Сен

— Мам? — протянул я. Как ярко! Ну и зачем меня будить? И без того башка трещит, а она, видать, решила меня в школу отправить. Не сегодня. — Проснулся, — вздохнул мужской голос. — Он у меня в школе заразился, наверное, — пролепетала моя мама. — Вы его послушаете? Тогда понятно, почему так башка болит — градусник уже нагревается где-то под мышкой. Ощутив тяжесть своего положения, я уронил голову на подушку, позволяя осмотреть себя холодными руками. Муха сидел за моим рабочим столом, и, раз уж он все равно подслушивает, мне не хотелось бы, чтобы он еще и подсматривал. Видимо, услышав меня, он отвернулся. — Вы можете пока принести теплой воды, ему сейчас нужно побольше пить, — сказал врач, нагревая в руках фонендоскоп. — Внучок, присядь, мне нужно твои легкие послушать, — теперь он обратился ко мне, а я услышал, как захихикал Муха. Стоило мне сесть, я разразился сухим кашлем и открыл наконец глаза. В комнате горел свет, я сидел лицом к дедульке в халате, что забрал градусник и качал головой, за окном — темень. Муха сидит за столом, мечтательно смотрит в окно. Мама вошла со стаканом воды. Пить действительно хотелось, я осознал это, увидев стакан. Рука непослушно потянулась к маме за стаканом. Меня уже начали выслушивать, но прервались, позволили попить воды. Участковый врач прислонял мембрану к моей коже и что-то себе запоминал, в комнате стояла тишина, я старался дышать, но вдыхать глубоко было тяжело — через раз срывался на кашель, неприятный, пустой какой-то. Хотелось, наверное, просто лечь на место и не вставать еще часов двенадцать, хотя, судя по всему, я и так проспал прилично. — Повернись-ка, — попросил меня терапевт. — Со спины послушать тоже надо. Я вздохнул, но все-таки повернулся к нему спиной, хотя ощущал такую слабость, что был готов прижаться к холодной стене, лишь бы не держать своего веса самостоятельно. Вот мне и ночные визиты. Все равно того стоило, боюсь представить, сколько уже снега лежит там, сколько часов осталось до заледенения водохранилища. — Бронхит, — выдал он диагноз не как вердикт, а как благословение. — Не повезем, дома у вас поболеет. — Давайте выйдем, вы мне лечение распишете, а то он такой уставший, — попросила мама, и они обе оставили меня в покое. К моему счастью, они погасили свет. Я рухнул на спину с кашлем, свернулся на боку, запоминая. — Мне не нравится, — с тоской сказал Муха. — Что? — я не понимал, к чему он. — Ты заболел из-за меня, — я чувствовал, как он невесомо сидел у меня в ногах. — А ведь тебе стоило остаться дома вчера. — Ты ведь сказал, что шанса может и не быть, — я старался говорить как можно тише, чтобы не спровоцировать кашель. Можно было бы не говорить вовсе, но было бы странно просто думать и ждать ответа. — Не странно. Точно? — Да, так нас никто не услышит и никто не решит, что тебе пора в дурку. — Ну спасибо, уж лучше в дурку, — я похихикал. — Говорить мне больше нравится. — Прости, — Муха прошелся прохладной ладонью по моей спине. — Если бы у меня был выбор, я бы никогда не сказал тебе идти ночью в мороз куда бы то ни было. — Я знаю, — я прикрыл глаза, собираясь снова уснуть. — Я ведь сам пошел, мог бы остаться, понадеяться на удачу, но не захотел. — Главное — ты жив. — А ты со мной, и мне не придется гадать о том, вернешься ли ты, когда оттает вода. — Спасибо, — Муха погладил меня по руке, его кожа снова была холодной. Я улыбнулся и прикрыл глаза в этой темноте. Значит, школу я уже пропустил. Впереди у меня вся ночь, но несмотря на слабость, спать мне совсем не хочется, хотя валяться — вполне себе. — Я сделал это в первую очередь для себя, — признался я. — Потому что я не вынес бы, если бы пришлось потерять тебя вновь, ты знаешь. — Я все равно благодарен тебе. Когда я лежал в темноте с закрытыми глазами, он представал передо мной такой же, как в памяти. Смешной, спокойный, такой привычный, хотя времени нам отвели мало. Но в этой самой темноте я боялся открыть глаза, посмотреть на него и увидеть его таким, каким я встретил его, смотря на звезды. Эта темная, пугающая сущность не шла у меня из головы, но все же я справлялся и представлял его прижизненное лицо. С настоящими глазами, смуглой кожей, выдающимся носом и усами. — Қорықпа, — сказал он мне. — Кешір, — он протянул ко мне руку, коснулся губ, протолкнул палец мне в рот и, нашептывая, несколько раз надавил мне на небо. — Көзіңді аш, — попросил он виновато. Я открыл глаза, увидел, как он вытер палец об свои штаны и посмотрел на меня. Нет, это все тот же Муха, бояться мне было нечего. Я без слов медленно сел и осторожно обернул руки вокруг его плеч, приятная прохлада его тела успокаивала, хотелось прижать его к себе так близко, как только смогу, но несмотря на всю реалистичность, он все равно казался мне неплотным, хрупким, я и при жизни никогда не обнимал Муху со всей силы — уж больно тонкие у него кости, уж больно коренастым и жилистым был я раньше. Наверняка так обидно ему чувствовать мой страх — он ведь ни в чем не виноват. — Не обидно, — объясняется он. — Тебя жалко. — Меня жалеть не надо — у меня есть ты, — я отстранился, пытаясь в темноте разглядеть его глаза. — Сейчас меня на ноги поднимут и все будет хорошо, почти как раньше. — Мама твоя идет, — Муха отстранился, я выпустил его из своих рук, приготовившись к удару светом из коридора. — Ты чего не лежишь? — мама открыла дверь, держа в руках большую кружку и какие-то таблетки. — Думал встать покушать, — это единственное, чем я сейчас могу ее обрадовать. Не говорить же ей, что я сошел с ума и говорю с мертвыми. С мертвым. — Я принесу тебе, — сказала она, протягивая мне кружку. — Рассоси мукалтин пока, парацетамол после еды. По запаху — малиновый чай. Таблетки я тоже взял, положил на тумбочку, отпил из кружки теплый чай. — Пока ты спал днем, я думала, что ты уже ушел в школу, сегодня поздно встала, — рассказала мама. — Только вечером заметила, что ты дома, да еще и с температурой. Сварила супчик куриный, будешь? — Спасибо, давай. Перед мамой стыдно. — Ты как вообще? Выспался хоть? — усмехнулась она. — Я бы еще посидела, но не хватало мне, чтобы ты меня заразил. — Да, выспался, — не мог не улыбнуться. Она как-то всегда пыталась меня подбодрить, и за все эти месяцы моих страданий мне становилось от этого только стыдно, что она старалась привести меня в чувство, но вместо этого ей приходилось только наблюдать, как я обрастаю грязью в комнате. Она вышла, я снова остался с Мухой наедине, пока она подогреет суп. Я почувствовал пальцы, копошащиеся в моих волосах, понимая, что мой болезненный туман в голове только способствует закреплению Мухи в моей голове, тихо обрадовался этому. Выздоравливать теперь совсем не хотелось, ведь если я так достоверно могу ощущать его присутствие теперь — осталось ли что-то ценнее этого? — Мен сені сүйемін, — отдам ему должное, он не перебил меня, пока я пытался вспомнить казахский. Казалось таким правильным говорить ему это на его родном языке, который, по-хорошему, должен был быть родным и для меня. — Мен де сені сүйемін, — прошептал он над ухом и коснулся губами шеи, пуская дрожь по телу, то ли от щекотки, то ли от волнения — дверь в комнату открыта. Даже если мама его не увидит, все равно страшновато, что она что-то заметит. — Совсем зашуганный стал, — заметил Муха. — Но бояться дурки стоит, там калечат, еще и от меня могут избавить, а тогда пиши пропало. — Как — избавить? — Забыл? Ты сошел с ума, — он погладил меня по плечу. — Из тебя сделают овоща, заберут твою душу, а мозги отупеют. И для меня попросту не останется места в голове — станешь таким же примитивным, как те, кто к девятому классу обрюхатил одноклассницу. Может, и того хуже, — предупредил он. — Тогда забудешь и о физике, и об алгебре, об остальном и подавно — ты и сейчас не особо владеешь. Он прав. Раскрывать себя уж точно нельзя, и это я могу понять даже с лихорадкой. — Пойми, ты ведь особенный, — добавил Муха куда более нежным, мечтательным тоном. — У кого-нибудь другого целый я не поместился бы, а у тебя в мозгах достаточно места для нас двоих, и ты даже не отупеешь, если поделишься, — он обхватил мой затылок пятерней. — Много места я не попрошу, — усмехнулся он. — У меня, например, ты бы не поместился, да и у Димы тоже. Эта лесть немного смутила меня. Может, конечно, отчасти он прав, мне ведь всегда говорили, что мальчик я умный, я хорошо это помню. К тому же, математика — царица всех наук, а она дается мне легче, чем кому-либо в параллели. Может, я, конечно, не один на миллион, но один на сотню точно. — Я и не ждал, что ты мне сразу поверишь, но все равно хочу, чтобы ты знал. И Муха замолчал — дверь. Я схватился за кружку и почтти залпом осушил ее, чтобы мама могла забрать ее на обратном пути и не ходить сюда лишний раз — не хватало нам обоим слечь, лучше бы ей хотя бы дождаться, пока я выздоровею — поухаживать за ней будет не в тягость. — Спасибо. — Доешь — ложись спать, — наказала она и ушла с кружкой. Так же прошел и следующий день. Я вел беседы с Мухой, благо, мог не напрягать горло. Пил чай, ел супы, когда ходил умываться — проветривал. Можно сказать, я был счастлив в этот день — целый день с Мухой! Я о таком мог только мечтать, даже когда он был жив — никогда у него не было ни одного целого выходного. Даже если выдавался день без работы, ему всегда стоило поторопиться домой. К тому же, сейчас я мог быть посмелее, чем раньше. Я мог позволить себе лежать в его объятиях и без стеснения уставиться ему в лицо. Одно не учел — Дима, разумеется, обо всем узнал по телефону от моей мамы. Уже вечером постучался в квартиру и ворвался ко мне в комнату с предупредительным постукиванием — как будто я не слышал, как он стучался в квартиру, здоровался с моей мамы и совсем не тихими шагами прошлепал в моих тапках сначала в ванную, а потом ко мне. Когда он открыл дверь, я не мог увидеть его лицо — он был в медицинской маске. Более того, навесил на шею фонендоскоп. — Дима, я помню, что ты в мед идешь, но ты бы еще клизму притащил! — Клизмы нет, — посмеялся он, потом поставил рюкзак на стул, открыл его и торжественно продемонстрировал пакет апельсинов. — Но есть апельсины! — объявил он. — Дашь себя послушать — помою тебе их, могу даже нарезать. — Зачем? Вчера врач приходил, старый дядька такой, наверняка получше себя знает. — Вот именно, у него было много практики, — Дима был на редкость весел, я думал, он больше расстроится, что я болею. — А ты мне эту практику предоставишь. К тому же, если у тебя начнется пневмония, я услышу это и твоя мама сразу сможет вызвать того врача. Я посмотрел на апельсины, помня слова Мухи о скрытности. Он меня услышал и ответил, не появляясь в поле зрения: — Да друг же, заботился о тебе всегда, — Мухе тоже передался этот беззаботный тон. — Сам думай, конечно, но чего б и не помочь? — Ладно, давай, — я снял футболку через голову одним рывком. — Спасибо, — Дима подошел, втыкая в уши трубки и пододвигая стул поближе к кровати. — Дыши как обычно, — попросил он, прикладывая холодную мембрану к коже. Я вздрогнул. — Вчера врач в руке кажется грел перед тем, как приложить, — заметил я. — На будущее. — Прости, — Дима улыбался с поджатыми губами. — Но зато, как я и говорил, я уже что-то новое узнал! Он продолжал выслушивать мне грудную клетку, притом досконально, подолгу задерживаясь на каждой точке. Я заметил, что он совсем не смотрит мне в лицо, а уши и щеки у него покраснели. Особенно заметно это было на фоне его светлой кожи и волос. Не такая ведь сегодня погода, чтоб щеки на морозе краснели, пришел он с едва заметным румянцем. — Ну не привык он людей так трогать, — оправдал его Муха, стало спокойнее. Дима успел дослушать меня со спины, прежде чем моя мама вошла. — Дима, ты наверное долго здесь не сиди, заболеешь тоже, — тактично напомнила ему она. — А я привит, — возразил он. — А маску тогда чего надел? — Чтоб наверняка, — он пожал плечами. — А Марлен не устал? — Все нормально, мам, он еще обещал апельсины мне помыть и нарезать, — я посмотрел на Диму, и смог искренне улыбнуться. — Какие апельсины? — Я принес, — он достал пакет. — Вы тоже угощайтесь, сейчас пойду мыть. Муха тяжело вздохнул, стоило им выйти из комнаты. — Жду не дождусь, когда они тебя уже оставят. — Ничего, Дима еще недолго посидит — а потом у нас еще весь вечер. — Тоже верно. Проходили дни. Дима навещал меня почти каждый день, он приходил после уроков или вечером, сидел час или два. Я был не против его визитов — с ним было весело, да и он все равно был мои другом, даже если пытался встать между мной и водохранилищем — он не понимал, насколько мне это нужно. К тому же, теперь ему ни к чему так мне мешать — я больше не пытаюсь сбегать, ведь Муха рядом со мной. В лихорадочных полуснах прохлада его ладоней и тепло его дыхания не дает снам превратиться в кошмары, его присутствие не дает мне чувствовать, что дни проходят напрасно, хотя я всегда так считал, когда болел, но теперь эта простуда была приятным отдыхом, весомой отговоркой от улицы, школы, уроков, всего того, что отвлекало меня от действительно важного. Передать Расправина я снова забыл, но уже на следующий день томик лежал возле кровати, чтобы Дима сам увидел. Как раз к моменту моего выздоровления, как рассчитал врач, в школе начнем проходить, так что ничего совсем уж интересного я не пропущу. Дима уселся на стул с задумчивым лицом. Прошла всего пара секунд после того, как мы поздоровались, но эта тишина все же казалась затянутой. — Читаю твоего этого Расправина, — донес Дима. — Интересно пишет, хотя приходится по нескольку раз перечитывать некоторые предложения, чтобы понять, что он пытается сказать. — Интеграл там не тот, который я тебе объяснял. — Разве? А мне кажется, что-то общее есть. — Ну и что? — Интеграл там — всеобщее благо, значит, состоять должно из бесконечности благ бесконечных существ, не так ли? — Ладно, об этом я не подумал. — Но меня не это зацепило, я перед приходом по дороге как раз дочитал до момента, когда И-033 записалась на главного героя, прочитал описание этой встречи и то, как Д не смог донести на нее, — Дима помялся, оборвав себя на половине предложения, как мне показалось. — Тебя это тронуло? — Ты ведь не просто так заболел, Марлен, — неожиданно выпалил он, кротко взглянув мне в глаза, точно та девчонка с винегретом смотрела на него. Я сам поежился под этим взглядом голубых глаз. — Ты о чем? — О том, что я знаю, почему ты заболел, и все же я не могу рассказать об этом, хотя стоило бы, потому что я хочу тебе добра. — Но ведь Д-305 не рассказал об употреблении ядов, потому что это незаконно, а наказание было бы для нее вредным. Я ничего такого не делал. — Ты ходил на Капчагай ночью. — Нет, — отрезал я. — Просто пока я валялся дома, у меня иммунка упала, а в школе наверняка заразился чем-то, вот и слег, — я не мог не усмехнуться. — Ты ж на врача учишься, а таких вещей не понимаешь! — И все же ты так яро защищаешься сейчас, что я не могу тебе поверить, даже если очень хочу, — голос Димы дрогнул. — Ты о маме своей подумал? Ты мог и умереть. — Нечего было о ней и думать, если я туда не ходил больше. — Ты мог бы позвать меня со мной, я же сказал, что не выдам тебя, просто не хотелось, чтобы ты ходил один. Муха, как назло, молчал. Что скажешь? Подскажи хоть, я не знаю, как ему ответить! — Но он прав, — ответил Муха. — Врать я умею хуже твоего. — Почему молчишь? — спросил Дима. — Я не обвинить тебя пытаюсь, а понять, зачем ты так. — Допустим, я ходил туда, но что с того? — Я и так знаю, что это правда, Марлен, — Дима тяжело вздохнул. — Но ты заболел в итоге, и чудом не слег с пневмонией, да и вообще, ты мог бы и умереть. — Допустим, если я ходил туда, может, я и хотел там умереть, — какой смысл так говорить, если он не допускает и мысли о том, что я правда заболел случайно? — Об этом ты не думал? — Не говори так, — Дима перевел взгляд в пол. — Тебе надо жить хотя бы ради мамы, у нее только ты остался. — А у меня кто? — Кроме нее, у тебя еще есть я, — он встал с места. — Меня твоя смерть тоже очень расстроит, хотя мериться с твоей матерью горем я не буду. Ты правда ходил туда, чтобы покончить с собой? Я не знал, что ему ответить. Сказать нет — отправиться в психушку, сказать да — прикинуться совсем уж жалким, хотя теперь у меня все лучше. — Я ходил туда, чтобы подумать наедине с собой, но немного надеялся, что я умру, — пришлось импровизировать, от мыслей о том, как дела обстоят на самом деле, мне поплохело, я почуствовал, как горят глаза. — Может, я только так смогу оказаться рядом с ним. — Прости, — он уселся рядом со мной, туда же, где сидел Муха, и обхватил плечи. — Я не хотел твоих слез, я просто переживаю. — я не ответил. — Ты ведь больше туда не пойдешь? — Не собираюсь. — Если соберешься, да даже ночью, ну возьми меня с собой, позвони, предупреди, зайди, если постучишься — я проснусь и пойду с тобой, но не надо так одному ходить, уже совсем похолодало. — Ты правда пойдешь со мной? — Чтобы развернуть тебя, прежде чем ты околеешь, — он чуть отстранился, продолжая держать за плечи. — Кто-то должен это сделать. — Ты почему без маски? — только заметил я. — Я заразный. — Ой! — Дима вскочил и полез в свой рюкзак, оставленный у стула. — Совсем зачитался, пока сюда шел. Он натянул за уши маску, прижимая проволоку к переносице. — Давай лучше про Расправина, пока ты из меня всю душу не выжал. — Так вот, да, о чем это я, — Дима чуть призадумался. — Помимо того, что он не выдал ее, я вспомнил одно стихотворение Пешего, названия не помню, может, и нет его, но там стих о том, что его сотворила его же возлюбленная, а затем оставила. Когда Д-305 смотрел в глаза И, видя свое маленькое отражение, я вспомнил об этом. Когда я смотрел на себя в отражении глаз Мухи, я вообще ни о чем не помнил. — Принесешь почитать? — Да, но пока мы не ушли далеко от темы, я хочу все же тебя попросить. — О чем? — Пообещай мне, что скажешь мне, если пойдешь туда, да и в целом, если тебе будет хуже, я за тебя правда переживаю и не выдам тебя, но постараюсь помочь, чем могу. — Обещаю, — я знал, что не расскажу ему всей правды, но хоть чем-то поделиться смогу, если будет совсем плохо. — А еще… — он порылся в рюкзаке и достал фонендоскоп. — Я тебя еще не заебал своими прослушиваниями? — Вообще-то немного да, но если ты принес мне апельсинов… — Хорошо хоть в декабре они не такие уж и дорогие, а то ты меня бы уже разорил, — Дима скромно достал небольшой пакет и поставил на стол. — А ты их мне помоешь и нарежешь? — Ты вроде бы уже выздоравливаешь, — с небольшим возмущением возразил он. — Тогда сделка отменяется, — я не смог удержать смеха и закашлялся. — Ладно, я тебя услышал, — Дима потер переносицу и надел фонендоскоп. Когда я снял футболку, он уже сидел передо мной. Мембрана была чуть холоднее моей кожи, как и его руки, когда он случайно прикасался ко мне, перемещаясь от одной точки к другой, и я заметил, как невольно задерживаю дыхание одновременно с ним, стараясь не дышать слишком часто или слишком громко, казалось, он обязательно это заметит. — Что заметит? — врезался голос Мухи. Заметит, как мне не хватает плотности совершенно других рук. Я поворачиваюсь спиной, и когда Дима слушает сбоку, прижимая мембрану к чувствительной коже на ребрах, я ежусь от непонятного чувства, немного напоминающего щекотку. Кровь приливает к лицу, когда Дима перекладывает вторую руку на плечо, выслушивая под лопатками. — Хрипы влажные, это хорошо, — докладывает он, но с его голосом тоже что-то не то, я слышу смятение, хотя о разных хрипах он мне уже уверенно рассказывал. — Что он заметит? Заметит что-то не то, подумает не так, может, решит, что нравится мне, хотя это ведь тоже не так, но он теперь знает, что я… Не принял бы он это на свой счет! Когда он заканчивает, я хватаю футболку и натягиваю ее, путаясь в трех отверстиях. Я не поворачиваюсь к нему, пока не накидываю на себя одеяло по пояс. — Пойду помою апельсины, — Дима на меня не смотрит, но я вижу его пылающие на фоне светлых волос уши. Муха занимает его место на стуле. — Да он тебя облапал! — заявляет он. Нет, Дима этого не делал, он ведь не прикасался ко мне руками нигде ниже плеч. — Ты ведь не замечаешь, как он смотрит на тебя, еще и тащит эти апельсины, как проститутке! — Но я болею, — хочется ответить вслух хотя бы шепотом. — Он просто практикуется, он бы не стал, да и апельсины и так мне отдал бы. — А он пользуется любым случаем, лишь бы примазаться к тебе. — Если бы я ему нравился, я бы давно заметил, да и он сказал бы мне, Дима ведь не из робких, — запротестовал я. — Не нравлюсь я ему, не выдумывай. — Я ведь лучше тебя вижу. — Да даже если бы нравился, это ведь ничего не меняет. — Это еще почему? — Потому что я люблю только тебя, — вывел я губами, не произнося вслух, боясь, что в любой момент может вернуться Дима. Муха успокоился. — Ладно, с этого следовало начинать, — посмеялся он. Дима открыл дверь, держа в руке тарелку. — На этом, наверное, все, — сказал он, поставив ее на тумбу возле кровати. — Ты уже выздоравливаешь, хрипы влажные, значит, я вряд ли услышу что-то новое. — А легкие без хрипов? — Их я на себе могу послушать, — справедливо отметил Дима. — Зато теперь точно знаю, как звучит бронхит, да и на апельсины у меня денег уже нет. — Мог бы и не тратиться так. — У меня все равно скоро день рождения. — И будет год, как мы знакомы, — напомнил Муха. — Я тогда совсем русский плохо знал. Немой не мой. — Ну это когда было! Теперь уже твой, — и я улыбнулся. Дима просиял, я взял дольку апельсина.