Сен

Мы шли в город молча. Дорога предстояла дальняя, несколько километров, но было не так уж холодно — это был солнечный день. Автобус, на котором я приехал, уже уехал без нас, пока мы разбирали интегралы, поэтому, не теряя времени, мы шли через пустыри и редкие домики по проселочной дороге. — Оглянись, — обронил Дима, смотря под ноги. Я повертел головой вокруг, посмотрел даже наверх, назад, но ничего примечательного не увидел. — Видишь кого-нибудь? Он, что, догадался, зачем я сюда хожу? Чего он добивается? — Нет, — сглотнул я. — Поэтому я не хочу, чтобы ты сюда ходил. Может случиться что угодно, и никто даже не узнает, — объяснился он устало. — Пожалуйста, если соберешься, позови меня, но не суйся один. — Хорошо, — мне не хотелось говорить, но Дима, кажется, принял это за желание послушать. — Ты мне очень дорог, — он продолжал смотреть вниз, произнося это. — У меня, кроме тебя, особо никого и нет. У Димы? — Шутишь? — вырвалось у меня. — Ты знаешь полгорода, а тебя — весь город. — И кто они мне? — спросил он в ответ, но, не дождавшись, пока я что-нибудь скажу, добавил: — Прошедшим летом я осознал, что без тебя мне ничего уже и не интересно, что, зная, как ты убиваешься и гниешь дома один, не пуская меня на порог, я не знаю, что мне делать. Раньше я думал, что у меня есть друзья. — А я тебе не друг? Вот, я вышел из комнаты, а теперь тебе чего от меня надо? — Чтобы ты был в безопасности, — Дима почесал верхнюю губу зубами в неловком жесте. — И счастлив, по возможности. — Я вряд ли смогу быть счастлив в ближайшее время, — мне хотелось за это извиниться. — Муха стал для меня слишком многим. — Я понимаю, — вздохнул он как-то слишком сочувственно и замолк. До моего дома он довел меня уже в полном молчании. Перед подъездом он грубо обнял меня и похлопал по лопаткам, прежде чем уйти, не обернувшись. Вот поганец! Теперь у меня нет ни сил, ни времени вернуться к горе, потратил целый день, который я мог бы провести с Мухой и хотя бы попытаться. Пришлось занять себя домашкой, у книжной полки я осознал, что забыл предложить забрать Расправина. Что ж, принесу ему завтра в школу, пусть забирает. Уснул я сразу после ужина, стоило маме поставить чайник. Муха ко мне не приходил весь день даже в виде голоса, от этого было паршиво, я засыпал, с тревогой и надеждой думая о завтрашней встрече. Я проснулся раньше времени. Сильно раньше. В комнате была кромешная темень, и я едва разбирал очертания мебели. За окном темнота была бы такой же, если бы не фонари: луна не светила. Я осторожно включил лапму на тумбе, чувствуя себя бодрым, мне подумалось о том, что я мог бы почитать или заняться чем-нибудь, раз не усну теперь. Толстая стрелка указывала между одиннадцатью и двенадцатью. До утра еще полно времени. Я встал, чтобы умыть лицо прохладной водой и почистить зубы, избавиться от этого мерзкого ощущения. Когда я вернулся в комнату и включил свет, то услышал голос. — Теперь ничего не выйдет, да? — я тут же закрыл глаза, концентрируясь на звуке. — Муха, я приду завтра, — прошептал я. — Ты только подожди меня. — Дима будет за тобой следить, — я чувствовал, что он качает головой, произнося это. — Нужно выбрать время, чтобы получилось втайне от него. — Как? — Надо идти сейчас, уже холодает, — его голос прогремел в комнате, заставив меня испытать такой страх, которого я не ощущал с тех пор, как… — Может, это наша последняя возможность в принципе. Я открыл глаза. Мир вокруг изменился, стал чужим, вражеским, как будто все было против меня, но мне было нужно преодолеть это. Я надел то, что увидел первым, запаковывая себя в слои ткани по пути к выходу из квартиры, мне хотелось поскорее оказаться рядом с ним. Выйдя на улицу, я обнаружил, что слова про похолодание оказались правдой, поднялся ветер. Автобусы не ходят, но что мне теперь делать? Я уже смог добраться оттуда сегодня, смогу сходить и сейчас, тем более, что другого шанса может не быть. Это придает сил. Я быстрым шагом направился в сторону пляжа, оглядывая наш с Димой вчерашний маршрут. Первым замерз нос. Руки я запечатал в перчатки, помимо этого держал в карманах, быстро шел. Город заметало снегом. Несмотря на то, что согласно законам физики, во время снегопада чуть теплее, чем было бы без него, мороз стоял такой, что снег никак не облегчал моего положения, скорее наоборот — таял на лице, ускоряя теплоотдачу с моей кожи. Первая половина пути давалась легче — было какое-то освещение от фонарей, хоть не все из них горели, но чем дальше я шел от города, тем реже встречались дома, и, тем более, фонари. Мне бы пришлось бродить наугад, если бы не снег, отражающий минимальное освещение так, чтобы сделать его достаточным для видения. Я шел именно ради такого же света, ведомый таким светом, уже не чувствуя пальцев ног: через швы в обуви проходила влага, ноги давно промокли, а сейчас стали совсем холодные. Чем дальше я шел, тем выше был уровень снега, в конечном итоге вода стала наполнять мои ботинки еще и через отверстия для шнурков, а еще позже — и сверху. Но я продолжал идти. Холод пробирал ноги до самых костей, казалось, еще шаг — нога сломается, как сосулька. Прошлой зимой я был поупитаннее, не помню, чтобы я хоть раз так мерз, даже когда мы ездили на Медеу на каникулах, но теперь снежные следы на штанах доставали до колена. И, к сожалению, таяли. А ветер все не стихал. Когда ноги онемели настолько, что я снова начал чувствовать, правда, чувствовать только боль, я уже не мог их правильно переставлять, а сильный ветер никак не помогал мне в этом. Я упал набок в сугроб поглубже, чувствуя себя таким неповоротливым, что засомневался в том, смогу ли я вообще встать, и не оставил ли я там обувь — что с ней, что без, разницы я бы не ощутил. Снег был мокрый, наверное, будь сейчас день, он бы таял прямо на земле, оставляя лужи. Что ж, если я вернусь домой, нужно будет посмотреть завтра, как быстро он растает — к полудню или к вечеру. Муха ждет. Он был прав — неделя, это слишком много, нужно сейчас, может, на большее нам просто не выделено времени, может, если сегодня я не успею… Да какие «если»?! Я обязан успеть, это не должно даже обдумываться, мне нужно попасть сюда, а назад — будь что будет. Назад тоже надо бы, конечно, хотя бы ради мамы и Димы, да и Муха был бы рад, я же иду его забрать. Но даже если нет — я лучше встречусь с ним еще раз, даже если после этого не смогу увидеть никого больше. Муха встретит меня на берегу, отогреет, я даже попробовал ускориться от этой мысли — он ведь может меня обнять! И обнимет. Теперь вообще все можно, если его домой привести, а мне ведь много и не нужно — смотреть на него, слышать его, потрогать — это уже выше моих потребностей, на уровне желаний. Ускориться сильно не вышло, но попыток я не оставил — держал темп, несмотря на то, что ноги продолжали путаться, а я шатался, как алкаш, чувствуя, как дрожат колени. Надо к нему, и все тут. Как бы не так. Холод все равно не дает о себе позабыть, когда ветер усиливается, стоит мне дойти до места, до которого я мог бы доехать, был бы сейчас день. Дальше только проселочная дорога. Не то, чтобы есть разница, когда снег не убран, разве что провалов под снегом все больше, а предугадать я их не могу. Наверное, надо было взять фонарик, но у меня не было времени его искать. Ближе к пляжу я упал снова. Пока пытался встать, решил перевернуться, чтобы встать с другого бока, рука сильнее. Но внезапно я увидел небольшой голый участок на небе, где не было облаков. Наверняка сейчас ночь уже близится к утру, я не вижу луны, не могу сказать наверняка. Но этот облысевший участок в небе, из которого на меня не валил снег, поразил меня. Там проглядывались незнакомые, безымянные для меня звезды, и в этот момент казалось, что они были самыми яркими в моей жизни, а их свет — благословение на покой. Я закрою глаза, а звезды будут на месте. Мое сердце перестанет биться, а их свет продолжит слабо освещать мое мертвое тело. Я воссоединюсь с Мухой где-нибудь после смерти, откуда он приходит ко мне в видениях, откуда он говорит, что я сумасшедший, но теперь я докажу ему — и нашей любви ничего не помешает. О чем же еще мне мог сказать звездный свет? Ни о чем больше. По весне меня найдут, когда растает снег. Тогда же растает и Капчагай — а Муху уже нашли. И, может, меня догадаются похоронить рядом с ним. Но это уже не имеет никакого значения — эту зиму мы переживем вместе. Или как будет вернее? Пересуществуем? Он ведь где-то существует? Короче, весной все это уже будет не важно. Ни снег, ни мороз, ни лед на Капчагае, ни вопрос существования. А сейчас — пока эти мерзкие тучи мешали мне, окошко со звездным светом открыло мне всю правду. Я собирался посмотреть еще немного, прежде чем закрыть глаза и отдаться желанной судьбе. Вид внезапно сменился плотоядным лицом с широко открытыми глазами и поджатыми в полуоскале губами, я не мог понять, что оно выражало, вскочил, что было еще во мне сил, отполз по снегу прочь, лицом к вторженцу. Силуэт разогнулся вместе с моим рывком прочь, но он продолжал смотреть на меня, смотреть вниз. — Не узнал, что ли? — я увидел в темноте блеск зубов. На фоне снега он казался просто силуэтом, но голос! Голос же Мухи, как я мог его испугаться? Из глаз брызнули слезы, кажется, это стало уже привычным ответом на мое горькое счастье. Я бросился к нему, на ходу вставая на колени, расслабляясь и в то же время чувствуя — усталость сняло, как рукой. Эта ночь перестала казаться такой неприветливой, такой чужой, а мир — вражеским. Только не тогда, когда я почувствовал его руки вокруг себя, ощутил его (теплое!) дыхание у своего лица, обернул вокруг него руки сам, прижимая щеку к груди. — Прости, — зашептал я снова и снова. — Дима помешал мне, но я пришел сейчас, когда никто не видит. — Ты чего? — утешил он. — Я не обижаюсь, он не оставил тебе другого выбора, чтобы сохранить эту тайну. — Идем домой скорее! Я так замерз, пока шел сюда, а теперь нужно еще и до дома дойти, пока мама не встала, — поторопил я. — Придем домой, засядем в моей комнате, и все будет лучше, чем прежде. Никакой больше скорби, будешь рядом. — Так сразу? — усмехнулся Муха. — Да, сразу, пока я себе почки не отморозил. Путь домой был не менее мучительным физически, наверное, даже более. Но морально намного легче, когда есть возможность держать его руку в своем кармане — Муха сказал, что у него карман хоть и не менее теплый, он ненастоящий, поэтому не стоит надеяться. А мне кажется, зря он так говорит — я же об руку его греюсь, а не об карман. Примерно на полпути, когда мы уже были на окраине города, снегопад прекратился, а город вступил в синий час. Несмотря на изнурение, я, наверное, еще никогда не был так счастлив за всю свою жизнь, может, счастливее был только когда Муха признался мне наконец, но я слишком плохо помню этот момент, чтобы судить — я ведь, вроде, был чем-то тогда расстроен. А сейчас меня не волнует ни холод, ни снег в ботинках, ни-че-го. Домой мы успеваем, а я наконец-то заполучу его для себя. Теперь я никогда не буду одинок. — Да, теперь я буду с тобой всегда, — он повернулся, говоря это, и снова обнажил зубы. — А раньше мы могли только мечтать об этом. Мне вспомнился смешной оскал, что я увидел, когда наблюдал за звездами. Смешной. Как я мог испугаться его? — Нужно только дойти до дома, — ответил я и обнаружил, что больше не могу говорить без риска раздробления зубов от дрожи. Когда я зашел в подъезд, я ощутил тепло и небольшую, осеннюю сырость. Да, дома еще была осень — а на улице уже бушевала зима. Хорошо топят в этом году — тепло даже в подъезде. — Просто ты замерз настолько, что тебе даже подъезд кажется теплым, — объяснил Муха. — Тебя нужно отогреть, идем, закутаешься в одеяло и поспишь. — Я хочу побыть с тобой. — У нас теперь сколько угодно дней и ночей впереди, иди поспи. Мы поднялись, в квартире оказалось жарко — я даже забыл, как сильно разогреваешься в дороге. Пока разувался, выступил пот. Я прошел в комнату и скинул одежду на пол, переодеваясь. Наскоро помыв руки едва теплой (а по ощущениям — горячей) водой, я лег в постель. Завтрашний день, который уже начинается, будет еще лучше. Я вижу, как рассветает из окна, слышу, как мама включила кран в ванной. Муха сидит рядом, на моей постели, и я не могу не улыбаться, чувствуя его руку, пока засыпаю. В первых прямых лучах солнца он кажется красивее, чем когда-либо еще, я вижу, как медью светятся выбивающиеся из прядей волоски, а в любимых глазах наконец не встречаю мертвенного холода — он вернулся. Все у нас получилось.