Щенок

      Полдень в парке был тем самым временем, когда Коноха делал вид, что она курорт. Солнце ложилось на дорожки тёплыми пятнами, листья лениво шуршали, и даже люди говорили тише, будто не хотели вспугнуть лето. Мамы катили коляски, подростки сидели на бортиках с напитками, старики кормили птиц и делали вид, что не обсуждают всех подряд.       Сакура шла с кофе, чуть медленнее, чем обычно. Она позволяла себе роскошь не торопиться. Голова всё равно была забита работой: предстоящая миссия с сопровождением торговца-ипохондрика, дедлайны по отчетам, цифры, которые надо было красиво упаковать в свиток, но парк делал своё. Зелень успокаивала бурю внутри, деревья умели принимать на себя лишний шум мыслей.       И всё равно вчерашний разговор с Какаши не отпускал.       Сакура искала его взглядом, даже когда не хотела. Она не следила, как чокнутый сталкер. Просто… отмечала, как отмечали опасность, что вот она, слишком тихо и подозрительно, будь внимательна.       Какаши был неподалёку, на своей обычной траектории. Как всегда, держался особняком, но не выглядел оторванным от мира. Маска на месте, руки в карманах, взгляд спокойный.       Сакура сделала глоток кофе и внимательно оценила его фигуру. Интересно, почему все липли к Какаши? Старики, женщины. Дети. Весь деревня замечал его чаще, чем других. И теперь, по её ощущениям, к нему тянулось вообще всё живое, словно он носил на себе невидимый знак «потрогать обязательно».       К нему, естественно, подбежали дети. Двое мальчишек и девочка. Девочка держала поводок, и на поводке был пёс, созданный для того, чтобы радоваться миру и проверять его языком. Лабрадор? Золотистый ретривер? Что-то из этой породы «я люблю тебя, даже если вижу впервые».       Пёс дёргал поводок, где ему пообещали праздник, и праздник стоял прямо перед ним. Какаши остановился, и его плечи чуть напряглись. Сакура увидела это микродвижение издалека, которое для посторонних ничего не значило, а для неё теперь было сигналом.       Девочка сияла.       — Дядя Какаши! — радостно сказала она, где Какаши был частью детской карты мира, вроде качелей и мороженого. — Мой… — она запнулась, подбирая слова для взрослого человека, а потом выбрала самое своё. — Мой мальчик хочет вам что-то сказать!       Сакура едва не поперхнулась кофе. «Сказать» звучало смешно и страшно. Пёс и правда ластился к Какаши, обнюхивал его колени, подпрыгивал, пытался дотянуться хоть до чего-нибудь. Хвост метался с такой скоростью, что казалось, пёс сейчас взлетит.       Какаши держал дистанцию как от детей, так и от собаки. Он улыбнулся глазами, очень осторожно, и, заметив Сакуру на скамейке, стушевался и наклонился чуть-чуть, не давая собаке прыжком попасть на лицо. Его ладонь зависла в воздухе, хотел погладить?, но остановился, помня тысячу причин не делать этого.       Пёс воспринял это как приглашение и подпрыгнул выше. Поводок натянулся. Девочка попыталась удержать, но её силы были не того веса, чтобы остановить счастливую собаку.       — Он добрый! — быстро сказала девочка, как важный аргумент. — Он всех целует! Он любит…       «Целует», подумала Сакура, и у неё внутри всё похолодело.       Она сделала шаг ближе, сама не замечая, что ускорилась чакрой. Пальцы сжали стаканчик, и пластик мог стать оружием.       Пёс ещё раз подпрыгнул и на этот раз достал до Какаши, слишком близко. Когти царапнули ткань, зацепились за край маски, и резинка дёрнулась, срываясь. Маска съехала вниз на долю секунды, открывая то, что Какаши всегда держал под замком.       Пёс не понял, что сделал, он просто радовался, чувствуя своего. Шершавый язык прошёлся по губам, тёплый и мокрый, как печать на приговоре. Какаши даже не успел поймать пса за ошейник, не успел уклониться, не успел вдохнуть ругань.       Воздух вокруг него вспух. Всего секунда. Мир дрогнул.       ПУФ.       Под солнцем появилось нелепое облачко дыма с листочками, совершенно неуместное в обеденном парке. Дети ахнули, увидев фокус, девочка с поводком рассмеялась. Сакура оказалась рядом раньше, чем успела подумать, как она вообще оказалась рядом.       Всё в ней включилось одним движением: мозг, тело, голос.       — Смотрите, там! — крикнула она, указывая рукой куда-то в сторону дорожки, будто сейчас мимо пролетит что-то великое и важное.       Дети, как и положено детям, повернули головы мгновенно. Поводок у девочки натянулся, пёс на нём тоже дёрнулся, потому что «там» звучало как «интересно». Этого ей хватило. Она ловко схватила сиба-ину на руки. Щенок замер у неё на груди, напряжённый, как пружина. Его уши были прижаты, взгляд бешеный.       Сакура не смотрела на него. Она смотрела на ситуацию.       Куча одежды на траве была самым опасным доказательством. Она сделала вид, что оступилась, и носком туфли пнула одежду в сторону кустов, чтобы исчезло из центра внимания. Кофта с жилетом скользнула по траве, штаны зацепились за ветку и повисли, как флаг капитуляции.       Дым рассеивался. Дети повернулись обратно. «Там» не оказалось ничего. Они посмотрели на Сакуру с тем самым детским выражением, когда в голове одновременно жили доверие и разочарование.       — А где дядя Какаши? — спросил один мальчик, нахмурившись. — Он пропал!       Девочка тоже нахмурилась, словно её только что обманули в самом важном месте на земле. Сакура улыбнулась как умели улыбаться взрослые, когда спасали вселенную и одновременно делали вид, что ничего не происходило.       — У дяди Какаши появились срочные дела, — сказала она легко, ведь «срочные дела» могли появляться в облаке дыма. — Знаете, шиноби так… исчезают.       Дети переглянулись, им это показалось логичным. Сакура подняла щенка чуть выше.       — Зато смотрите, какой милый щенок! — добавила она бодро. — Его, кажется, кто-то потерял. Только не надо его гладить, он… стесняется.       Ребятишкам этого оказалось достаточно, чтобы переключиться. Их взгляд всегда выбирал то, что проще любить. Щенок был проще, чем исчезнувший скучный взрослый.       — Ой! — выдохнула девочка, умиляясь. — Он как лисичка!       — Можно я его подержу? — тут же спросил мальчишка, протягивая руки.       Сакура сделала шаг назад, улыбаясь всё тем же тоном «да-да, конечно».       — Давайте сначала я отнесу его в тень. Он перегрелся от… — она на секунду запнулась, подбирая слово, которое не звучало как магия. — От волнения.       Дети кивнули, потому что «волнение» было понятным, и взрослый голос всегда звучал как правда. Сиба-ину на руках восхищением не блистал, даже не вилял хвостом, не тяфкал и не выглядел счастливым спасённым. Он смотрел на Сакуру и хотел сказать одно длинное слово, состоящее из сарказма, мата и ярости.       Сакура наклонилась к нему, поправляя его лапки, и прошептала, чтобы слышал только он:       — Молчи. Потом будешь меня убивать. Сейчас мы выживаем.       Щенок прищурился. Если бы у него были руки, он бы, вероятно, показал ей неприличный жест, но у него были только лапы, зубы и взгляд, который обещал очень серьезный разговор.       Сакура унесла его в тень деревьев так быстро, как позволяла приличность. Скрываются бегом только виноватые. Она шла уверенно, как женщина с кофе и неожиданным щенком на руках, обычный день, ничего странного. Скатерть мира держалась на её интонации.       Под кронами было прохладнее. Листья шептались над головой, а шум парка растворился, стал дальше, безопаснее. Сакура остановилась у дорожки, которая уходила в сторону, а кусты давали маленький карман приватности.       — Всё, — тихо сказала она, опуская голос. — Мы в тени. Без зрителей. Почти.       Щенок дёрнулся в её руках, как пружина, и вырвался с таким возмущённым достоинством, будто его держали слишком унизительно для его эго. Он приземлился на лапы, отряхнулся и сел. Прямо, собранно и с видом «я здесь не по своей воле».       Сакура уставилась на него.       Это уже не было шоком. У озера могло быть чем угодно: водой в лёгких, паникой, мозгом, который рисовал картинки. Сегодня это случилось на солнце, при детях, при собаке, при десятке случайных глаз. Она спасла не только Какаши, она спасла реальность от того, чтобы она разлетелась.       — Ладно, — сказала она, медленно выдохнув, подписывая внутренний акт приёма-передачи. — Теперь я точно знаю, что не сошла с ума.       Щенок посмотрел на неё таким взглядом, говоря: «Поздравляю, не время». Потом он тихо заговорил, почти шёпотом, и от этого становилось ещё более ненормально.       — Ты… — начал он.       — Не начинай с «забудь», — сразу отрезала Сакура. — Не сработает.       Щенок прикрыл глаза на секунду, посчитал до трёх, чтобы не сорваться.       — Хорошо, — сказал он. — Тогда слушай.       Сакура скрестила руки.       — Я уже вся внимание, — сказала она и добавила, не удержавшись: — Ты милый, кстати. Как игрушка.       Его уши дёрнулись.       — Не называй меня так, — буркнул Какаши.       — А как мне тебя назвать сейчас? — Сакура приподняла бровь. — Мистер Хатаке? Сиба-ину? Самурай?       — Какаши, — сухо сказал щенок. — Просто… Какаши.       Сакура кивнула, и внутри было странное облегчение. Даже в таком виде он требовал того же самого контроля, чёткости и дистанции.       — Вчера я сказал тебе базу, — продолжил он. — Сегодня… — он оглянулся, проверяя, не подошёл ли кто-то ближе. — Сегодня ты увидела это на публике. Значит, тебе придётся знать чуть больше, чтобы не наделать ещё хуже.       Сакура не стала спорить. Она понимала.       — Псы, — сказал Какаши, и его хвост едва заметно напрягся, — реагируют на меня. Слишком бурно. Потому что чувствуют… своего.       Сакура моргнула.       — То есть они… распознают?       — Да, — коротко ответил он. — Они не знают, кто я, но чувствуют, что я не совсем человек. И пытаются… — он поморщился. — Контактировать.       Сакура вспомнила, как тот пёс прыгал, ластился, как будто нашёл лучшего друга.       — Поэтому к тебе все липнут, — пробормотала она, больше себе. — Даже собаки.       — Люди липнут по другим причинам.       Сакура усмехнулась.       — Сакура, — предупреждающе сказал он.       — Ладно, молчу. Продолжай. — Она подняла ладони, сдаваясь.       Какаши сделал вдох, потом снова заговорил, уже деловым тоном, зачитывая инструкцию по безопасности.       — Я могу вернуться в человека, если поцелую человека. Губы к губам. Ты уже поняла.       — Не напоминай.       — И я могу снова стать псом, если будет контакт снова, — продолжил он. — Поэтому я избегаю лишних касаний. Любых. Я не могу «просто жить», как все.       Сакура смотрела на него и вдруг поняла, насколько это… изматывающе. Вся жизнь под контролем, вся жизнь на грани «ПУФ».       — И сейчас тебе надо… — она замолчала, потому что не хотела произносить это слово.       — Да, — сказал Какаши спокойно. — Сейчас мне нужна помощь.       Он поднял на неё взгляд, и в нём была вынужденная просьба, почти унижение, спрятанное в сарказме.       — Сакура. Поцелуй меня.       Она отшатнулась так резко, предлагая ей лизнуть батарейку.       — Нет.       — Сакура…       — Нет, — повторила она, уже жёстче. — Какаши, это собака. Ты собака. Я… — она махнула рукой, подбирая приличное слово, но приличных слов не было. — Это мерзко.       — Это не романтика, — сказал он с раздражением. — Это механизм.       — Мне всё равно, как ты это называешь, — ответила она, и к горлу поднималась злость на всю ситуацию. На то, что мир вообще заставлял их обсуждать подобное под деревом в парке. — Я не буду целоваться с собакой.       — Тогда что ты предлагаешь? — спросил Какаши, и голос его стал холоднее. — Оставить меня так?       Сакура открыла рот и… не нашла ответа сразу. Ответ «да» был слишком жестоким, а ответ «нет» означал сделать то, что она только что назвала мерзким. Она посмотрела на него, на его маленькое серьёзное лицо, на человеческий взгляд в собачьих глазах, и её собственный страх спорил с чем-то другим. С ответственностью и с благодарностью. С пониманием, что он спас её, не думая.       — У меня условие, — сказала она тихо.       Какаши поднял бровь. Даже щенком это выглядело как «ну конечно».       — Какое? — спросил он.       Сакура стиснула зубы.       — Ты никогда больше не будешь говорить мне «забудь», — сказала она. — И ты перестанешь делать вид, что я просто неудобство.       Щенок смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то острое… а потом совсем короткое, почти смешное. Согласие.       — Хорошо, — сказал Какаши. — Договорились.       Сакура медленно выдохнула и медленно наклонилась к нему. Это не поцелуй, а какой-то прыжок с высоты. Чем медленнее подходишь к краю, тем больше времени передумать.       Внутри всё сопротивлялось. Сама ситуация была абсурдной до дрожи. Деревня, парк, люди, солнце, и она собирается… технически чмокнуть собаку, чтобы из неё получился человек.       И в эту секунду до неё дошло так резко, словно кто-то щёлкнул по лбу.       Одежда.       Его одежда валялась в кустах. Значит, если она сейчас сделает контакт… ПУФ, и рядом появится голый мужчина. Голый. В парке. В обед. В деревне, где у людей даже окна смотрели на все четыре стороны.       Сакура застыла на полпути и резко выпрямилась.       — Нет, — выдохнула она и сама удивилась, как убедительно прозвучало это «нет», хотя секунду назад она почти согласилась.       Какаши-щенок недовольно прищурился.       — Сакура… — начал он.       — Стоп, — сказала она уже тоном человека, который внезапно вспомнил, что умеет думать. — Я не буду превращать тебя в голого мужчину посреди парка.       Какаши фыркнул. По дорожке рядом прошла парочка. Девушка с мороженым, парень с её сумочкой. Они бросили взгляд на Сакуру и тут же улыбнулись, увидев сиба-ину.       — Ой, какая прелесть, — сказала девушка, замедлив шаг.       — Сиба-ину, да? — с уважением уточнил парень, называя породу, как марку самого крутой техники. — Они же своенравные.       Еще какие, ага. Сакура натянула рабочую улыбку, которая держала любой хаос на поводке.       — Да. Характерный, но умный, — легко сказала она и посмотрела на Какаши. —Ты же умный?       Сиба-ину в ответ скептически посмотрел на неё, оценивая её пригодность к жизни. Девушка умилённо вздохнула, и парочка ушла, оставив после себя лёгкий запах сладкого и человеческой невинности.       Сакура дождалась, пока их шаги отдалятся, и только тогда быстро развернулась к кустам.       — Так, — пробормотала она, — план Б.       Она присела, вытащила из поясной сумки смятый пакет, который носила на случай «зайду в магазин после работы», и с деловитостью человека, который спасал экстренную ситуацию на работе ни один раз, начала собирать одежду.       Кофта, жакет, штаны, белье и сандали. Всё чистое, пахнущее травой и позором. Какаши за спиной фыркал всё громче, комментируя каждое её движение.       — Ты издеваешься, — буркнул он.       — Я спасаю тебя от уголовной статьи «появление голым на глазах у детей», — прошептала Сакура, не поднимая головы. — И от Наруто, которая узнает об этом через десять минут.       Какаши замолчал. На слове «Наруто» он всегда умнел в несколько раз, понимая масштаб проблемы. Сакура запихнула вещи в пакет, туго завязала узел, завязывая саму магию, и поднялась.       — Всё, — сказала она. — Идём.       Какаши посмотрел на неё снизу вверх. В следующий раз, скорее всего, он попросит озеро утопить её обратно.       — Куда и что дальше? — спросил он сухо.       Сакура вздохнула, подхватила его на руки под недовольное, почти театральное фырканье и прижала к себе, чтобы со стороны это выглядело как «женщина несёт щенка домой».       — Дальше, — сказала она тихо, — мы идём туда, где ты сможешь быть человеком без шокирующих эффектов.       Какаши дёрнулся, пытаясь вырваться.       — Я не ребёнок.       — Ты сейчас буквально ребёнок, — невозмутимо ответила Сакура. — И очень переносимый.       Она поправила пакет на локте, ещё раз огляделась, убедилась, что никто не смотрел слишком пристально, и пошла по дорожке к выходу из парка. Сиба-ину на её руках сидел напряжённо, как военный трофей с плохим характером.       — Ты мне за это ответишь.       — В очередь, Какаши. Я первая в очереди.       Сакура вышла из парка, сделав доброе дело. В руках рыжий сиба-ину демонстрировал «я здесь по принуждению, не обращайте внимания». Люди на дорожке улыбались, кто-то кивал, кто-то говорил «какая прелесть». Сакура отвечала короткой улыбкой и шла дальше, не сбивая темп. Она уже поняла, что, если идти уверенно, то деревня не задавала вопросов.       Рынок был по пути, и, что хуже, рынок был её привычкой. Сакура могла пережить магию, но не могла пережить пустой холодильник. Она свернула к палаткам с овощами и фруктами, где пахло зеленью, тёплым хлебом и разговорными голосами. Там было шумно, людно, безопасно в своей банальности.       Какаши на руках сидел напряжённо и молча. Его уши ловили всё: детский смех, щёлканье пакетов, звяканье монет, и самое опасное из всего, что может быть в его мире, чужие «ой, можно погладить?». Сакура держала его крепче и, не меняя выражения лица, наклонилась к нему, будто просто сюсюкалась с собакой.       — Я сейчас куплю помидоры, — тихо сказала она. — И ты не будешь устраивать бунт. Договорились?       — Я не твой щенок, — сказал Какаши, не размыкая пасть широко, чтобы губы не считывались. Голос выходил чуть приглушённым, говорил сквозь внутреннюю сдерживаемую ярость.       — Сегодня ты мой багаж. И ведёшь себя как багаж.       Какаши фыркнул.       Сакура подошла к прилавку, выбрала пару помидоров, зелень, что-то ещё, двигаясь привычно, и одновременно, между делом, продолжила допрос. Очень тихий и незаметный.       — Скажи мне. А кошки тоже на тебя… реагируют?       Какаши даже не повернул головы.       — Я человек, Сакура. Я не отвлекаюсь на такую чепуху.       — Угу, — сказала Сакура, улыбаясь продавцу. — Два огурца, пожалуйста.       Какаши продолжил, явно обиженный самим фактом вопроса:       — Псы реагируют, потому что они… ну, чувствуют. А кошки… кошки вообще реагируют на всё, что их раздражает. И на всё, что им выгодно. В основном на еду.       Сакура приподняла бровь, расплатилась, взяла пакет.       — То есть на тебя кошки не реагируют, потому что ты им не выгоден?       — Именно, — сухо сказал Какаши, когда они отошли на безопасное расстояние от лавочника. — У меня нет консервов в карманах.       В этот момент по дорожке между палатками проскользнула серая и худощавая кошка, из тех, кто жил между подвалом и солнцем и никогда никому не принадлежала. Она прошла уверенно, где рынок был её территорией. Сакура даже не успела отреагировать, а вот Какаши успел.       Он напрягся весь разом, как натянутая струна. Уши поднялись. Тело дёрнулось в её руках. И, прежде чем Сакура успела сказать «нет», он уже пытался вырваться.       — Какаши! — прошипела Сакура, усиливая хватку.       — Пусти, — выдохнул он с таким отчаянным раздражением, что это звучало почти как приказ.       — Ты же «не отвлекаешься на чепуху», — сказала Сакура, и в голосе у неё мелькнула злорадная нотка.       Какаши даже не посмотрел на неё, смотрел только на кошку, которая остановилась на секунду, оглянулась через плечо, встретилась взглядом с сиба-ину и… сделала вид, что ей всё равно. То есть, конечно, ей было не всё равно. Просто кошки никогда не признавались. Какаши снова дёрнулся, сильнее, и Сакура едва не выронила пакет с огурцами. Кошка тем временем пошла дальше, чуть быстрее, и хвост её поднялся дугой, словно она специально дразнила. Она знала, что за ней бегут глазами. Кошки это знали всегда.       — Пусти, Сакура, — повторил он, уже сквозь зубы. — Это важно.       — Важно что? — Сакура прищурилась. — Твоя собачья честь?       Какаши резко повернул к ней морду, и в его взгляде было то самое человеческое раздражение, которое она знала по Какаши в маске. Он брыкался, дёргал лапами, выгибался, пытаясь выкрутиться из её рук с видом «я сейчас ускачу, и никто меня не остановит». Сакура прижала его крепче, как очень упрямый пакет с продуктами.       — Нет, — сказала она тихо, но так, что в этом «нет» было больше веса, чем в любом его «забудь». — Мы никуда не идём. Не за кошкой. Не в приключения. Я тут за помидорами, Какаши.       — Сакура… — буркнул он.       — Нет, — повторила она. — Даже не начинай.       Она уже почти успокоилась, выбирая яблоки, когда память вдруг подкинула ей картинку, от которой внутри всё снова щёлкнуло.       Какаши и Ханаре.       Она видела их, вся команда видела, как Какаши споткнулся и «упал лицом» прям на ту девушку. Губы в губы, даже через маску, но поцелуй был. А вот превращения не было. А теперь эта сцена стала проблемой.       Сакура остановилась, крепче перехватила Какаши и наклонилась к нему, шепча собаке милости.       — Слушай, — тихо сказала она. — Я вспомнила. Я видела тебя и Ханаре, и… ничего не произошло.       Какаши замер на долю секунды. Уши дёрнулись, взгляд стал ещё более закрытым.       — Это было давно.       — Не увиливай.       Какаши посмотрел на неё взглядом, что хотел сказать «сейчас трогаешь не только мою тайну, ты трогаешь моё прошлое».       — Сакура, — сказал он сухо. — Это не для обсуждения.       — Это для обсуждения, — тут же возразила она. — Потому что в твоей логике есть дырка. И я не люблю дырки в логике.       Какаши фыркнул.       — Я тоже не люблю, но иногда приходится с ними жить. Может, расскажу тебе потом. Не сейчас.       Сакура прищурилась.       — То есть ответ есть, просто ты не хочешь говорить.       Какаши промолчал, и этим молчанием подтвердил всё. Сакура медленно кивнула самой себе и двинулась дальше по ряду, ведь разговор закончился, только внутри у неё включился новый пункт списка. Она не оставит этот вопрос закрытым и точно выпытает ответы.       Сакура довела его до своего дома без приключений, и это уже тянуло на маленькую победу. Обычная однокомнатная на втором этаже. Подъезд с запахом пыли, чьих-то удонов и чужих стиральных порошков. На лестничной площадке кто-то оставил велосипед, кто-то цветок в горшке, кто-то вечное «не вешайте рекламу». Никакой магии, просто жизнь, в которой Сакура обычно чувствовала себя хозяйкой.       Сегодня хозяйкой она себя не чувствовала.       Как только за ними закрылась дверь, Какаши сорвался с её рук и приземлился на пол с видом «наконец-то территория без зрителей». Он тут же пошёл по квартире, короткими уверенными шагами, обнюхивая всё подряд: коврик у входа, ножку тумбочки, край дивана. У него было такое серьёзное выражение морды, будто он проводил аудит.       Сакура положила пакет на стул и повернулась.       — Эй, — сказала она. — Стоп.       Какаши даже не обернулся. Он засунул нос под край шкафа и глубоко вдохнул. Сакура догнала его, подхватила на руки и прижала к себе.       — Сначала мыть лапы, — объявила она.       Какаши повернул к ней морду, подписывая официальный протест.       — Мои лапы чистые, Сакура.       Он даже приподнял одну переднюю лапу, демонстрируя улику в суде: аккуратная, собранная, с тёмными подушечками. Виден почерк Паккуна.       — Так тебе и поверила, — ответила она и указала на пыльные отпечатки в коридоре: маленькие округлые печати с четырьмя точками-пальцами и тонкими царапками когтей. Кто-то уверенно прошёлся и совершенно без стыда.       Она отнесла его в ванную и поставила в раковину. Зашумела тёплая вода и в квартире снова стало нормально. Сакура намылила ладони и начала аккуратно мыть ему лапы, одну за другой. Какаши стоял напряжённо, терпел, но всем видом показывал, что терпит исключительно потому, что иначе будет хуже.       — Ты слишком уверенно говоришь «чистые», — заметила Сакура, и вода в раковине мутнела от пыли и уличной грязи.       — Это… пыль, — буркнул Какаши. — Пыль не считается.       — Считается. У меня белые полотенца.       Какаши фыркнул, словно «белые полотенца» были угрозой.       Она осторожно промокнула полотенцем и на секунду задержала руки на его мокрой шерсти. Тёплая вода, домашний свет, щенок в её раковине… Всё это было настолько сюрреалистично, что она нахмурилась, посмотрела на него и спросила тихо, почти без сарказма:       — Какаши… а как ты вообще справлялся до меня?       Какаши замер. Вода капнула с его уха на край раковины. Он не любил этот вопрос. «До меня» подразумевало одиночество, которое он носил так же привычно, как маску.       — Таких моментов почти не было. За всю жизнь.       — То есть ты идеальный?       — То есть я осторожный, — поправил он. — И учусь на ошибках.       Сакура стала вытирать его тщательнее. На самом деле она просто тянула секунды, потому что знала, что дальше будет информация, которую он скажет неохотно.       — А если всё-таки случалось? — спросила она мягче. — Как сегодня. Никто не застрахован от случайных прикосновений.       Всё же у любого, даже самого закрытого человека, есть слабое место… Кому он может довериться. Должен же быть кто-то! Хотя бы один, а не толпа свидетелей. Один человек, который знает, каким он бывает, когда рядом никого. Когда страшно, когда стыдно и когда хорошо тоже. Она могла бы сейчас пойти по очевидной дорожке и спросить про женщин, про отношения, про «есть ли кто-то», но это была другая дверь. Громкая, с табличкой «личное». Сейчас Сакуре нужна ниточка, за которую можно потянуть, чтобы он сам вышел из своей крепости хотя бы на шаг.       — Есть люди, — выдохнул он.       «Люди», повторила она про себя и тут же отсекла лишнее. Боевые товарищи? Случайные знакомые? Нет. Нужны те, кому рассказывали смешное, чтобы казаться нормальным, те, кому отдавали и хорошее, и плохое, и то, что хотелось стереть. Которым не нужно объяснять, почему молчишь. Лучшие друзья, которые становятся настолько близки, что можно назвать их братьями.       — Генма? — догадалась она, не удержавшись.       Какаши посмотрел на неё таким взглядом, который был одновременно «да» и «ни слова больше».       — Генма, — подтвердил он через паузу.       — Прямо секретный мужской клуб. Но все-таки… А что насчет, ну… — она прикусила губу, не зная, как сформировать вопрос правильно. — Девушка?       Она даже слово выбрала безопасное, почти чужое. Не «любимая», не «невеста», чтобы не наступить на территорию, где у него стояли таблички. Если есть риск, люди обычно строили страховку. И если поцелуй может стать ключом, то логично держать ключ у того, кому доверяешь больше всего.       — Сакура, — произнёс он ровно и без злости, но с той самой точностью, после которой спорить бессмысленно. — Это не твоё дело.       Он не повысил голос. Просто поставил точку и не дал ей превратиться в многоточие. Сакура кивнула, соглашаясь, но внутри всё снова зачесалось. Довести всё до ясности.       Она сняла Какаши с раковины и поставила на пол. Он тут же встряхнулся, брызнув водой на её ноги.       — Эй!       — Это природное, — сказал Какаши, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.       Сакура закатила глаза, но не удержалась от улыбки. Потом устало выдохнула, будто закрывала на сегодня ещё одну вкладку в голове. Щенок стоял на коврике у ванной, серьёзный, собранный, с выражением «давай уже закончим этот день».       Она присела перед ним, наклонилась и, собрав волю в кулак, прошептала:       — Ладно. Быстро. Технически. И ты перестаёшь фыркать так, будто я тебя оскорбляю.       Сакура наклонилась к нему, уже почти поймав его тёплое щенячье дыхание у своих губ, но Какаши вытянул вперёд чистую лапу. Демонстративно чистую. Подушечка мягко упёрлась ей прямо в рот, как красная печать «стоп».       — Подожди, — сказал он.       Сакура замерла, уставившись на него с немым «ты серьёзно?», а он не дрогнул ни усом.       — Накинь на меня полотенце или простыню. А ещё лучше… — он чуть прищурился, диктуя правила безопасности. — Закрой глаза. И не открывай, пока я не скажу.       Она моргнула и до неё дошло, к чему он. Лицо мгновенно стало горячим, и жар тут же пополз вниз, к шее, будто кто-то щёлкнул невидимой кнопкой «стыд + осознание». Одежда Какаши где-то на кухне, брошенная в спешке, а сам он сейчас здесь, перед ней: смешной, невероятно милый щенок сиба-ину, который мог бы просто тявкнуть и уткнуться в ладонь. Но внутри этого комка рыжей шерсти сидел человек. Злой. Уставший. Тот самый, который не собирался задерживаться в формате «пёсик для поцелуев» ни секунды дольше нужного. Он хотел обратно, в своё истинное тело.       А истинное тело, как ни крути, не будет в пушистой шкурке. Оно будет… мужским. Голым. И, судя по тому, как он сейчас командовал с лапой-стоп-сигналом, ещё и чертовски уверенным в себе, даже когда просил простыню как броню. Она схватила большое полотенце с батареи и накинула на щенка, как на странный, упрямый свёрток. Полотенце тут же образовало холмик с торчащими ушами. Из-под ткани раздалось глухое, недовольное:       — Закрыла? Наклонись ниже, — пробормотал Какаши из-под полотенца.       Она плотно зажмурилась, как раньше закрывала глаза при самой большой опасности, наклонилась, ориентируясь больше на звук, чем на здравый смысл. Сердце стучало где-то в горле. Она нащупала пальцами край полотенца, тёплый ворс, и на секунду представила, как смешно это выглядит со стороны: взрослая женщина на коленях, зажмурилась, целует воздух над полотенцем.       — Не дёргайся, — предупредил он. Голос стал ближе.       Сакура хотела огрызнуться, но не успела. Шершавый язык быстро, почти невесомо прошёлся по её губам. Мокрый штрих, который длился меньше секунды, а ощущался как выключатель. Она вздрогнула всем телом. В лицо ударило тёплое облачко, пахнущее чем-то сухим и электрическим. Лёгкий, щекочущий дым, странно домашний и невозможный одновременно. Сакура зажмурилась ещё сильнее, будто её глаза могли случайно выдать тайну.       Дым рассеялся, и сразу стало… иначе.       Воздух рядом с лицом потяжелел, потеплел. Появилось ощущение чужого присутствия совсем близко, человеческого, горячего от превращения, от напряжения, от стыда. Она почувствовала дыхание на коже, и кто-то наклонился к ней на расстояние одной мысли. Её ладони сами сжались в кулаки, комкая край полотенца. Сакура сглотнула.       — Отдай, — со смешком сказал Какаши и поднялся. — Сиди так.       — Ненавижу, что это работает, — прошептала она, послушно выполняя просьбу. Внутри все крутилось. Кто здесь послушный пёсик, черт возьми?! Потом была… тишина, в которой было слышно всё. Быстрый вдох, когда тело заново нашло лёгкие, мягкий хлопок ткани, торопливое шуршание одежды, резкий щелчок резинки маски, натягиваемой на лицо. Какаши работал быстро, почти агрессивно. Перекрывал скоростью собственную уязвимость.       — Можно, — сказал он.       Сакура осторожно открыла глаза и перед ней стоял Какаши. Одетый, собранный, обычный Какаши, каким она его помнила и знала. Ничего и не было, и секунду назад в её ванной не стояла говорящая собака и не происходило невозможное. Только волосы были чуть взъерошены, а в глазах оставалась та самая усталость, которую маска не прятала.       — Ты всегда такой быстрый?       — Да. Потому что иначе я начинаю думать, а это лишнее.       — А когда с девушкой, то ты?…       — Сакура. — Он покачал головой, останавливая ее поток вопросов.       Сакура хихикнула. Какаши задержал взгляд на её лице на секунду дольше, чем нужно было бы в обычном разговоре.       — От тебя вкусно пахнет, — неожиданно сказал он, натягивая обувь.       Сакура моргнула.       — Что?       — Кофе. И… — он чуть прищурился, разбирая запах на слои. — Тёплая кожа. Шампунь. Ваниль? Что-то такое.       Сакура быстро покраснела, как будто её поймали на чём-то личном, хотя это была всего лишь ваниль. Она тут же нашла ответ, спасательный круг сарказма.       — А от тебя тянет псиной, — сказала она. — Поздравляю. Теперь ты знаешь, как пахнет твоя судьба.       Какаши вздохнул, и это было почти смехом, но он не дал себе расслабиться. На пороге он задержался на секунду, не оборачиваясь.       — Спасибо, — сказал он, но в этом «спасибо» уже не было привычной отстранённости.       Сакура сложила руки на груди и кивнула. Классический жест всего их взаимодействия, если не считать странных превращений. Дверь закрылась, и квартира снова стала тихой. Только теперь эта тишина пахла кофе, ванилью и странным знанием, которое уже не вытрешь влажной тряпкой, как следы с лап.