Сен

Зубная щетка шуршала о зубы за сомкнутыми губами, ментол жёг язык, хотелось поскорее уже покончить с чисткой зубов. Я смотрел в отражение и наконец-то видел себя хоть немного похожим на прежнего. Да, я не был красавцем, у меня все такие же, может, чуть меньше, щеки на широком лице и узкие глаза, курносый нос, выгляжу, как химера, но я хотя бы вижу это все, а не только синяки под глазами и серую кожу. Я хотя бы кажусь себе живым снова, хотя бы немного. Да, синяки никуда не делись, прыщи тоже, да и не стал я румяным, но я хотя бы вспомнил все остальное, что со мной навсегда, не важно, хорошо мне или плохо. Я забуду это вновь? Когда он исчезнет подо льдом, попрощается, так жестоко дав мне тень надежды, прежде чем уйти. Мелькнула тень у дверного проёма. Я закрыл глаза, концентрируясь, слыша тихие шаги. — Спать идешь? — спросил знакомый голос. — Да. — Придешь завтра? Пораньше, сразу после школы, не тяни до вечера, сходи. — Нельзя терять времени теперь? — Да… — он сделал паузу, как будто вспоминая слова. — Забери меня, — голос Мухи дрогнул. — Сюда? — не верю своим ушам и не понимаю, как я не додумался. Наверняка потому, что я понятия не имею о том, что он может, а чего нет. — И ты увидишь меня уже здесь, — Муха вздохнул. — Только представь на мне что-нибудь потеплее, прошу тебя. — Я постараюсь, — и я ощутил, как холодная костлявая ладонь касается моего лба и убирает переднюю прядь за ухо. Холодное дыхание призрачно скользнуло по макушке, я замер окончательно, чувствуя, как мурашки ползут по всему телу. — Рахмет, — я узнал интонацию. Он говорил так тепло, когда улыбался, я почти увидел его: настолько яркая была картинка в памяти, настолько крепко была подвязана к голосу. — Я пойду, — голос затихал. — Иди спи. Ментол жёг язык, со лба свисала прядь. Я все еще держал щетку в руке, наконец выплюнул остатки пасты, ополоснул щетку и рот, умыл лицо, опомнился, все еще думая о странных ощущениях. Теперь придется вставать завтра. Но это еще ничего, важно ведь то, что наконец-то мне есть, зачем вставать. Я все же лег спать, хоть постельное уже давно не менял — не все сразу. Промаявшись с полчаса, наверное, уснул, голову не покидали мысли о завтрашнем дне. Открыв глаза, я услышал звон будильника, раздражающий и громкий, сверлящий голову насквозь. Я сгреб его рукой, выключая, наконец-то шум стих. Посмотрев на циферблат, я обнаружил, что сейчас семь тринадцать, а будильник, если он вообще был заведен, стоял на шесть. И вправду, я ведь даже не заводил будильник, часы идут, а время сейчас совсем не то, так почему он звенел? Звенел же! Я не поверил своим глазам. Списав все на усталость, я все же встал, стараясь не думать об этом слишком долго. Слишком жутко. Щетка, паста, вода, кофе из турки, вареное яйцо, учебники, едва начатые тетради, едва использованная ручка, рюкзак… — Не опаздываешь? — спросила мама. — Опаздываю, — ответил я, обуваясь. Я выпрямился, и она набросила мне на шею шарф. — Не весна на дворе, — она ловко обмотала его вокруг моей шеи. — Спасибо, — я не стал ей перечить, перед тем, как выскользнуть в проем, я поцеловал ее в щеку. Перед мамой стыдно, когда собраться не могу. Зато теперь, как чуть ожил, так сразу нужно готовиться к худшему — он умрет во второй раз, если не получится. А чтобы получилось нужно прийти, как мне сказал Муха, лишь бы не помешало ничего, особенно эти цифры! Ну как меня угораздило проснуться в семь тринадцать? Число счастливое, или нет? Что с ним делать? Не помню даже, с какой ноги я встал, хотя важнее этого дня в моей жизни только день, когда я родился — от того, получится ли, зависит, умрет ли Муха во второй раз. Во второй раз я этого не переживу, во второй раз все сложное становится только сложнее. Сначала в школу. Там нужно отсидеть хотя бы до предпоследнего урока, потом уже можно потихонечку уходить — на физ-ре меня все равно не видели с начала этого года, да и я ее не брал даже. Дима учтиво, не слишком широко мне улыбается, когда я вхожу с опозданием и, извинившись перед учительницей, прохожу к своему месту. Я уже оставил в кабинете «класс. рука» пуховик, вешаю рюкзак на стул. — Привет, — шепотом, едва повернувшись, сказал Дима. — Привет, — и я знаю, что сейчас, на алгебре, он будет меня донимать. — Ты столько пропустил! — громко шепчет, скорее даже шипит он. — Я эти интегралы в рот!.. — Да, Дмитрий, мы все по Марлену скучали, но не могли бы вы потише? — вовремя перебивает его Анна Михайловна. Закончив выводить на доске условия задач, в углу доски — формулу, а сверху — сегодняшнюю дату, она села на свое законное место. Я только сейчас посмотрел под дату. Контрольная. Интегралы. Мне могло повезти еще меньше? — Анна Михайловна, — я поднимаю руку и тихо зову ее. Она движением кисти подзывает меня к себе. — Я помню, что вас не было, но неужели вы не занимались на дому? Мне казалось, алгебру вы уж никак не запустите, — действительно тихим шепотом объяснила она. — Впрочем, отсадить вас от Дмитрия мне сейчас только на руку — вы ему поможете, даже не зная темы, а мне потом разбирать, что вы на двоих понаписали, — пробормотала она в раздумьях. — Знаете, что? Садитесь за последнюю парту, берите учебник и готовьтесь. Сдадите сегодня или завтра после уроков. — Разве на эту тему не выделено несколько занятий? — Которые вы пропустили, — напомнила она. — Да и не смешите меня, вы всегда все у меня успевали. Прошедшее время меня больно кольнуло. Да уж, теперь я ведь правда ничего не успеваю, если мне придется то ли сегодня, то ли завтра остаться после занятий, когда ж мне увидеться с Мухой? Конечно, я приду, но это ведь еще на драгоценный час меньше. Быть может, этот час был бы решающим, чтобы он смог… Не знаю, как это назвать даже. — Спасибо, — и все же напоминание приятное. Я взял учебник и тетрадь со своей парты, видя, как Дима старательно списывает со шпаргалки формулу, держа ее под партой. Если бы Дима хоть немного умел бы списывать, на алгебре сошел бы за троечника, но даже написав правильную шпаргалку, он правильно и логично подставит все исходные данные, но неправильно посчитает, либо невнимательно посмотрит на таблицу квадратов, корней или еще чего, хотя парень он явно неглупый, весьма последовательный. За последней партой пусто, я оставил свой рюкзак, взял только тетрадь, учебник, ручку. Открыл на нужной главе. Интегралы, ха! Сейчас буду с умным видом, как Д-305, думать об интеграле, только вот для меня это пока что тоже название корабля, но станет термином из алгебры. Для Расправина было наоборот, для Д-305 было наоборот — сначала это был термин, потом название. Ладно, пойдем от противного. Ладно, от противного меня уже Анна Михайловна пересадила, надо читать, опровергать и доказывать мне сейчас нечего — нужно усвоить упущенное, не хочется ее расстраивать. Вроде бы что-то даже понял. Накопление с постепенно, плавно увеличивающейся скоростью разбивается до бесконечного множества бесконечно малых частей, считается предел сумм. Прозвенело на перемену. Пока одноклассники судорожно исчерчивают рваными цифрами и буквами свои листки с ответами, я подхожу к своему прежнему месту, быстро собираюсь и, напоследок кивнув Анне Михайловке, выхожу. В коридоре уже шумно — не все писали контрольные, кто-то только звонка и ждал, а теперь в коридоре галдит наперебой шумными компаниями. Дима тут каждого знает. Я не могу никак всех запомнить, путаюсь в лицах, именах и историях, как будто не могу их связать между собой достаточно крепко. Без него на переменах делать нечего, и вот, он выходит. — Не стал дальше мучить жопу, — объясняется он. — Сдал и вышел. Глядя на него, поверженного хоть одной наукой безоговорочно, я не могу не улыбнуться. День проходил обычным образом. До большой перемены все хотели есть, а после визита в столовую все захотели спать. Дима ничего особенного не рассказывал, казалось, мы ходили с ним как раньше — и можно было не объяснять ничего, кроме алгебры, и, чуть реже, биологии, химии, географии, английского… Перед физ-рой мы распрощались, я отправился в библиотеку пожирать интегралы, чтобы не тянуть с этим и сдать контрольную уже сегодня. Я решал задачи до тех пор, пока не довел их до автоматизма, пока формула не въелась в память моей руки, а я не перестал понимать, что пишу задачи, а не заполняю бланки или таблицы какого-нибудь отчета. Нужно бы досидеть, дождаться конца занятия, я вспоминаю, что еще интересного я упустил в школе из того, что я раньше так сильно любил. Скоро будем проходить Расправина, кстати, пора уже передать Диме книжку, пусть прочитает, летом… летом вряд ли он читал, не знаю, чем занимался все лето. Наверняка страдал херней, может, за алматинками бегал. Не обсуждали. Время пришло, когда я уже стоял возле кабинета алгебры. После звонка утомленные ученики ожили, по сигналу запорхали домой. Я вошел. — Я же говорила, что все успевал, — хрипловато посмеялась Анна Михайловна, доставая мой вариант с задачами. Вышел я уже через двадцать минут с отличной оценкой. В нашем кабинете я накинул куртку, не застегивая, кое-как набросил шарф и с трудом вытащил застрявшую шапку из рукава. Меньше всего сейчас хотелось опоздать на автобус — на путь пешком до пляжа уйдет еще уйма времени. Я побежал, несмотря на обжигающе-холодный воздух в горле. В пути я старался как можно меньше думать о Мухе, и без того невыносимо по нему тоскую. Вместо этого выбрал думать об интегралах — новоосвоенный навык подсчета меня взбодрил, дал почувствовать, что я все же чего-то стою. Бесконечно много бесконечно малых. Миг короче миллисекунды, подсчитать его нельзя, но по нему и нарезается бесконечное множество бесконечно малых вещей. А что-то меньше мига? Настолько ничтожный момент, что неподвластен времени? А вдруг это и есть миг? В какой момент моего бесплодного ожидания на берегу остановилось его сердце? В какой момент заката блаженного неведения его легкие наполнила вода? Мне надо прекратить так думать об этом, но я не могу, когда вижу вдали кромку водохранилища, разделяющую под горизонтом небо и землю так же, как пленка воды разделила меня и Муху, а теперь грозится стать льдиной, что убьет его снова. Ну ничего, я уже еду. И можно ведь даже не сдерживать себя от этих мыслей, наоборот, нужно представить его себе как можно живее. Вот он ходит там кругами, ждет, на нем теплая куртка, шапка, шарф, кальсоны под штанами, у него холодные скулы, нос и уши, но теплые руки в перчатках, он меня ждет. Нам обоим ведь больше нечего ждать, кроме как друг друга. У него никого больше нет, я не думаю, что они его увидят, а мне толком никто и не нужен так сильно, как он. Мечтая о тепле его тела, вспоминая редкие объятия, совсем дружеские, я твердой походкой направляюсь к берегу все ближе, но нигде не вижу его. Вдалеке что-то темно-красное поднимается с камня и потихоньку спускается с горы навстречу мне. Бежать поздно. — Дима? — почему-то звучит как вопрос, хотя я ясно вижу его лицо теперь. — Так и знал, что ты сюда придешь, — сказал он, выглядя каким-то подавленным. — Пошли присядем, — он позвал за собой, наверх, на эту невысокую гору. Присев на какой-то камень, он достал пачку сигарет из кармана, достал из пачки две, одну протянул мне. — Я понимаю, зачем ты сюда приходишь, — сказал он перед тем, как подкурить сигарету. — Но ты себе так только хуже делаешь, разве нет? — Здесь мне в последний раз было хорошо, — я смотрю вниз, туда, откуда в воду побежал Муха. — По-настоящему. — Ты скучаешь по нему, это я знаю, — Дима крепко затянулся, только затем опомнился и дал мне зажигалку. — Но стесняюсь спросить, — он сглотнул. — О чем? — Почему ты так убиваешься по нему? Вы так недолго дружили, я его дольше знал, да и виделись вы не так много, — честно выпалил Дима. Я присел на первый попавшийся валун, чувствуя, как глаза опять затапливает. Нахрена он сюда пришел? Мало того, что время отнимает, так еще и в душу залезть решил. — Прости, — я не могу на него злиться, он все же переживает за меня, обидеть не хотел. — Мне не надо было спрашивать, расскажешь сам, если захочешь. — Я люблю его, Дима, — скрывать смысла нет, у меня на лице все и так написано, раз он вообще задал этот вопрос. — Пидор я. Я уже жду. То ли насмешки, то ли ожога от сигареты, то ли удара по роже. Дима, конечно, мне друг, но я уверен, что он этого не поймет — сам ведь не понял бы, пока Муху не встретил. Сам бы тоже врезал, наверное, если б сказали такое раньше, ну, может, не врезал бы, но поржал бы точно. — Да ты, — небрежно махнул рукой Дима. — Про пидора я в курсе. Неожиданно. — Теперь совсем знаешь, — ничего другого на ум не пришло. — Про Муху тоже. — Тогда оно, конечно, понятнее, — Дима отвернулся. — Ну, я про состояние твое все эти месяцы. — Я ж не как ты, за каждой юбкой не бегаю, мне один раз кто-то понравился, и тут же, стоило только узнать, что я ему нравлюсь, так сразу, — я оборвал себя, чувствуя, как снова плохеет от этих мыслей, к которым меня вернул Дима. — Да что сразу за каждой-то, — обиделся он. — Если не обращал внимания, это они за мной бегают, я только убегаю, — как-то гордо поведал он. — Тоже пидор, что ли? — я закрыл лицо ладонью, сдерживая смех и слезы от ужаса этой шутки. Теперь точно врежет. Дима молчит. Я слышу только, как он затягивает дым через фильтр, высасывая из сигареты остатки. Когда сигарета заканчивается, он все так же молчит. Я осмеливаюсь нарушить молчание. — И че теперь, мамке моей настучишь, что я тут хожу? — Сдурел совсем, — Дима включился. — Во-первых, я мог бы и раньше настучать, во-вторых, ты здесь больше один ходить не будешь, а в-третьих, если я узнаю, что ходишь, то придется все же настучать. Но если сильно захочешь — я с тобой поеду как-нибудь в другой раз, — педантично разъяснил он свой план действий. — Да и вообще… — Что? — Не хватало еще мне, чтоб ты тут утопился без присмотра вслед за ним, — сказал он совсем серьезно, даже мрачно. — Кишка тонка, — вздохнул я. Зато теперь получил долгожданный подзатыльник, легкий совсем. — Не говори так, — он посмотрел мне прямо в глаза, и от взгляда холодных голубых глаз стало не по себе. — Ты нам всем еще нужен. — Кому? — Маме твоей, учителям — на олимпиады отправлять, — задумался он. — мне тоже, разумеется, еще как нужен. — Как заговорил! — Кто ж мне, кроме тебя, интеграл объяснит? — А ты его совсем не понял? — Ни черта, — взоржал Дима. Я потянулся за рюкзаком за спиной, выудил из него потрепанный советский учебник, который сегодня пытал в кабинете, а потом еще и в библиотеке. Дима пересел на валун, на котором устроился я. Открыв на нужной странице, я начал показывать на график и объяснять. — Нужно посчитать площадь всего, что под чертой графика доходит до указанного в задаче времени, — я посмотрел на Диму, пытаясь понять, осознает ли он услышанное. — Как ты посчитаешь? — Не знаю, потому у тебя и спрашиваю. — Хорошо, давай с другой стороны подойдем. Скорость машины увеличивается равномерно с каждой секундой от старта, скорость в метрах в секунду будет равна времени, умноженному в два раза, — я записал нехитрые условия на бумажке. — а теперь как будешь решать? Нужно найти конечный путь за пять секунд. Дима недолго посмотрел в тетрадь, потом на меня, потом снова в тетрадь. — А если я вручную сложу? Два плюс четыре плюс шесть, — он опустил подробности. — За пять секунд получается тридцать метров. — Такой метод тоже был, но он грубый и устаревший, — но логика у Димы все-таки есть. — Понимаешь, это ступенчатый метод, он не учитывает плавности роста, поэтому был предложен метод интегралов, так можно получить точное число суммы бесконечно многих бесконечно малых величин. Например, если бы в каждую миллисекунду была бы известна скорость с точностью до миллиметров, это все равно было бы не так точно, как интеграл, число было бы больше, а если слагаемых бесконечно много и они бесконечно малы, то их сумма становится конечно точной, это и есть предел суммы, интеграл. — Хорошо, умник, объясни, как это решать, — я ощутил, как упала самооценка Димы. — Смотри, записываем, что наш интеграл имеет оси скорости и времени, — я продемонстрировал в тетради, акцентируя на нужных буквах в формуле. — А теперь находим первообразную для два «тэ», выходит «тэ», или же время, в квадрате. Подставляем формулу Ньютона-Лейбница, название можешь не запоминать, но формулу лучше знать, тебе наверняка придется пересдать контрольную. В формуле подставляем границы от нуля до пяти. Получаем двадцать пять на выходе, предел сумм найден. — Спасибо, я заберу? Предел сумм найден. Сколько бы я ни вспоминал, когда приходил сюда, все уже произошло и с Мухой не произойдет ничего нового. Теперь у меня есть бесконечное множество бесконечно малых мгновений, которые мы провели вместе, но все они умещаются в полгода с лишним нашего знакомства. Больше уже никогда не будет. Я знал это, но теперь горько осознавать это снова с новым знанием. Я уставился на воду, забыл ответить на вопрос, наверное, но эта пустота поглощает все мои силы на ответ. Если бы Муха хотя бы возник шепотом в голове сейчас, мне было бы уже легче, но это все равно все из прошлого, нового с ним ничего нет. — Пошли домой, — Дима похлопал меня по плечу и встал, он ожидающе наблюдает за мной с тревогой во взгляде. Я молча встаю, послушно направляясь за ним к остановке.