Особенный подарок

      Шарль чувствовал холод линолеума под босыми ногами. Едкий запах меди и чего-то тухлого, застоявшегося, бил ему в ноздри. Ледяной пот стекал по вискам, смешиваясь с горячими солёными слезами. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, в висках, в запястьях. Безумный, панический ритм. Тахикардия ужаса.       Шарль мчался по бесконечному чёрному коридору. Стены сужались с каждым шагом, желая поглотить невинную душу.       За спиной — шаги.       Размеренные. Уверенные. Тяжёлые. Они не спешили, зная, что добыча не убежит. А потом раздался голос. Искажённый маской, низкий, дышащий ему прямо в затылок, хотя преследователь был далеко.       — Беги, Шарли. Беги. У тебя такие милые ножки. будет жаль, если я сломаю их сейчас.       Шарль взвыл, пытаясь бежать быстрее, но ноги стали ватными. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, отнимая последние силы. Он тонул в этом липком мраке.       Голос продолжал звучать, приближаясь.       — Я почти настиг тебя. Чувствуешь? Чувствуешь меня, Шарли? Я уже вдыхаю твой страх. Он такой сладкий. Как тёплая кровь на губах… Ах, ты чуть не упал! Будь осторожнее, дорогой. Не хочу, чтобы ты повредил свою кожу…       Впереди, в кромешной тьме, виднелся конец коридора и единственная дверь. Последний шанс. Шарль отчаянно рванулся к ней, влетел внутрь и с размаху захлопнул дверь, отчаянно щёлкая задвижкой.        Тишина.       Слышно только его собственное хриплое прерывистое дыхание. Леклер обернулся, прислонившись спиной к дереву.       И застыл.       Комната была освещена тусклым, мертвенным светом, который словно исходил из ниоткуда. И в этом свете он увидел их…       Пьер, его лучший друг, сидел, прислонившись к стене, запрокинув голову. Его обычно живые, озорные глаза были широко раскрыты и безжизненно смотрели в потолок. На толстовке, прямо где сердце, расплывалось алое пятно.       Рядом в неестественной вывернутой позе лежал Карлос. Его сильные, тренированные руки были заведены за спину. Голова была запрокинута, и на шее, прямо над цепочкой с кулоном, которую он никогда не снимал, зиял тёмный, бездонный разрез. Багровая лужица медленно расползлась по полу вокруг его тела.       Шарль издал звук. Нечеловеческий. Нечто среднее между стоном, хрипом и карканьем. Горло сжалось в тисках. Воздух перестал поступать в легкие. Мир закружился, поплыл перед глазами. Рука зажала рот, пытаясь сдержать крик, рыдания, рвоту — всё сразу.       — Нравится моя работа? Как и обещал, Шарли, я немного поиграл с твоими друзьями. Они скулили не так артистично, как ты. Мне быстро стало с ними скучно.       Шарль зажмурился и замотал головой, тихо рыдая.       Но затем он почувствовал прикосновение.       Холодная, обтянутая резиной рука легла ему на плечо и сжала до боли. Другая рука грубо и властно скользнула вниз по груди. Спереди к его телу прижались, вжимая Леклера в дверь.       Шарль попытался дёрнуться, вырваться, но невидимые путы держали его на месте.       — А ты… ты особенный, — шептал голос, и горячее дыхание коснулось шеи.       По телу пробежали отвратительные мурашки. Тело парализовало от ужаса. Шарль не мог пошевелиться, не мог убежать. Он мог только задыхаться.       — Ты извивался подо мной, как дикая кошечка. Я не могу перестать думать об этом.       Рука скользнула под майку, жёсткая ладонь в перчатке прошлась по животу. Шарль вздрогнул всем телом. Ладонь поползла вверх. Медленно. Мучительно медленно. Каждое движение вызывало новый, незнакомый ужас. Панику. Глубокое, физиологическое отвращение.       Острое лезвие из холодной стали уперлось в горло, прижалось к пульсирующей, живой вене, заставляя запрокинуть голову. Подставить шею ещё больше.       — В этот раз я не буду торопиться, — маньяк прижался к нему ещё ближе. — Я буду наслаждаться тобой медленно. Я заставлю тебя плакать, умолять… и получать от этого удовольствие. Ты будешь моим самым прекрасным творением. Сломанным. Совершенным. Только моим.       Лезвие слегка надавило, и Шарль почувствовал жгучую боль и тепло крови, бегущей по коже.       Мир поплыл перед глазами…

…

      …с громким всхлипом Шарль вскочил на диване.       Руки тряслись. Тело била крупная, заметная дрожь. Сердце колотилось, рвалось на свободу, отдаваясь глухими ударами в ребрах, висках, кончиках пальцев. Холодный пот заливал спину, стекал по вискам. Шарль судорожно, как выброшенная на берег рыба, хватал ртом воздух.       Утро. Лучи раннего, робкого ноябрьского солнца пробивались сквозь щели в жалюзи. В воздухе танцевали золотые пылинки. Солнечные лучи выхватывали из полумрака знакомые предметы: форму стола, спинку стула, край пледа на стуле, плакат на стене…и Пьера.       Грудная клетка друга размеренно вздымалась. Глубокий, спокойный вдох и лёгкое сопение на выдохе.       Пьер дышал.       Он был здесь. Он был жив.       Шарль провёл дрожащей, влажной ладонью по лицу. Глубокий, прерывистый вдох. Выдох. Попытка унять дрожь в коленях.       Это был сон. Всего лишь кошмар. Всего лишь страшный, больной, чудовищный сон, где его снова и снова преследует Он. Леклер почти машинально нащупал на прикроватной тумбочке мобильный телефон. Экран был чист. Ни пропущенных звонков, ни сообщений.       Монегаск откинулся на подушки, закрыл глаза и прислушивался к тому, как бешеный ритм его собственного сердца постепенно замедляется под аккомпанемент ровного, настоящего, живого дыхания Пьера.       С той ночи Хэллоуина прошло всего три недели, но для Шарля время словно остановилось, схлопнулось в тот самый миг, когда он услышал голос в трубке стационарного телефона. Дом, в котором он жил, больше не был домом. Стены пропитались страхом. Каждый скрип половицы отзывался эхом тяжёлых шагов. Каждая тень у двери принимала очертания маски — белой, гладкой, с вырезанными глазницами. Леклер больше не мог там оставаться. Даже думать о нём было больно. Теперь он ютился на старом диване в гостиной Пьера и Карлоса.       — Ты больше не проведёшь ни одной ночи в одиночестве, дружище. Это решено, — сказал Пьер тоном, не терпящим возражений. Он легонько похлопал Шарля по лопаткам, там, где не было ран. — Мы тебя никогда не оставим одного. Вместе мы сила!       Дверь хлопнула. В комнату ввалился Карлос, прижимая к груди ещё одну коробку с вещами Шарля, и с кряхтением поставил её в угол.       — Пьер прав. Теперь это твой дом и это не обсуждается. Кроме того, — добавил он с мрачной оскалом на губах, — если этот cabrón решит показаться здесь, он на собственном опыте убедится в моей знаменитой технике «раз-два». Правый хук в челюсть, левый в печень. Я лично проведу для него экскурсию по больнице.       Шарль хмыкнул, пытаясь сдержать наворачивающиеся на глаза слёзы благодарности. Карлос заметил это и смягчился. Он порылся в только что принесённой коробке и достал оттуда потрёпанную картонную коробку.       — Эй, смотри, что я нашёл, — он держал старую настольную игру «Монополия» с потрёпанными купюрами и фигурками. — Вечером устроим чемпионат. Будем смотреть, как ты снова построишь отели на Бульваре и в Парке, обанкротишь всех, а потом будешь плакать, когда попадёшь на мои вокзалы.       — Вы заговорили эти чёртовы кубики! Я помню, как в прошлый раз Пьер выбросил шестёрку три раза подряд. Даже ты, Карлос, начал молиться перед броском! Это была не игра — это был сеанс призыва кого-то существа в бедные кубики! Шаманы чертовы! — наигранно возмутился Шарль, и все трое рассмеялись. Этот смех, звонкий и живой, впервые пробил брешь в ледяной стене его страха.        Обыденность в квартире друзей была громкой. Шарль смотрел на них, на знакомую коробку, хранившую память о десятках таких же простых и счастливых вечеров, и понимал, что это — самое сильное заклинание против страха. Не полиция и не кулаки, а вот это. Просто это.       Сначала Леклер вздрагивал от каждого звонка, будь то телефон в кармане или домофон у друзей. Он купил новый смартфон и сменил номер, но паранойя не отступала: а вдруг тот, кто за ним охотится, уже знает новый номер?       Однако звонки прекратились. Совсем. Тишина.       И в этой тишине Шарль испугался ещё больше. Потому что тишина — это не конец. Это передышка. Это натянутая до предела струна, которая в любой момент может лопнуть.       Он не ходил один. Ни днём, ни особенно ночью. Путь от университета до дома был выверен до метра: только оживлённые улицы, под фонарями, всегда с кем-то. С Пьером или с Карлосом, или с ними обоими, если расписания совпадали.       Иллюзия безопасности была хрупкой при свете дня. Однако по ночам во всех кошмарах Он постоянно приходил и мучал монегаска.       Психотерапевт, к которому Шарль записался после второго приступа истерики, мягко говорил о посттравматическом стрессовом расстройстве. О повышенной тревожности. О чувстве потери контроля. Шарль кивал. Делал заметки. Выполнял задания. Но в глубине души он знал: эти слова — как бинт на колотой ране. Они прикрывают, но не заживляют и не спасают от ужаса. Ужаса, который пахнет мятой и пластиком маски, звучит спокойным, насмешливым голосом в трубке и обещает вернуться. Психотерапевт рекомендовал не замыкаться в себе и вернуться к нормальной жизни.       Шарль пытался. Честно.       Он ходил на пары, с удвоенной яростью тренировался на футбольном поле, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу физическим истощением. Футбол был его якорем, единственным местом, где он мог чувствовать контроль над своим телом, где адреналин вырабатывался не от страха, а от борьбы за мяч.       Однако его травма была невидимым стеклянным колпаком, отделявшим его от всего мира. Шарль улыбался, кивал, мог даже пошутить, но его взгляд постоянно сканировал пространство. Призрачное Лицо иногда мерещилось в толпе. Взгляд случайного прохожего, задержавшийся на нём на секунду дольше обычного, мог вызвать приступ паники. Он постоянно оглядывался, чувствуя на себе невидимый взгляд.       Охотник исчез, но тень его власти над Шарлем лишь удлинялась и сгущалась.

*****

      Университетский спортивный комплекс был общим для всех факультетов. Сегодня команда баскетболистов заканчивала тренировку как раз в тот момент, когда футболисты только начинали разминку. Шарль, завязывая шнурки на бутсах, увидел его: высокого, широкоплечего парня с насмешливыми голубыми глазами и взъерошенными светлыми волосами. Он стоял у бортика и о чём-то оживлённо говорил со своим тренером, беззастенчиво доминируя в пространстве своим ростом и уверенностью.       Шарль сразу узнал в нём Макса Ферстаппена — звезду баскетбольной команды, двухкратного лучшего игрока внутреннего кубка среди университетов. Человека, о котором говорили, что он не прощает ошибок ни себе, ни сокомандникам и что на площадке он становится другим — безжалостным, почти нечеловечески сосредоточенным. Даже тренеры его боятся, когда он молчит.       Их взгляды встретились на секунду. Всего на секунду. Но Шарль почувствовал странный, леденящий душу укол — не страха, а чего-то другого. Ощущение, будто на него направили увеличительное стекло.       — Ого, это же Ферстаппен, — кивнул Пьер, заметив направление его взгляда. Друг усмехнулся. — Наша главная надежда баскетбольной лиги. Упрямый, как осёл, и чертовски талантливый. С ним лучше не связываться — на площадке он настоящий зверь. Сносит всё на своём пути.       Шарль лишь хмыкнул, отводя взгляд. Зверь, значит.       Тренировка, как всегда, прошла продуктивно и позволила на мгновение отвлечься от всех забот, гоняя мяч до полного изнеможения. Пока ноги сами несли его по полю, а тело выполняло отработанные движения, мозг молчал. Это было блаженство.       В это же время приближалась зимняя сессия. Шарль зубрил конспекты по экономике, уютно устроившись рядом со стеллажами. Неподалёку сидели его друзья и скорее беседовали на отвлечённые темы, чем что-то учили. В частности, Карлос и Ландо не могли ни секунды помолчать и смеялись, ловя осуждающие взгляды библиотекаря и других студентов. Пьер в десятый раз переписывал решение задач по математическому анализу, явно балансируя на грани нервного срыва. А Оскар сидел спокойно, как буддийский монах, медленно пил энергетик, делая пометки в толстом томе по международному праву.       Смех Карлоса и тихие, но отчётливые в библиотечной тишине смешки Ландо, обычно такие заразительные, сейчас резали слух, мешая сосредоточиться. Мысли путались, цифры и графики расплывались, а конспекты не откладывались в голове.       Шарль не заметил, как из-за стеллажа выскочил другой студент и врезался в него, выбив из его рук стопку учебников и чуть не сбив с ног. Шарль резко отпрянул, сердце ёкнуло и забилось частой, знакомой панической дробью. Ноги сами собой приготовились пуститься наутёк.       — Прости, чёрт возьми! Я не смотрел, куда бегу! — взволнованно произнёс низкий голос.       Шарль, поначалу вздрогнувший от неожиданного прикосновения, увидел перед собой не угрозу, а просто неловкого студента-спортсмена. Макс Ферстаппен. Ходили слухи, что у него взрывной характер, но сейчас на его лице читалась легкая растерянность. Он без лишних слов уже наклонился, чтобы поднять упавшие книги.       — Ничего страшного, — глухо ответил Шарль, всё ещё пытаясь унять дрожь в руках.       — Ты ведь Шарль Леклер, верно? Из футбольной команды?       Макс подал ему книги и улыбнулся. Улыбка была поразительно искренней, открытой, обезоруживающе очаровательной.       — Я Макс Ферстаппен. Видел тебя на играх. Ты великолепен на поле. Такое чувство пространства редко встретишь.       Комплимент был произнесён без тени подобострастия, с искренним, мужским, профессиональным одобрением. Шарль почувствовал, как непроизвольно расслабляются его плечи. Он неуверенно кивнул.       — Спасибо, — тихо сказал он. — Я тоже… слышал о тебе. Особенно о том матче с «Гринвичем», когда ты забил с полутора метров за линией трёхочкового броска. Ни у кого рука бы не поднялась попробовать. А ты — с лёта. И при этом не теряешь хладнокровия. Это впечатляет.       Макс усмехнулся, но в его глазах вспыхнуло что-то тёплое.       — Ну, иногда просто чувствуешь, что пролетит.       Взгляд Макса скользнул по лицу монегаска и задержался на шее. Задержался на долю секунды дольше, чем следовало бы. Но выражение лица баскетболиста при этом не изменилось. Он кивнул в сторону площадок, которые были видны через большие окна.        — Из-за тяжёлых тренировок движения становятся неуклюжими, да? Сегодня мой тренер загонял нас до смерти. Заносит на каждых поворотах, как пьяного козла.       Это было простое и логичное объяснение столкновения. Совместный момент спортивной усталости. Это было что-то нормальное, что-то реальное.       –…       — С тобой всё в порядке? — спросил Макс, и в его голосе прозвучала забота. — Ты выглядишь так, будто увидел привидение. Или я сказал что-то не то?       В этой фразе не было злого умысла, только констатация факта, но Шарля бросило в дрожь. Он заставил себя кивнуть, отводя взгляд.       — Всё хорошо. Просто… устал. Сессия. Нервы.       — Расскажи мне, — Макс коротко усмехнулся. Это был сухой, безэмоциональный звук, резко контрастирующий с его предыдущей улыбкой. — Я ещё не сдал реферат по теории игр, а завтра уже сдача и контрольная. Плюс статистика. Думаю, я завалю экзамен… Ладно, я пойду, наверное? Ещё раз извини. Удачи в подготовке.       — И тебе… — пробормотал Шарль, глядя ему вслед.       Макс шёл легко и грациозно, занимая собой всё пространство узкого прохода между стеллажами. Его широкая спина казалась невозмутимой скалой в бурлящем океане студенческой суеты. Шарль почему-то подумал, что за такой спиной никакие маньяки не страшны. Прежде чем свернуть за угол, Ферстаппен обернулся и ещё раз кивнул Шарлю на прощание.       Следующая встреча произошла через несколько дней. Тренировка футбольной команды подходила к концу, когда дверь с грохотом распахнулась и в зал ввалилась группа баскетболистов. Они шумно расселись на самых верхних рядах трибун, как вороны на проводах, и с ленивым высокомерием наблюдали за чужой работой.       Шарль и ещё несколько нападающих сосредоточенно отрабатывали дриблинг на конусах с последующей передачей мяча. Мир сузился до оранжевого пятна, стука мяча об пол и ритма дыхания. Он сделал замах, сосредоточившись на точке, куда должен был приземлиться мяч, и в этот момент почувствовал на себе чей-то тяжёлый изучающий взгляд. Это был не просто взгляд — это было физическое давление на затылок, холодное и неумолимое. Шарль обернулся.       Макс сидел не с остальными, а отдельно, на самом краю трибуны. Он не смотрел других, не следил за мячом. Его холодные и ясные голубые глаза были прикованы только к Шарлю. На его лице застыло выражение спокойного анализа, как у учёного, рассматривающего под микроскопом редкий, интересный образец.       Шарль сбился с ритма, и мяч с глухим стуком улетел в аут. Тренер что-то крикнул ему вслед, но звук доносился как сквозь воду. Он видел только, как уголки губ Макса дрогнули в едва заметной понимающей улыбке, словно тот не просто заметил его промах, а прочитал саму мысль о смущении и страхе. Ферстаппен медленно, почти лениво перевёл взгляд на вратаря, словно его внезапно заинтересовала техника ловли мячей. Движение было неестественным, слишком нарочитым.       Тренировка продолжилась, но стоило Шарлю сосредоточится на задаче, как загривок снова начали прожигать взглядом. Пристальным. Изучающим.       Леклер старался не обращать внимания на ощущения, гнал прочь навязчивые мысли, но подлый мозг услужливо подбрасывал воспоминания: чужой опасный взгляд, хриплый шёпот и холодное прикосновение лезвия к горлу. Сердце болезненно сжалось. Дыхание сбилось. Ноги пробила дрожь. Шарль молился, чтобы тренировка поскорее закончилась.       Словно прочитав его мысли, тренер свистнул, объявляя об окончании тренировки. Шарль, не оглядываясь, бросился в сторону раздевалок, продолжая чувствовать на себе тяжёлый взгляд, который словно физически давил ему на лопатки. Он почти бежал по коридору, и ему казалось, что знакомые звуки шагов позади него — это не просто эхо его собственных. Но это была всего лишь галлюцинация.       Затем они столкнулись в кафетерии. Макс сидел за соседним столиком и разбирал сложную схему на ноутбуке. Он снова кивнул Шарлю, как старому знакомому — короткий, почти деловой жест. Макс выглядел собранным, сосредоточенным студентом, чьи пальцы быстро и безошибочно стучали по клавиатуре. И эта собранность, это отсутствие суеты почему-то завораживали. Шарль не мог отвести взгляд. Точнее, он ловил движения краем глаза: эти длинные сильные пальцы, пульсирующая вена на тыльной стороне ладони, лёгкий наклон головы, когда Макс задумывался. Всё в нём было выверено — как у машины. Или как у охотника, который знает, что за чем следует.       — Нравятся мои руки, Шарль? Или всё же я сам? Может, уже определишься, на кого именно положил глаз? — с лёгкой усмешкой произнёс Макс, кидая мимолётный лукавый взгляд в сторону Леклера.       Шарль замер. Кровь прилила к его лицу. Он почувствовал, как горят его щёки. Кто-то за столом рассмеялся. Пьер что-то сказал, но он не расслышал. Макс даже не оторвался от экрана, продолжая печатать.       — Я… я не… — запнулся монегаск, отводя взгляд. — Я просто…        Макс наконец поднял взгляд. Его губы растянулись в улыбке.       — Просто любуешься? — он слегка наклонил голову, и в его глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти игривое. — Ну, знаешь, я не против. Только предупреждаю заранее — за зрелище, которое ты сейчас наблюдаешь, полагается плата в виде кофе и сэндвича.       И Макс подмигнул, обворожительно улыбаясь. Шарль ничего не ответил. Он лишь резко отвёл взгляд, как будто его застали за чем-то постыдным, и сделал вид, что погрузился в разговор за столом. Но слова слились в бессмысленный гул.       Зато отчётливо услышал смешок. Тихий. Мягкий. Довольный.       Он донёсся до Шарля, как дуновение ветра, заставляя щеки покраснеть от лёгкого смущения. Желание сбежать возрастало в геометрической прогрессии.       Макс Ферстаппен начал появляться перед глазами всё чаще. В коридоре возле аудитории, на спортивной площадке, кафетерии возле университета. Он начал здороваться, кивать, обмениваться парой ничего не значащих фраз о погоде или учёбе. А однажды он с наглой, обезоруживающей прямотой подсел к их столику в кафетерии с парой своих друзей-баскетболистов и легко вклинился в разговор. Поначалу его присутствие заставляло Шарля внутренне сжиматься и готовиться к обороне. Но очень быстро он с удивлением обнаружил, что Макс был… очарователен. Остроумен, умен, начитан. Ферстаппен с легкостью поддерживал разговор на любые темы, мог с азартом обсуждать последний футбольный матч и даже, к изумлению Шарля, цитировал Камю, вставляя цитаты так точно и к месту, что это звучало не как позерство, а как глубокое, органичное знание. Макс шутил, и его смех был заразительным. Даже Шарль тихо, но смеялся.       Однажды, когда их компании столкнулись у кофейного автомата, Макс, смеясь над чьей-то шуткой, вдруг обернулся и взял Шарля под локоть, чтобы мягко придвинуть его к себе, пропуская кого-то. Прикосновение было мгновенным, вежливым и абсолютно уместным в такой суматохе. Пальцы Макса были холодными, резко контрастируя с теплой кожей монегаска и посылая мурашки по всему телу. Хватка была такой точной и сильной, будто это заранее рассчитанный захват. Шарль вздрогнул и выдернул руку чуть резче, чем следовало. Макс лишь удивлённо приподнял бровь, виновато улыбнулся и тут же вернулся к разговору, как будто ничего не произошло.       Но иногда Шарль ловил на себе другой взгляд Ферстаппена. Мгновенный, как вспышка. Взгляд, полный холодного, ненасытного любопытства и тихого, безумного восторга. Он ловил этот взгляд в отражении окна, когда Макс думал, что его не видят. Леклер видел, как тот на несколько секунд замирает, просто глядя на него, прежде чем его лицо снова оживает и на нём появляется привычная открытая улыбка. Это выглядело подозрительно.       Но Шарль отбрасывал эту мысль как параноидальную. Это было просто совпадение. Его психика, искалеченная пережитым нападением, искала угрозу повсюду. Он списывал всё на свою больную фантазию и на травму.

*****

       Предзачетные недели были не просто напряжёнными — они были изматывающей, беспощадной рутиной, сжимающей виски тисками формул, дат и бесконечной зубрёжки. Мир Шарля Леклера сузился до размеров учебников, конспектов и светящегося экрана ноутбука. Поэтому, когда Ландо со свойственной ему беззабочностью затеял мини-вечеринку в своей общажной комнате, Шарль, не раздумывая, согласился. Не из-за жажды веселья, а из-за отчаянной потребности хоть в каком-то перерыве.       Музыка, пицца, громкий смех. Шарль пытался раствориться в этой атмосфере, сидя в углу дивана с банкой колы. Он смотрел на спор Карлоса и Ландо, которые говорили о графических чипах и новых поколениях консолей, и делал вид, что слушает. На самом деле он просто пытался вписаться в картину, раствориться в ней, стать фоном, перестать существовать. Хотя бы на пару часов.       Дверь открылась, и в комнату вошёл Макс в сопровождении одной из чирлидерш. Он был в простом чёрном свитере, который подчёркивал ширину его плеч. Его появление не было громким, но оно изменило атмосферу в комнате. Мужественная, спокойная энергия, которую он излучал, казалось, заглушила самые громкие голоса.       — Ферстаппен! — обрадовался Ландо, отвлекаясь от спора с Карлосом. — Я думал, ты закопался в учебниках и не придёшь! Хотел свечку за тебя поставить.       — Сделал перерыв, — улыбнулся Макс. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на Шарле. Он мягко высвободил руку из хватки чирлидерши, что-то прошептал ей на ухо. Девушка надула губки, но отошла. Ферстаппен сделал несколько шагов через комнату прямо к дивану. Он не спросил, можно ли ему присесть. Он просто занял место рядом с Шарлем, так что их бёдра почти соприкоснулись. Шарль почувствовал исходящее от него тепло.       И запах — мятный, но под ним что-то тяжёлое. Дерево? Мускус? Тело пробила дрожь. Шарль тут же запретил себе реагировать.       Это Макс. Просто Макс. Парень из баскетбольной команды. Это не убийца.       — Опять за учёбой? — спросил Макс, кивая головой на давно забытый Шарлем учебник, который лежал рядом. Леклер сам не заметил, как по привычке прихватил его с собой.       — Нет.. Хах... просто держу для солидности, — отшутился Шарль.       Макс рассмеялся. Его смех был глубоким и приятным на слух. Баскетболист взял банку колы из рук Шарля, сделал глоток и вернул её обратно. Это было сделано так естественно, так по-дружески, что не вызвало ничего, кроме лёгкого удивления от такой наглости.       — Правильно. Иногда нужно отключаться.       Они заговорили. Сначала осторожно, потом всё оживлённее. Макс задавал вопросы о футболе Шарлю, и тот ловил себя на том, что отвечает с энтузиазмом, которого не испытывал с того злополучного октября.       Шарль начал расслабляться. Сильное, уверенное присутствие Макса странным образом успокаивало его. Оно было словно стена, защищающая от внешних угроз.       В разгар разговора Макс небрежно положил руку ему на шею.       Большой палец оказался на напряжённой мышце у основания черепа. Лёгкое, почти дружеское прикосновение. А затем — медленное, почти неощутимое движение. Массаж.       Шарль замолчал на полуслове.       Дыхание остановилось.       Всё тело напряглось.       Макс не убирал руку. Он продолжал говорить своим низким, размеренным голосом, пока его большой палец почти незаметно скользил по тонкой, чувствительной коже Шарля. Это было одновременно и ужасно, и… приятно. Противоречие сводило с ума. Это был якорь, который не давал поддаться панике, и в то же время игла, вонзившаяся прямо в источник страха.       — Ты слишком напряжён, Леклер, — тихо сказал Макс, так что его слова услышал только Шарль. Его взгляд был тяжёлым и непроницаемым. — Это видно. По лицу, по плечам. По тому, как ты держишь банку. Тебе нужно снять напряжение. Тебе размять мышцы? Я немного разбираюсь в этом. Мне физиотерапевт показывал.       Голос его был спокоен, предложение прозвучало как дружеская услуга. Но чужие пальцы на шее слегка сжались, всего на миллиметр, обозначая возможную боль, скрывающуюся за этой нежностью.       — Нет… Спасибо, — выдавил из себя Шарль. Он не мог пошевелиться. Он мог только смотреть в эти голубые глаза и чувствовать, как жар от прикосновения разливается по всему его телу, смешиваясь с леденящим ужасом. Макс усмехнулся. Его палец ещё раз скользнул по коже Шарля. — Тебе же понравились мои пальцы, — почти шёпотом сказал он. — Ты не мог отвести взгляд, когда я печатал на ноуте. Я видел, как ты смотришь. Как следишь за движением. Как будто зачарованный.       Шарль почувствовал, как кровь прилила к его лицу.       — Я не… Я просто…       — Не отнекивайся, — перебил его Макс. — Я не сержусь. Наоборот. Это льстит.       Шарль хотел возразить, но слова застряли у него в горле.       Через мгновение Макс убрал руку, принялся за свой энергетик Red Bull и повернулся к остальным, чтобы вставить реплику в общий разговор. Он прервал момент так же легко, как и создал его.       Для всех в комнате это было просто мимолетное прикосновение. Ничего больше.       Позже, когда Макс уходил, он снова подошёл к Шарлю.       — Было приятно поболтать. Если что, я обычно тусуюсь по вечерам в спортзале. Заходи, если надоест общество этих болтунов. Там тихо.       Ферстаппен ушёл, оставив после себя вибрацию в воздухе и смятение в душе. Шарль ещё долго чувствовал жгучие прикосновения пальцев на своей коже.

*****

25 декабря.

      Зимние каникулы опустошили кампус. Большинство студентов разъехались по домам, к семьям, на горнолыжные курорты. Остались лишь те, у кого не было такой возможности или желания. Длинные коридоры общежития поглотила непривычная, давящая тишина, в которой собственные шаги отдавались гулким эхом.       Тишину нужно было чем-то заполнить. Поэтому оставшиеся решили устроить вечеринку на Рождество. Пьер, Карлос и Шарль были в их числе.       Вечеринка в общей гостиной на первом этаже была в самом разгаре. Музыка, смех, гирлянды, мигающие разноцветными огнями, искусственная ёлка в углу. Ближе к стене стоял стол с праздничным барным сооружением: бутылки с вином, виски, джин тоником, пивом и несколько больших эмалированных мисок с пуншем и сидром. Шарль выбрал бутылочное пиво.       Первые два часа прошли почти как праздник. Шарль смеялся. Он стоял рядом с друзьями, кивал в ответ на чужие шутки, кривил губы в улыбке и даже потанцевал с девушкой, чьё имя он тут же забыл. Хмель тихо, как крыса под половицей, прокрался в кровь. Тёплая, ватная волна поднялась от желудка и наполнила голову мутным варевом. Голоса стали неразборчивыми, музыка более глубокой и тяжёлой. Головокружение было лёгким, почти приятным.       Извинившись, Шарль направился к диванчику в относительно тихом углу, чтобы перевести дух. Он уже почти задремал под гул голосов, когда диван прогнулся под чьим-то весом. Леклер открыл глаза и увидел Макса. Тот сидел, сгорбившись. Его обычно идеально собранное лицо было бледным, на лбу выступила испарина.       — Макс? С тобой всё в порядке?       — Просто голова раскалывается, — баскетболист с трудом поднял на него взгляд. Его глаза были стеклянными. — Чёрт, надо бы домой, но я, кажется, перебрал. Не рассчитал.       — Подожди, может, я кого-нибудь найду… — начал Шарль, оглядываясь по сторонам.       Макс слабо ухмыльнулся.       — Все мои друзья уже в стельку пьяны. С такими проводниками я дойду только до больницы, да и то не своими ногами: меня увезёт скорая.       Шарль увидел компанию Макса. Они громко пели у ёлки, явно перебрав с алкоголем. Монегаск и сам был наполовину трезв, головокружение быстро проходило. Леклер огляделся в поисках Пьера или Карлоса. Но их нигде не было видно. Многие студенты вокруг уже были изрядно пьяны, а кто-то и вовсе спал сидя. Шарль колебался. Правила, установленные друзьями, были незыблемы: никуда одному, тем более ночью. А за окнами царила густая, зимняя полночь…       В этот момент Макс снова застонал. Звук был настолько искренним и полным страдания, что времени на раздумья не осталось. Жалость пересилила параноидальную осторожность.       — Ладно, — быстро сказал Шарль. — Я тебя провожу. Ты далеко живёшь?       — Буквально в десяти минутах через парк, — слабо улыбнулся Макс. — Спасибо, Шарль. Ты меня выручил, чувак.       Опираясь на Шарля, Макс, казалось, с трудом передвигал ноги. Они вышли на морозный воздух. Ночь была ясной и звёздной, под ногами хрустел снег. Макс, кряхтя, оперся на Шарля, сделав его своим костылём. Он был тяжёлым, и идти было непросто. Они свернули с освещённых дорожек кампуса, прошли через небольшой парк и вышли на улицы частных секторов.       — Почти пришли, — прошептал Макс, указывая на аккуратный двухэтажный частный дом, темноту которого не разгоняли даже рождественские гирлянды.       Они поднялись на крыльцо. Макс с трудом нашёл ключи, его руки дрожали. Он вставил ключ в замок, повернул его и, шагнув внутрь, потянул Шарля за собой внутрь. В нос ударил аромат хвои и мандаринов. Пахло Рождеством.       — Спасибо, что проводил. Без тебя я бы не справился, Шарли.       Голос Макса изменился. В нём не было ни слабости, ни боли. Он стал чётким и абсолютно трезвым.       Дверь захлопнулась с громким финальным щелчком. Тишина в доме была гнетущей. Тяжёлая рука на плече мгновена исчезла.       Лёгкий, почти небрежный толчок — и Шарль пошатнулся, отступая вглубь прихожей подальше от входной двери.       Студент замер.       — Макс?       В темноте послышался щелчок выключателя.       Яркий свет люстры в прихожей ослепил Шарля. Он моргнул, пытаясь осознать происходящее и резко обернулся.       Макс стоял перед ним, прислонившись спиной к двери. На его лице не было ни тени слабости. Он выглядел абсолютно бодрым, собранным и пугающе спокойным. Его глаза, ледяные и ясные, смотрели на Шарля с хищной, уже не скрываемой усмешкой. На губах играла лёгкая, почти невинная улыбка. А в правой руке… лежал охотничий нож.       Шарль почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не от алкоголя, он давно выветрился. А от чистого, неподдельного ужаса.       Макс заговорил. Теперь его голос был мягким, ласковым, до тошноты приторным.       — Как и обещал, Шарли, — он произнёс имя нараспев, с какой-то извращённой, собственнической нежностью, от которой по коже побежали мурашки. — Я вернулся. Я же говорил, что мы ещё увидимся. Признайся, ты ведь скучал по мне?       Шарль сглотнул. В горле пересохло. Шарли, Шарли… Так называл его только один человек.       — Это… Это какая-то шутка, Макс? Если да, то это не смешно. Совсем!       Макс медленно наклонил голову на бок.       — Шутка? — тихо переспросил он, и в его голосе вдруг прозвучала та самая интонация, которую Шарль слышал тогда на Хэллоуин. Та самая, которая звучала в его кошмарах. — О, мой дорогой Шарли, это не шутка. Это наше долгожданное воссоединение. Разве воссоединение может быть смешным?       Макс замолчал. Не двигался. Просто стоял. Смотрел. Наблюдал.       — «Ты так красиво бегаешь. Но кричишь ещё лучше. Сегодняшний вечер был лишь прелюдией, мой маленький ягнёнок», — продолжил он, цитируя, как поэму. — И вот, прелюдия закончилась тогда. Теперь начинается основная часть.       Шарль отшатнулся от баскетболиста, как от прокаженного, и ударился спиной о массивный дубовый шкаф. Внутри жалобно зазвенели вешалки.       Ловушка.       Это была ловушка. И он, как последний идиот, сам привёл себя на бойню.