замер, стоя передо мной. Мне не жарко, несмотря на ослепительное солнце, я все равно чувствую холодный ветер, а Муха стоит, как ни в чем не бывало. Одежда на нем сухая, кажется, будь он котом, развалился бы сейчас на песке, грея живот в лучах солнца. — Ты позвал и я пришел, как смог, — я потупил взгляд в песок, он влажный. Я только сейчас осознал странность. Вокруг почти идеальная тишина — волны не бьются о берег, хотя погода достаточно ветренная, чтобы были хоть какие-то волны. — Ты рад меня видеть? Я не знал, получится или нет, хотелось, чтобы ты мог на меня смотреть. — Как ты это провернул? — из всех вопросов я зачем-то выбрал этот. — Все тебе и скажи, — усмехнулся Муха. — Ладно, я не знаю, как на русском. — Қазақша айт, — несмело сказал я по-казахски, три раза усомнившись в правильности двух слов. Все, что я услышал в ответ — тарабарщина. Зато голосом, которым я бы выслушивал и оскорбления в свою сторону, лишь бы он продолжал говорить. Лишь бы я продолжал слышать. — Ладно, лучше расскажи, что делать дальше, — попросил я. — Дальше? — Муха наклонил голову, казалось, он какой-то взбудораженный. Отдохнул, что ли… — Да, дальше. — Ты — учишься, заканчиваешь школу, хорошо кушаешь и не расстраиваешь ни маму, ни Диму. — А ты? — Муха опять забыл про себя, я ему напоминаю. — Я умер, — он посерьезнел. — Ты сошел с ума. Слова произнеслись громко и без крика, как будто запись прогремела у самого уха. Я закрыл глаза, чувствуя, как кровь отливает от лица, как зашребило, заползало перед затылком, ноги ослабели. Зачем он так? Зачем он прав? Я сел на влажный песок, не в силах устоять на ногах. — Не говори так, — щеки зажгло дуновение прохладного ветра. — Ну пожалуйста. — А что ты хотел услышать? — я слышал, как песок под ним зашуршал тоже, наверняка он сел напротив меня. Открыв глаза, я увидел его передо мной на одном колене, почувствовал, как он кладет мне руку на плечо. — Прости, — Муха не смотрел мне в глаза. — Мне тяжело. Я не нашелся с ответом. — Ты можешь навестить мою маму? — спросил он. — Ей сейчас еще тяжелее. — Могу, — отозвался я без раздумий. — А что ей нужно? — Спроси у нее. Она не может сама ездить на базар, а сестренка еще слишком слабенькая, ей тяжело таскать продукты самой, может, ты сможешь. — Я помогу, — я чувствовал вину за то, что даже не подумал о матери Мухи. Муха рассказывал раньше, что работает, потому что отца давно нет в живых, а у мамы — инвалидность. Сестренке его то ли десять, то ли одиннадцать лет, живут они на пенсию по инвалидности. В голове крутится множество вопросов, хочется спросить, пока он не ушел, но все они не имеют смысла, разбиваются о реальность. Когда ты вернешься? Никогда. Куда ты ушел? Вникуда. Как ты себя чувствуешь? Никак. Никак ли? Только что он сказал, что ему тяжело. Не буду спрашивать. Мне интересно, очень интересно, но все, чего мне сейчас хочется — поддержать иллюзию его крепкой узкой ладони на моем плече. Вспомнить, как он утешал меня, гладил по волосам, по спине, похлопывал по плечу. — Я буду здесь, — будто слыша мои мысли, он медленно погладил меня по плечу. — Пока не замерзнет вода. — Приходи, как зайдешь к ней. — Я могу до тебя дотронуться? — я все же спрашиваю, чувствуя что-то, так похожее на зуд и распирание ладоней при мысли о нем. — Я так скучаю по тебе. — Осторожно, — его голос становится тише, но от этого не становится дальше. Он протягивает мне руку. Я чувствую холод его прикосновения, когда дотрагиваюсь до него. Как странно это ощущается теперь — раньше он всегда был теплым, я помню прошлую холодную зиму, помню, как он грел мои руки, когда мы подолгу сидели в подъезде — лишь бы я посидел с ним подольше. А я и был рад. — В озере холодно, — объясняется он. — И скоро будет еще холоднее. Мне жаль его. Я подношу вторую руку к его ладони, пытаясь прижаться, согреть, хотя наверняка безуспешно. — А где ты будешь потом? — Марлен, — вздохнул Муха. — тебе не хватает этого прощания? Прощания? О чем таком он говорит?! Как он смеет так говорить? Горло схватило, сжало до боли, и тут же изнутри обдало морозным воздухом. — Какого прощания? — я стараюсь сохранить перед ним лицо. — Ты ни о чем таком не говорил, да ты бы знал!.. — я хотел сказать ему о том, что все, что держит меня оттого, чтобы прямо сейчас с разбегу вбежать в холодную воду и позволить судороге забрать мою жизнь — это его полуприсутствие в моей голове. — У нас мало времени, — и я не могу злиться, теперь я чувствую только бессилие, заслышав его нежный голос. — И все же я сказал, — он молчит, будто подбирает слова. — Хотя бы сейчас. — Муха, — я пытаюсь сжать ладонь крепче, чтобы успокоиться, но она утекает сквозь пальцы, как песок. — Ай! — он шипит. — Луна, — на автомате выдаю я, думая, что он опять взялся за мой казахский, но нет, ему, кажется, больно. — Прости, — я поглаживаю ладонь, все еще чувствуя ее холод. — И все же, если ты прощаешься, — снова болит, когда я произношу это вслух. — Ты вернешься весной? — Я не вернусь, — другой рукой он гладит меня по голове, я почти чувствую, как волосы тянет оттого, что кожа влажная. — Никогда. Я не нахожу слов. Бессмысленно с ним спорить, но я хочу хотя бы впитать в себя его присутствие. Я разглядываю его в тех деталях, которые никогда бы не заметил, будь он жив: я не знал, что мне придется его запоминать, а теперь знаю. Я поднимаю руку, чтобы коснуться его лица. Как я был глуп, смущаясь раньше! У нас было так мало времени, считанные встречи, а я теперь не смогу вспомнить, в каком порядке они шли, не смогу вспомнить, как проходила каждая, и на каких из них Муха был с усами. Большим пальцем я провожу по щеке, рядом с его длинным носом, спускаюсь к тем самым густым коротким усам, остальными пальцами держа его за челюсть, чувствуя влажные обледеневшие волосы кончиками фаланг. Касаюсь губ. Сначала рукой, не видя даже его реакцию, чувствуя на себе пристальный взгляд и не отрывая взгляда от его губ. Теплые, мягкие. От этого контраста мне хочется взвизгнуть, будто меня ошпарило, но я приближаю собственное лицо, только теперь решаясь заглянуть в его глаза. Окруженные густыми ресницами, расположенные под черными бровями, они этим солнечным днем немного отливают красным. Я вижу в них всю ту заботу и нежность, что успел засвидетельствовать при жизни, мне жаль, что я не могу увидеть больше перед тем, как коснуться его губ своими. Усы чуть колят, щекотно, и все же совсем не до смеха. Я держу его лицо в своих руках и не двигаюсь, осторожно дыша, мои губы впечатаны в его, но не шевелятся, я боюсь. Он берет это на себя, отвечая мне с не меньшей осторожностью, и все же целуя меня по-настоящему. Я отстраняюсь, чувствуя, как сердце мешает соседям. Я чувствую, как оно переполняется любовью и скорбью, гоняя по телу с кровью с усердием, а голова утопает в страхе. Что я наделал? Руки дрожат, я отпускаю его лицо, закрываю глаза, скрещиваю руки на груди, как будто пытаясь сдержать биение, как будто мне это поможет, но я не могу вынести этих ударов, потому что я жив, а он уже нет. И скоро он не будет даже мертв, он не будет вовсе, я лишусь даже этого. — Тебе лучше уйти сейчас, — я слышу обеспокоенный голос. — Тебе плохо здесь. — Пожалуйста, — выдавливаю я в хриплых рыданиях. — останься. — Я не заберу тебя с собой, — он гладит меня тыльной стороной ладони по щеке. Я слышу песок под его ногами, но не могу посмотреть ему вслед, не успевая сморгнуть пелену перед глазами. Задыхаясь, я едва встаю на ноги и иду за ним, к воде, все же видя его очертания меж отекших век. — Кет! — кричит он. — Қаш! — Останься! — я не могу сказать ничего другого, мне нечем его убеждать. — Я умоляю! — Өлесің! — Нет! — горло горит от холодного воздуха. — Если не уйдешь — я не приду сюда, — Муха развернулся, стоя по колено в воде. Я смог его разглядеть, я никогда не видел его таким злым. — И похуй, хоть еще неделю ни льдинки не будет, не выйду! — он скрестил руки на груди, и смотрел на меня чуть снизу. Я ведь не смогу ослушаться, мне ведь никакого толку от этого — он сейчас уйдет. Когда он уйдет насовсем, придется дождаться весны, проверить — может, он снова будет здесь, как вода оттает. Может, мне будет зачем жить дальше. Но если нет, то со льдом или без, мне будет пора уйти за ним. — Чего удумал! — прервал поток мыслей Муха, говоря в голове, но открывая рот. — Не подслушивай! — Уходи! — он заметно смягчился, пока я молчал. — Может, мы еще сможем видеться неделю, если ты уйдешь. — Хоть попрощайся, не выгоняй меня так, — я постарался посмотреть как можно жалобнее. Надеюсь, конечно, что я не выглядел жалко, но это вряд ли. Он зашагал ко мне, с ног на гравий стекала вода. — До завтра? Мне тут же полегчало.