Сен

Это было давно. Я не помню, что именно было в тот день, помню, что было в похожие дни. Может, была овсянка на молоке, а может — манка с комочками. Может, тогда на полдник дали вафли с кефиром, но, конечно, может быть и такое, что на тот полдник нам дали кисель, который я тут же спихнул другому ребенку. Я помню, что в те дни я носился, болтал про мультики, которые были по телевизору, уже тысячу раз пересмотренные, но каждый раз такие интересные. Помню, как играл со старым плюшевым щеном без носа. Но именно из того дня я помню, как вышел на прогулку, было теплее, чем раньше, но я этого не понимал в тот момент. Мама одевала меня по погоде и мне никогда не нужно было переживать за холод, потому-то я и не знал, что такое тепло. Я со всеми детьми побежал во дворик детсада, под ногами смешно хлюпала грязь, я разбежался, уже был достаточно ловок, чтобы с разбегу прыгнуть в неглубокую лужу. Тогда это было весело. Когда воспитательница отогнала меня и других детей от лужи, она наказала меня, как зачинщика, и усадила на скамейку, чтобы я не баловался. На скамейке сидел и другой мальчик, я его не помнил. — Тебя тоже наказали? — спросил я. — Нет, — мальчик даже на меня не посмотрел, он сидел лицом к забору, спиной ко всему двору. — А что ты делаешь? — Жду, когда солнце перестанет слепить. — Как тебя зовут? — Марлен, — тихо ответил он. — А тебя? — Дима, — я вытер руку об штаны и протянул ему. — Это не та рука, надо правую, — сказал Марлен. Он прозвучал совсем как взрослый, стало стыдно, но я тут же исправился. — Сколько тебе лет? — спросил я. — Четыре с половиной, — он младше меня! — А тебе? — Пять. — Облако еще далеко? — спросил он у меня. — Какое облако? — Большое, которое должно закрыть солнце. Я посмотрел в небо. Почему он сказал «еще»?. Большое облако правда рядом, но почему оно должно закрыть солнце? Я сощурился, глядя в небо: солнце слепило глаза и мне, если так смотреть. Я смутно ощущал, но не осознавал в тот момент, что никогда не замечал этого. — Оно рядом, но почему оно должно закрыть солнце? — Оно плывет на солнце, я видел. Я продолжал смотреть. В какой-то момент я заметил, что облако правда надвигается в сторону солнца. Всегда казалось, что облака просто есть, но оказалось, что взрослые не врут, когда говорят, что облака плывут. Они правда двигались, очень медленно, но я мог это заметить. — Когда солнце ярко светит, я лечь хочу, глазки болят, — вздохнул Марлен. Я отвернулся и заметил ненадолго в воздухе какой-то лиловый круг, когда моргнул. — А ты вот так сделай, — я сощурил глаза. Он попробовал, и у него стали большие щеки. Он повернулся к солнцу и отвернулся, схватившись рукой за голову. — Больно. — Тогда я буду смотреть. — Спасибо. Я снова посмотрел в небо. Солнце светит, облака плывут, глазки не болят. Почему у него болят? А у меня? Это мои глазки, они видят, но не болят. Я смотрю, а они не болят. Я поежился. Странно. Одежда отлипла от меня. Я под одеждой. Я перестал смотреть на небо, взглянул на руки. Руки были без перчаток, на них не было одежды. Глазки тоже без одежды. Я посмотрел на руки, я потрогал глаза через веки, не больно, но они есть. И руки тоже есть, я вижу. Я вижу? Я глаза? Нет, руки — тоже я. Марлен сидит рядом. — Сейчас получше, — сказал он. Наверное про глазки. Стало темнее, облако закрыло солнце, как он и сказал. Кто он? Глазки у него болят, значит, глазки — тоже он. Когда я разбил коленку, она болела, коленка — тоже я. Марлен потом стал пободрее, когда стало пасмурно. Он захотел со мной играть, а я все время, что он говорил, крутил эти странные мысли. Вот рука — это я, а ботиночек — нет. Вот волосы — это Марлен, а его шапочка — нет. В тот день я познакомился с Марленом, и, не менее важно, понял, что такое «я». Когда мы уже были постарше, я спрашивал, помнит ли Марлен, когда с ним это произошло, но он сказал, что всегда жил с этим ощущением, сколько себя помнит. Я не стал говорить ему, что своей глазной болью он открыл мне меня. Впрочем, мама и без того говорит, что я ему в рот заглядываю. Сейчас, правда, ротовую полость не осматриваю, пришел слушать его легкие. — Привет, — ответил мне Марлен, и я уселся на стул, вспоминая, как сказать Марлену то, что я уже обдумывал по дороге к нему. — Читаю твоего этого Расправина, — сказал я наконец. — Интересно пишет, хотя приходится по нескольку раз перечитывать некоторые предложения, чтобы понять, что он пытается сказать. — Интеграл там не тот, который я тебе объяснял, — Марлен хихикнул, растопив мое сердце. — Разве? А мне кажется, что-то общее есть, — и все же я недоумевал, казалось, общее даже не что-то, а почти все. — Ну и что? — как он не замечает этого? Марлен всегда был проницательнее меня. — Интеграл там — всеобщее благо, значит, состоять должно из бесконечности благ бесконечных существ, не так ли? — объяснил я. — Ладно, об этом я не подумал, — отмахнулся он. — Но меня не это зацепило, я перед приходом по дороге как раз дочитал до момента, когда И-033 записалась на главного героя, прочитал описание этой встречи и то, как Д не смог донести на нее, — я запнулся, забыв поставить точку в предложении, ведь то, что я скажу дальше, к делу относится не напрямую. — Тебя это тронуло? — Марлен очаровательно наклонил голову набок, и я засомневался в том, что вообще должен это говорить, но тянуть еще дольше с этим разговором нельзя. — Ты ведь не просто так заболел, Марлен, — пришлось сказать мне ему прямо в лицо, я постарался смотреть ему в глаза, но не давить, наоборот, попытался воззвать к доверию. Если он мне все еще доверял. — Ты о чем? — он хлопал глазами так, будто с ума тут схожу я, а не он. — О том, что я знаю, почему ты заболел, и все же я не могу рассказать об этом, хотя стоило бы, потому что я хочу тебе добра, — разъяснил я, хотя он и без того прекрасно понимает о чем я, одурачить меня у него не выйдет. — Но ведь Д-305 не рассказал об употреблении ядов, потому что это незаконно, а наказание было бы для нее вредным. Я ничего такого не делал, — зацепился он за затравку диалога. — Ты ходил на Капчагай ночью, — сказал я в лоб. — Нет, — он мотнул головой. — Просто пока я валялся дома, у меня иммунка упала, а в школе наверняка заразился чем-то, вот и слег, — он фальшиво усмехнулся, было видно, какой он нервный. — Ты ж на врача учишься, а таких вещей не понимаешь! — И все же ты так яро защищаешься сейчас, что я не могу тебе поверить, даже если очень хочу, — мой голос меня подвел, но я все равно держал лицо. — Ты о маме своей подумал? Ты мог и умереть. — Нечего было о ней и думать, если я туда не ходил больше, — сказанное все равно меня не убедило. — Ты мог бы позвать меня со мной, я же сказал, что не выдам тебя, просто не хотелось, чтобы ты ходил один, — я напомнил об уговоре, но еще сильнее хотелось, чтобы он вспомнил, что я его друг, и что я его ни разу не подводил. Марлен повернул голову, показывая мне свой профиль. Он несколько секунд смотрел в воздух, наверняка обдумывая, как бы меня убедить в своей лжи. — Почему молчишь? — я прервал его. — Я не обвинить тебя пытаюсь, а понять, зачем ты так, — зачем он так со мной? Почему он не хочет помнить, как я дорожу им? — Допустим, я ходил туда, но что с того? — эгоистично и по-детски нахально сказал он. — Я и так знаю, что это правда, Марлен, — я тяжело вздохнул. — Но ты заболел в итоге, и чудом не слег с пневмонией, да и вообще, ты мог бы и умереть. — Допустим, если я ходил туда, может, я и хотел там умереть, — он продолжал юлить, но уже не так усердно. — Об этом ты не думал? Бедняга. Конечно, я об этом думал, не единожды думал, но все равно сердце схватывает, когда он так говорит. — Не говори так, — я не мог на него смотреть еще дольше. — Тебе надо жить хотя бы ради мамы, у нее только ты остался, — я не знал, что еще ему сказать. — А у меня кто? — бросил он. — Кроме нее, у тебя еще есть я, — я встал с места. — Меня твоя смерть тоже очень расстроит, хотя мериться с твоей матерью горем я не буду. Ты правда ходил туда, чтобы покончить с собой? Марлен долго смотрел мне в лицо, и я боялся, что он сейчас снова будет врать мне. Как мы так отдалились? Когда — я знаю, но почему это вообще произошло? Почему он, потеряв Муху, не смог сразу довериться мне, как раньше, попросить моего утешения? — Я ходил туда, чтобы подумать наедине с собой, но немного надеялся, что я умру, — на его зеленых раскосых глазах заблестели слезы. — Может, я только так смогу оказаться рядом с ним. — Прости, — что еще я мог бы сказать? — Я не хотел твоих слез, я просто переживаю, — хочется сказать ему, что я люблю его, он не придаст значения словам, не поймет всей полноты моего чувства, но ведь я и как друга его люблю. — Ты ведь больше туда не пойдешь? — не слишком ли много надежды я вложил в этот вопрос, чтобы заставить его соврать из чувства вины? — Не собираюсь, — я не знаю, врет ли он, да даже если не врет — он может передумать. — Если соберешься, да даже ночью, ну возьми меня с собой, позвони, предупреди, зайди, если постучишься — я проснусь и пойду с тобой, но не надо так одному ходить, уже совсем похолодало, — попросил его я, наверняка я выглядел жалко. — Ты правда пойдешь со мной? — с недоверием спросил Марлен. — Чтобы развернуть тебя, прежде чем ты околеешь, — я отстранился и крепко взял его за плечи, надеясь, что это его немного заземлит. — Кто-то должен это сделать. — Ты почему без маски? — он перевел тему, но вполне справедливо. — Я заразный. — Ой! — вырвалось у меня. — Совсем зачитался, пока сюда шел. Я надел маску, как следует, и посмотрел на Марлена опять, замечая легкий румянец на его щеках. Эритема? Или я подобрался слишком близко? — Давай лучше про Расправина, пока ты из меня всю душу не выжал, — он сказал это на одном дыхании. — Так вот, да, о чем это я, — я перебирал в голове все интересные мысли, которые возникли у меня во время прочтения. — Помимо того, что он не выдал ее, я вспомнил одно стихотворение Пешего, названия не помню, может, и нет его, но там стих о том, что его сотворила его же возлюбленная, а затем оставила. Когда Д-305 смотрел в глаза И, видя свое маленькое отражение, я вспомнил об этом, — я надеялся, что не несу какую-то нудятину. Но он ответил: — Принесешь почитать? — Да, но пока мы не ушли далеко от темы, я хочу все же тебя попросить, — я не мог выбросить из головы подозрения о лжи, хотелось, чтобы он хотя бы запомнил, что может на меня положиться. — О чем? — Пообещай мне, что скажешь мне, если пойдешь туда, да и в целом, если тебе будет хуже, я за тебя правда переживаю и не выдам тебя, но постараюсь помочь, чем могу, — если бы я только мог сказать ему обо всем, что я чувствую, но не отвернуть его от себя этими словами! Если я правда все вывалю, он решит, что я совсем не понимаю его горя, да и он ясно дал мне понять — он любит Муху. Я и не надеюсь на взаимность, никогда не было весомого повода верить, что Марлен сможет полюбить меня так, как его люблю я. Но если бы он хотя бы знал о моей любви, а мне не пришлось бы об этом говорить — тогда, быть может, он бы смог говорить со мной честно. — Обещаю, — без каких-либо гарантий я поверил ему на очередное слово, которому люди зачем-то придали смысл. — А еще… — теперь к делу, нужно узнать, как его бронхит поживает сегодня и нет ли оснований для того, чтобы звать врача. — Я тебя еще не заебал своими прослушиваниями? — Вообще-то немного да, но если ты принес мне апельсинов… Нахал! Да если бы у меня были деньги, у него бы в комнате стояли бы такие коробки апельсинов, из которых Чебурашка никогда не смог бы вылезть! — Хорошо хоть в декабре они не такие уж и дорогие, а то ты меня бы уже разорил, — я достал этот жалкий пакет с тремя небольшими апельсинами. Хорошо хоть сладкие. — А ты их мне помоешь и нарежешь? — он хитро заулыбался. — Ты вроде бы уже выздоравливаешь, — я возмутился хотя бы ради приличия, зная, что все равно помою, почищу и нарежу ему апельсины. — Тогда сделка отменяется, — его смех разлился в моей душе теплым тягучим медом. — Ладно, я тебя услышал, — я надвинул маску повыше, заранее готовясь к осмотру, и надел фонендоскоп. Я нагрел мембрану, зажав конец фонендоскопа в кулаке. Когда он снял футболку, я сразу же приступил, начав с верхушек легких, слушая симметрично, попеременно смещаясь с левой стороны на правую и обратно. Пока я вслушивался в его дыхание, я вспоминал первый раз, когда я его слушал. В тот день я был страшно напуган, после звонка мамы Марлена. Пока я шел сюда, мне казалось, что мои уши меня обманули, пытаясь защитить, но на самом деле Марлен замерз насмерть и меня позвали помогать с похоронами. Когда я увидел Марлена, это ощущение не прошло, хоть и перестало быть таким страшным, в моменте я верил своим глазам и понимал, что сам себя запугал до полуобморока, а на деле Марлен жив. Но только тогда, когда я смог услышать его дыхание, я смог наконец успокоиться. Только тогда, когда звук донесся до моих ушей через мембрану, когда я услышал сухие хрипы, услышать, что легочные поля прослушиваются и дыхание в них жесткое, но оно есть везде, где должно быть. Я ощущал жар от его тела, как от батареи, слышал биение его сердца, и, случайно дотронувшись до кожи на ребрах, окончательно поверил: Марлен болен, он повел себя, как полный идиот, ищущий смертельных приключений ради ностальгии и подпитки своего горя, но он живой и даже не близок к смерти. Смерть Мухи ударила по мне тоже. Сейчас жесткого дыхания уже нет, да и есть отличная новость: — Хрипы влажные, это хорошо, — докладываю ему я. Большая часть моей жизни прошла без сильных изменений. По крайней мере я все еще слушаю Марлена. Начиная от его вопросов про большое облако, продолжая его разучиванием стихов, первых аккордов на гитаре, подаренной ему на день рождения, заканчивая стуком сердца, работой легких. Что еще я смогу от него услышать? Чего я от него никогда не услышу? Последним вопросом я смутил самого себя, глядя на спину Марлена. Я держал его за плечо, второй рукой перемещая мембрану. Я видел его голым по пояс миллиард раз, каждое лето через день и три раза в неделю перед физ-рой, я видел его в лучшей форме, чем он сейчас передо мной, но было что-то смущающее в его дыхании в такт моему, было что-то уязвимое между позвонков, под развернутыми лопатками и под бледной кожей: за это лето он так и не загорел. Но самое главное улавливала мембрана: он дышал и, судя по всему, выздоравливал. Когда я закончил, Марлен быстро схватил футболку, а я отвернулся, чувствуя, как от смущения зарделось лицо. Я направился к выходу. — Пойду помою апельсины, — бросил я, уходя с пакетом. На кухне я замечаю, что руки у меня дрожат, а брови хмурятся сами по себе. Марлен и без того нехило умел разматывать мне нервы, а теперь еще и это. Хорошо, что хрипы у него теперь влажные, дальше можно не слушать, очень маловероятно, что он теперь сляжет с пневмонией, да и я буду его навещать, а он неглупый, все равно заметит, если станет хуже. Я вытер насухо мытые апельсины и нарезал их дольками, укладывая на тарелку. Сполоснув дощечку, я вернулся к нему с тарелкой апельсинов. — На этом, наверное, все, — сказал я больше для самого себя, чем для него, и поставил на тумбу тарелку. — Ты уже выздоравливаешь, хрипы влажные, значит, я вряд ли услышу что-то новое. — А легкие без хрипов? — Их я на себе могу послушать, — и уже заслушал так, что везикулярное дыхание узнаю всегда. — Зато теперь точно знаю, как звучит бронхит, да и на апельсины у меня денег уже нет. — Мог бы и не тратиться так, — мог бы, конечно, но все равно хотел. — У меня все равно скоро день рождения, — оправдал себя я, и снова заметил его улыбку. Может, он выполнит обещание? Мысль об этом грела что-то внутри, я не мог не улыбнуться в ответ, когда он начал есть апельсины.