Особенный подарок

      Утро выдалось тяжёлым. Шарль не помнил, как провалился в сон, но стоило открыть глаза, как нахлынуло осознание: это было второе, невыносимое утро после всего, что случилось в этом доме. Внутри клубились опустошение и неистовый шторм эмоций, которые он не мог расшифровать. Страх, конечно, был, но он смешивался с недоумением, странным сочувствием и даже какой-то извращённой привязанностью к этой опасной близости.       Макс всё ещё крепко держал любимого в объятиях. Дыхание было размеренным, спокойным. Он спал глубоко, безмятежно, словно ничего не произошло. Эта нормальность после абсолютного безумия, словно была уже нормой. Шарль попытался пошевелиться. Тело одеревенело, затекшие мышцы кричали от боли после долгого пребывания в одной позе. Леклер, вздохнув, замер в ожидании. Но в ожидании чего? Нового витка безумия? Или в надежде, что утренний свет прогонит кошмар?       Спустя, казалось, целую вечность, Макс пошевелился.       — Доброе утро, schatje, — пробормотал Ферстаппен хриплым ото сна голосом, уткнувшись носом в затылок Шарля. Его тон был таким нежным, таким до боли обычным, что у монегаска по нервам словно провели лезвием бритвы. Как будто в темноте не было никакого монстра, никаких гортанных угроз, нашептываемых ему на ухо.       Леклер молчал. Мысли хаотично метались, пытаясь собрать воедино осколки чокнутой реальности, которая теперь дышала у него за спиной, жила внутри человека, которого он только начал любить. Слова, угрозы, обещания — все смешалось в один хаос. Но сквозь эту завесу пробивалась одна простая, но необходимая потребность. Потребность в ясности. В правде, какой бы ужасной она ни была.       — Нам надо кое-что обсудить, Макс.       Тело за спиной застыло. Мышцы напряглись, превратившись в камень. Затем последовал глубокий шумный вздох, полный такой бесконечной усталости и борьбы, такого измождения, что на мгновение Шарль почувствовал что-то похожее на жалость. Эта жалость была не к монстру, а к человеку, который тащил такую ношу.       И тогда Макс без лишних вопросов начал говорить сам.       — Я знаю, о чем ты хочешь поговорить. Я должен был тебе сказать. Я думал, что смогу это контролировать. Держать подальше от тебя. — Он замолчал, подбирая слова: — Внутри меня… м-м… Есть другой Макс. Более безумный, более кровожадный. Он часть меня, с которой я живу с самого детства. Моя дикая природа. То, что всегда было рядом в самые трудные времена.       В воздухе повисла густая, звенящая пауза. Шарль затаил дыхание. Комната как будто сжалась. Стены придвинулись вплотную, оставив их вдвоём в этом исповедальном коконе.       — С Хэллоуина, с того дня, как я… Ну, ты знаешь… С того дня, как всё изменилось, я держал его взаперти. Он не выходил. Ни разу. Но сейчас прошло слишком много времени. Слишком. Он начал выходить наружу, пока ты спишь. Просто смотрит на тебя, — признался Макс, его голос стал чуть громче, но в нём звенела боль. — Ему тяжело. Он хочет того, что было раньше. Охоты. Свободы. Но я его сдерживаю, потому что теперь у меня есть кое-что важнее охоты.       Ферстаппен замолчал, словно застрял на краю бездны и решался сделать важный шаг вперёд. Пальцы непроизвольно сжали бок Шарля, как будто удерживая того от побега. Побега, который вряд ли случится.       — Когда-то я жил по его правилам. Я не верил, что могу существовать иначе. Я наслаждался этим, не буду врать. Только так я чувствовал себя живым. А потом… потом я встретил тебя. И всё изменилось. Вдруг я увидел, что есть другой путь. Что есть что-то гораздо более ценное, чем этот первобытный кайф. Я сдерживаю его, потому что не хочу терять то, что у меня появилось с тобой. Не хочу быть тем, кем был…       Макс замолчал и тяжело выдохнул. Его лицо исказилось от боли, словно что-то прямо сейчас скреблось у него внутри, рвалось на свободу, точа когти о границы его воли.       — Но это тяжело, Шарли. Он часть меня. Это как пытаться не дышать — ты можешь пытаться, но в конце концов тебе придётся хватать ртом воздух, иначе ты умрёшь. Он голодает, и его голод… он отзывается болью во мне. А сегодня ночью он почувствовал твой страх. Это его возбудило. Он захотел… проявить себя. Прикоснуться. Понять то, что чувствую я, когда ты рядом.       Макс прижался лицом к спине Шарля, словно ища в нём спасения, защиты от самого себя.       — Я понимаю, что это звучит… ужасно, — он усмехнулся, но это был болезненный, измученный смешок. — Словно я оправдываю монстра внутри себя. Может быть, так оно и есть. Но он никогда не причинит тебе вреда. Он… он по-своему привязан к тебе. Всё будет хорошо.

      «Всё будет хорошо?»

      Это ложь. Откровенная. Едкая. Шарль наконец обрёл дар речи, стоило только словам повиснуть в воздухе, и резво вывернулся из хватки Макса, отстраняясь. Он должен был видеть его глаза. Эти знакомые, ставшие за эти недели родными, голубые глаза. Теперь в них читались печаль, боль, искреннее отчаяние. Но за всем этим глубоко-глубоко на дне шевелилось, скреблось и смотрело на Шарля что-то другое. Голодный зверь, ждущий своего часа.       — Привязался?! — голос монегаска звучал сдавленным шёпотом, а затем стал громче и зазвучал панически. — Макс, он угрожал мне! Он обещал всё разнести в пух и прах! Он уже планировал убийство мистера Эдвардса, раз меня тронуть не может! Как я могу верить, что всё будет хорошо?! Как?! Всё хуже некуда, Макс! Хуже просто не бывает!       — Он говорил это из ярости! Из отчаяния! Ему больно, Шарли! — яростно возразил Макс, защищая то, что не нуждалось в защите. — Он голоден. Он не может понять, почему я так резко отказался от нашей природы. Он не понимает, что такое любовь, привязанность. Он просто чувствует, что ему чего-то не хватает.       Макс протянул руку к лицу любимого и нежно провел пальцами по скуле, по линии подбородка — попытка вернуть тепло, контакт, доверие. Провел, но не смог задержать прикосновение. Шарль оттолкнул чужую конечность, как нечто отвратительное, чуждое. Ферстаппен поджал губы, сжимая руку в кулак. На долю секунды челюсть напряглась, в глазах мелькнула обида. Ты меня отталкиваешь? Ты не веришь? Ты меня боишься?       Но обида исчезла так же быстро, как и появилась, сменившись мрачным пониманием. Нидерландец опустил руку. Конечно, Шарль имеет полное право отпрянуть. Он имеет полное право злиться.       — И он видит тебя как причину этого недостатка, но в то же время как-то, что его насыщает, но не до конца. Это парадокс, — тихо продолжил Макс, не пытаясь больше прикоснуться и позволяя сохранять небольшую дистанцию между ними. — Он зол, но не навредит тебе. Ты ему понравился. Он принял тебя как равного, а не как кусок сочного кровавого мяса.       Шарль нервно усмехнулся. Горько. Истошно. Он покачал головой, не отрывая взгляда от любимого лица, от этих голубых глаз, в которых так странно и жутко смешивались мука и первобытная хищность. Равного? Какая отвратительная шутка. Он никогда не был и не будет для этого зверя равным. Никогда. Всего лишь… интересная игрушка. Необычная добыча, которая сумела чем-то зацепить, стать редким экземпляром, который жалко разорвать сразу. Зачем, если можно поиграть? Наблюдать. Мучить. Ждать, пока сама не сломается. Или пока самому не надоест.       Безнадежность накатила липким ощущением. Дышать становилось тяжелее. Выхода не было. С самого начала его никогда не было. Была лишь иллюзия затишья. Сладкий самообман перед неизбежной бурей. А Шарль был в эпицентре.       Он был пленником. Пленником своих проклятых чувств, привязавших его к красивому безумцу, и пленником судьбы, неумолимо затягивающей петлю. Шарль закрыл глаза, чувствуя, как по щекам скатываются первые слёзы. Он не пытался их смахнуть. Макс, увидев его молчаливый надлом, тут же подался вперёд, пытаясь притянуть возлюбленного ближе, обнять, спрятать от всего, даже от себя.       — И что теперь? — вопрос звучал слишком безнадёжно. Шарль закрыл глаза и покорно уронил голову на плечо нидерландца, подставляя шею под невидимый топор палача. — Как ты собираешься его кормить, если не будешь охотиться? Или… или ты всё-таки будешь?       Ферстаппен медленно и сокрушённо покачал головой. Его пальцы зарылись в мягкие кудри Шарля, нежно массируя кожу головы.       — Я не знаю, Шарли. Я думал об этом всё это время. Я думал, что просто смогу подавить его. Запереть насовсем. Но это невозможно, — прошептал он, и в этом признании была страшная, неприкрытая правда. — Он часть меня. Голод будет расти и рваться наружу. Но я найду другой выход для него. Другой способ дать ему то, что ему нужно, без ущерба для кого-либо. Без охоты, которая может навредить. Я… — голос понизился до шёпота, предназначенного только для них двоих. И для третьего, который всегда слушал. — я не знаю пока «как», но найду выход. Потому что я не хочу возвращаться к прежней жизни. Не хочу быть монстром. Не для тебя.       Макс прижался губами к виску Шарля, и его слова горячим эхом отдались в коже.       — Мы справимся. Я знаю, это звучит как ложь. Как обещание сумасшедшего. Но я верю в это. Ты даёшь мне силы, которых у меня никогда не было, чтобы бороться с ним. Чтобы быть нормальным.       — Нормальным? — сорвавшийся с губ смешок прозвучал глухо и надломленно. — Макс, как это может быть нормальным? Ты говоришь о кровожадном существе внутри тебя, которое хочет охотиться. И ты хочешь, чтобы я поверил, что мы будем жить обычной жизнью? Это невозможно было с самого начала. Вы оба — это бомба замедленного действия, и когда она рванёт, все пострадают!       — Бомба не рванёт, если успеешь перезать правильный провод, — тихо проскулил Макс. — Я знаю, это не то, что ты представлял. Не то, что я представлял. Но это то, что есть. Я обещаю тебе, Шарли, я буду пытаться. Я буду бороться с ним каждую секунду. Я буду нормальным человеком для тебя. Я буду Максом, которого ты знаешь и которому можешь доверять.       — Макс-…       — Просто дай мне шанс! Дай нам шанс! Не отворачивайся от меня, Шарли. Я не переживу этого. Ты — единственное, что удерживает меня на этой стороне. Пожалуйста, Шарли. Прошу тебя, schatje.       Шарль лежал в его объятиях, чувствуя биение двух сердец — своего и Макса, а также нечто третье, невидимое, но ощутимое, пульсирующее где-то глубоко и готовое вырваться наружу при любой возможности. Слова Ферстаппена были безумными. Но с каждым обещанием, монегаск всё больше хотел верить ему. Хотел довериться этому человеку, чья душа была разорвана надвое. Хотел отдать Максу то доверие, которое он так жаждал получить в ответ. Хотел поверить в свет там, где по всем законам природы царила лишь тьма.       Но то, что рождено в кошмаре, не знает, что такое вера. Не понимает обещаний или раскаяний. Его словарный запас скуден и состоит из одного слова — жажда. И эта жажда лишь ждет подходящего момента, чтобы окрасить всё в прекрасный багровый цвет.       Тишина затягивалась. Макс не дышал, застыв в ожидании приговора.       — Хорошо, — прошептал наконец Шарль едва слышно.       Выбора не было. Либо это безумие, либо холодная смерть. И смерть сейчас казалась таким соблазнительным выходом…       — Хорошо, — повторил монегаск, на этот раз более уверенно. Он поднял руку и дрожащими пальцами провёл по щеке Макса. — Я верю тебе, ma prison.       … Но Шарль не хочет умирать.       Реакция была мгновенной. С губ Макса сорвался прерывистый вздох, как будто он целую жизнь задерживал дыхание. Он приподнял голову Шарля и впился в его губы поцелуем. Это была чистая, неподдельная благодарность. Облегчение было таким глубоким, что казалось, будто это боль. Да вот только он не понимал значения «ma prison». В своей эйфории Макс, не знающий французский, воспринял эти слова как нечто нежное и даже ласковое. Он целовал снова и снова в губы, в щёки, в закрытые веки и каждое прикосновение его губ было безмолвной клятвой. Из его груди вырвался счастливый, хриплый смех.       — Шарли… мой Шарли… — повторял он между поцелуями, обнимая его и переворачивая на бок, чтобы они лежали лицом друг к другу, почти касаясь носами. Он не мог перестать прикасаться к нему — гладил его волосы, проводил большим пальцем по скуле, а его улыбка была такой широкой и искренней, что губы Шарля дрогнули в ответ в подобие улыбки. Сейчас перед ним был не монстр. Перед ним был его Макс.       — Я сделаю это, — горячо прошептал Ферстаппен. — Ради нас. Я найду способ. Я… Я люблю тебя, Шарли. Больше всего на свете.       Шарль молча прижал его ближе, успокаивающе поглаживая напряжённую спину. Не сейчас. Слова ответной любви застряли комом в горле. Он не был готов произнести их вслух. Но он был готов принять. Принять всё. Этого должно было хватить. Пока что.       Но чудовище… Оно всё ещё было там. Притаилось на время. Позволило убаюкать себя этим мимолётным теплом, впитывая его, как губка впитывает кровь. Оно терпеливо ждало своего часа. И этот час непременно настанет.

*****

      Жизнь продолжилась. Но теперь с новым слагаемым, живущим внутри Макса Ферстаппена. Казалось бы, куда хуже? А нет, Шарль готов был расписать этот вопрос на десятки аргументов, что «может». Может быть хуже. Намного. И теперь, когда наступал вечер или ночь, Шарль делил пространство не только с Максом, но и с тем, что жило внутри него. Оно стало появляться чаще, красть мгновения, играть с ним, как котёнок с клубком ниток, который вот-вот размотается до конца.       Выходные. Прекрасный повод бездельничать, отказавшись от учёбы и тренировок. Приготовление пищи стало для Шарля своего рода медитацией, попыткой отгородиться плитой и ароматами от растущего внутри напряжения и безумных мыслей. Он временно отвоевал себе главенство на кухне, объявив о намерении приготовить «лучшую в мире пасту, которую может сделать только Шарль Леклер». Макс с улыбкой поднял руки в жесте «сдаюсь» и отступил, уступив место новой хозяюшке.        Воздух сгущался, наполняясь ароматами. Пока паста медленно варилась, приближаясь к состоянию аль денте, новоизбранный шеф-повар готовил ингредиенты для соуса, напевая тихую французскую песенку. В правой руке уверенно плясал нож, превращая спелые помидоры и зубчики чеснока в аккуратные, идеальные кубики.        Со стороны это выглядело неприлично соблазнительно: его сосредоточенность, плавные, уверенные движения, лёгкая улыбка, играющая на губах, и эта тихая, идущая из самой глубины души песня, обращённая к самому себе. Эта сцена была до безумия, невыносимо притягательной. Макс не мог оторвать взгляд, фиксируя каждое движение.        Шарль чувствовал лёгкое жжение между лопатками от пристального взгляда. Он знал, что за ним неотрывно наблюдают и просто ждал, когда созерцатель станет деятелем. И дожидался. Ферстаппен продержался шесть минут и сорок шесть секунд.       Тихая, размеренная поступь по полу послышалась позади. Табун мурашек пробежал по спине от одного лишь ощущения приближения. Леклер замер с ножом в руке, и в этот момент Макс обнял его сзади, упёрся подбородком в плечо и стал наблюдать за нарезкой овощей с новой, близкой точки обзора.       — Осторожнее, Шарли. — Рука легла поверх руки монегаска, направляя его движения. — Такой острый… Чувствуешь? Он так легко разрезает кожицу помидора.       Острое лезвие под легким нажимом их соединенных рук плавно вошло в гладкую упругую кожицу помидора. Она поддалась бесшумно, обнажив сочную, зернистую, наполненную солнцем мякоть. На срезе тут же выступил сок, стекая на деревянную доску.       И в этот момент что-то поменялось.       — Представь, каково это, провести им по чему-то сопротивляющемуся. — Макс усилил хватку. — По чему-то живому. По тому, что дрожит. По тому, что может сбежать.       Затем свободная рука Ферстаппена метнулась вверх, но не для того, чтобы погладить, а для резкого, решительного движения. Она легла на живот Шарля и притянула его вплотную к твёрдой груди. Объятия перестали быть нежными.       Леклер заставил себя выдохнуть и попытался расслабиться. Он не вырвал руку, вместо этого просто ослабил хватку на рукоятке ножа, позволив Максу (или тому, кто сейчас говорил этим низким, обволакивающим тоном) полностью контролировать движение.       — Ты мешаешь мне готовить обед, — произнёс Шарль ровно и бесстрастно. — Если паста разварится, виноват будешь ты.       — Я? Мешаю? — Существо притворно обиженно вздохнуло, и его губы снова коснулись кожи Шарля у самого основания шеи. — Ты путаешь понятия, ягнёнок. Я помогаю. Обеспечиваю контроль качества. А если кто-то и отвлекается, так это тот, у кого вдруг задрожали руки и сбилось дыхание. Я тут просто ангелочек-помощник, ни в чём не виноватый.       — И всё же отстань, — выдохнул Шарль, пытаясь снова сконцентрироваться на готовке.       — Не могу-у, мой аппетитный ягнёнок.       Оно наклонилось и прильнуло губами к его шее. Это не был поцелуй. Это было больше похоже на то, как зверь пробует добычу на вкус: жадное, влажное прикосновение языка, лёгкое посасывание, обещание укуса, которое так и не последовало. Шарль опустил голову, тяжело выдыхая. Ему не было больно. Было… интенсивно. Невыносимо интенсивно. Каждое нервное окончание кричало.       — Ой-ой, — усмехнулось Оно с нотками насмешливости. — Ты дрожишь, шеф. Кажется, мы нарушаем технику безопасности. На кухне руки должны быть твёрдыми, как сталь, а не такими трясущимися. Это совсем на тебя не похоже. Интересно, что на тебя так повлияло?       Руки Макса не переставали двигаться. Одна по-прежнему крепко сжимала руку Шарля с ножом, теперь уже просто водя лезвием туда-сюда по доске без всякой цели, а вторая скользила по его животу вниз, забираясь под футболку и обжигая кожу теплом ладони. Пальцы впивались в упругий пресс, то слегка массируя, то слегка пощипывая, и Шарль стиснул зубы, пытаясь сосредоточиться на пузырьках воздуха, поднимающихся в кастрюле с пастой, на звуке работающего холодильника — на чём угодно, только не на этой сладостной, сводящей с ума пытке.       — Макс… — его попытка возразить оборвалась на полуслове. Лёгкий укус в мочку уха, а после влажное, медленное движение языка. Шарль закрыл глаза, тяжело выдыхая.       — Да, шеф? — невинно отозвался тот. — Что прикажете? Может, огонь убавить? Или, может, жара побольше нужно? Я в этом деле спец.       Оно отпустило его запястье, и Шарль наконец смог опустить нож, с облегчением опершись обеими руками о столешницу. Но передышки не последовало. Теперь обе руки Макса были свободны. Они обхватили его бёдра, крепко удерживая на месте, пока он продолжал покрывать его шею и плечи жадными, влажными, откровенными поцелуями, которые не обещали ничего, кроме продолжения этого безумия.       Резкий, властный рывок. Руки на бёдрах оттянули Шарля назад.       Толчок.       Ягодицы монегаска упёрлись в пах Ферстаппена, где сквозь ткань спортивных штанов уже ощущался бугорок лёгкого возбуждения.       Шарль тихо застонал. Он пытался сопротивляться, пытался не обращать внимания на нарастающую волну тепла, разливающуюся внизу живота, пытался вспомнить рецепт соуса. Но всё, что он чувствовал — это твёрдость тела Макса за своей спиной, его сильные руки, его губы, его дыхание. И он сдался. Он позволил телу обмякнуть и отзываться на каждое прикосновение, на каждый шутливый, ласковый шёпот. На каждое шаловливое, провокационное движение рук, которые скользили в опасной близости от его паха, дразняще касаясь рядом, но не пересекая последнюю границу.       Шарль позволил себе утонуть в этом. Позволил сейчас играться с его телом, как вздумается.       — М-м, мой маленький шеф-повар тает у меня на глазах. — проворковало Оно, почувствовав поражение своей добычи. — Видишь, как хорошо мы можем работать в команде? Мы созданы для этого. А теперь… комплемент шеф-повару от меня.       Внезапно одним быстрым движением Существо развернуло Шарля к себе. Одной рукой Оно прижимало его к себе за талию, а другой взяло за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. В голубых глаза плясали чëртики веселья, азарта и чистой, неподдельной жажды. И прежде чем Шарль успел вдохнуть, Макс поцеловал его. Настойчиво, требовательно, без капли нежности. Шарль ответил ему с той же страстью, вцепившись пальцами в его плечи, забыв про пасту, про соус, про весь мир за пределами этого человека и его обжигающих губ.       Ур-р-р-р       Громкое урчание живота Макса разорвало накалившуюся атмосферу. Обычная физиологическая потребность брала вверх над иным голодом. Так же внезапно, как и начался, поцелуй прервался. Существо резко отстранилось. Дыхание было чуть учащённым, а на губах играла ухмылка. Оно смотрело на растерянного, запыхавшегося Шарля, на его губы и блестящие глаза. Голод Существа в глазах Ферстаппена не исчез, но отошёл на второй план.       — Паста, — вдруг напомнило Оно, чувствуя, как во рту от обычного человеческого голода начинают скапливаться слюни. — Кажется, она готова. Или даже переварена. Видишь, ягнёнок? Я же говорил, что это твоя вина. Ты отвлекаешься.       Оно взяло с доски кусочек помидора и отправило в рот, жуя с раздражающей беспечностью.       — Ладно, готовь нам еду, ягнёнок. Макс проголодался. А я уже перекусил.       Оно легко, по-хозяйски шлёпнуло Шарля по ягодице и отошло в сторону, облокотившись поясницей о край кухонного стола и скрестив руки на груди. Всё это, весь этот душераздирающий, нервирующий эпизод, было для него просто игрой. Великолепной, сокрушительно эффективной игрой. Существо наблюдало за Шарлем, за его попытками прийти в себя, расправить футболку, сглотнуть комок в горле. На лице Макса сияла улыбка довольного кота, напившегося сливок. Ангелочек-помощничек. Да, конечно.       Шарль, стараясь, чтобы руки не дрожали, медленно повернулся обратно к разделочной доске. Он взял нож и сделал глубокий вдох, пытаясь уловить знакомый запах готовящейся еды, но чувствовал только запах Макса, его кожи, его одеколона и лёгкое покалывание на губах.       Паста в итоге получилась разваренной.       Глубокий вдох. Выдох. Спокойствие, только спокойствие.       За спиной раздался довольный смешок. И этого было достаточно. Шарль развернулся с грацией разъярённого мангуста. В его руке сверкнула силиконовая кухонная лопатка. Первый удар с приятным глухим шлепком пришёлся Максу в плечо.       — Ой! Ай! За что?! — притворно вскрикнул Макс, но ухмылка не сходила с его лица. — Я же пытался помочь!       — Вот это, — шипел Шарль, замахиваясь для очередного удара, — за «помощь»! А это за переваренную пасту! — ещё удар. — А это просто потому, что вы оба невыносимы!       Макс, хохоча, пытался уворачиваться. На кухне началась совсем другая игра — догонялки с кухонными принадлежностями. И надо сказать, Ферстаппен внезапно открыл для себя, что явно недооценил боевые качества своего Шарли, когда тот пребывает в гневе. Паста была испорчена, но моральное превосходство было восстановлено.

*****

      Вечер сложился как по нотам. Тихий, уютный, идеально отлаженный ритм их совместной жизни, наполненный смехом и тихими разговорами. Это был их особенный, домашний покой после суеты дня.       Потом была ванна, где пар за стеклянной дверцей скрывал ленивые поцелуи. Теплая вода лилась на них, очерчивая контуры фигур. Макс потянулся за гелем для душа, но Шарль остановил его.       — Позволь мне. — он налил гель с ароматом цитрусовых на мочалку, растер его до пены и провёл по спине Макса, намыливая каждый сантиметр. — А теперь не двигайся.       Пока одна рука неторопливо водила мочалкой по телу, другая исследовала рельефные пресс, поднималась выше, водя пальцами по соскам. Из горла Макса вырвался низкий стон, но он не сдвинулся с места. Каждая мышца в его теле напряглась от усилия, необходимого для того, чтобы оставаться неподвижным.       — А теперь повернись ко мне лицом и замри.       Ферстаппен послушно повернулся. Не разрывая зрительного контакта, Шарль медленно опустился на колени на нескользящий коврик. Пар окутывал его лицо, оседая на темных ресницах, и он был похож на прекрасного развратного ангела, выходящего из тумана.       Леклер больше ничего не сказал. Он просто смотрел Максу в глаза, пока брал его член в рот.       Жар вокруг плоти был восхитительным. Ноги Макса подкосились, и он упёрся рукой в стену, чтобы не упасть. Он сильно прикусил нижнюю губу и сжал кулаки, борясь с желанием вцепиться в мокрые волосы Шарля, взять всё под свой контроль и задать свой ритм. С губ Ферстаппена сорвалось гортанное ругательство на нидерландском.       Язык Шарля был коварен. Он кружил вокруг головки, пробовал на вкус, задерживался там, где чувствительность была максимальной. Потом спускался вниз, почти к основанию, и снова поднимался вверх. Леклер сжал одной рукой бёдро Макса не для того, чтобы удержать, а чтобы почувствовать, как под его прикосновениями напрягаются и дрожат мышцы.       — Шарли… Ч-чёрт… Матерь Божья, как ты хорош, — выдохнул Макс.       Ферстаппен был близок к тому, чтобы кончить, и это чувство усиливалось от вида Шарля, стоящего на коленях, полностью сосредоточенного на своей задаче. Красивое лицо раскраснелось от возбуждения и усилий. А затем взгляд Макса опустился ниже. Свободная рука монегаска была между его ног, он поглаживал себя в такт движениям рта, и его собственное возбуждение явно нарастало.       — М-м-м, Шарли-и… — напряжение тугим узлом нарастало внизу живота. — Я близок…       Шарль почувствовал это. Его ритм изменился, стал более резким и настойчивым. Он стал сильнее втягивать в себя член, а его рука задвигалась быстрее. Макс кончил с низким хриплым стоном, в котором было чистое облегчение. Мгновение спустя Леклер тоже кончил. Он чуть не подавился, когда глотал сперму нидерландца, и слегка кашлянул, проглотив всё до последней капли, а потом прижался лбом к бедру любимого. Оба они тяжело дышали, пытаясь прийти в себя.       Спальня после горячего душа оказалась продолжением начатого. Прикосновения Макса были изысканно неторопливыми, словно он мстил за невозможность дотронуться в душе. Он знал каждый изгиб тела Шарля, каждое место, от которого тот вздрагивал, и каждое место, от которого он таял.       — Макс… пожалуйста…       — Пожалуйста, что, schatje? Скажи мне, что тебе нужно?       — Ты и сам знаешь, — выдохнул Шарль, тяжело дыша. — Ты нужен мне внутри меня. Сейчас.       Это было всё, что требовалось Максу. На лице появилась хищная ухмылка. Он потянулся к тюбику смазки на тумбочке плавными и отработанными движением.       В тишине комнаты громко щёлкнул колпачок.       Первое прикосновение было прохладным, затем стало теплее. Макс вошёл одним длинным, медленным толчком, полностью погрузившись в невероятный жар. Не теряя времени, он начал двигаться. Заданный ритм был глубоким, размеренным. Каждый толчок был продуманным, целенаправленным и призван воздействовать на ту точку внутри Шарля, от которой у него перед глазами вспыхивали искры и вырывались стоны, которые Макс тут же ловил губами. Комната наполнилась звуками их прерывистого дыхания, тихими шлепками кожи о кожу, скрипом кровати.       Это был не яростный пожар, а ровное, согревающее пламя в очаге. Макс был нежен и внимателен, Шарль — отзывчив и открыт, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым вздохом. Вскоре они вместе достигли пика, упиваясь друг другом.       Макс нехотя выскользнул из Шарля и задержал дыхание, наслаждаясь последними отголосками экстаза. Затем, осторожно перевернувшись на бок, он протянул руку, взял полотенце с прикроватной тумбочки и аккуратно вытер их обоих, прежде чем натянуть одеяло на их обессиленные тела. Он снова притянул Леклера к себе, целуя того в макушку.       — Спокойной ночи, Шарли.       — Доброй ночи, mon chéri.       И в наступившей тишине, окутанные теплом друг друга и общим спокойствием, они провалились в сон.