Принцесса Феттахоглу

      Уже утро. Слабый, ледяной свет пробивался сквозь занавески и ложился полосами на набросанную на стул одежду; в комнате пахло влажным льняным запахом и чем-то сладковато-мыльным — свежевымытые платья, которые утром принесли служанки. Неслихан стояла у зеркала, медленно натягивая на себя платье, которое принесли еще ранним утром: ткань была плотной, немного колючей, украшена вышивкой, и каждый стежок казался ей чужим. Ее пальцы дрожали — от усталости, от бессонницы, от тревоги, — она старалась не смотреть в зеркало, потому что в отражении все равно возвращалось к золотому ободку на ее безымянном пальце. Сердце то ныло, то стучало, то почти останавливалось от ожидания.       Дверь распахнулась внезапно, словно ударом молота по стеклу: госпожа Садакат влетела в комнату с таким гневом, что воздух от ее шагов сделался тяжелее. Ее лицо было яростно, глаза налиты кровью, губы сжаты в одну тонкую линию. Вся комната словно сжалась от ее присутствия. — Где твой муж? — выкрикнула она, и вопрос повис в комнате, страшный и требовательный, но на который никто из них не знал ответа.       Неслихан подпрыгнула, не успев договорить, застыла с рукой на пуговке, которая не поддавалась дрожащим пальцам. — Что случилось, госпожа Садакат, почему вы так злы? — голос Неслихан прозвучал тихо, растерянно, она совершенно не понимала почему от нее требуют местоположение ее мужа. Она последняя, кому Кайя сказал бы, куда едет. — Я задала тебе вопрос. Отвечай, где твой муж? — слова Садакат резали воздух. В них не было просьбы, только требование, и в голосе слышалась накопившаяся обида, которая бурлила годами и сейчас выплеснулась наружу. — Мой муж? — Неслихан произнесла это как эхо, с отрешенностью во взгляде, будто бы пыталась вспомнить имя, которое только что исчезло из ее головы. — Да, твой муж! Где Кайя? — Садакат шагнула вперед; в ее движениях было что-то звериное, не знающее пощады. Она схватила Неслихан за кардиган, за ткань у плеча, и теперь между ними не осталось ни сантиметра дистанции. — Вчера ночью он ушел и больше не возвращался, — вырвалось у Неслихан, слова ломались, в голосе звучала пустота и извинение одновременно — как будто она могла вернуть ушедшего, если только произнесет нужные слова.       Садакат уцепилась за кардиган сильнее; ее губы дрожали, но не от страха — от неистовой, необузданной ярости. — Почему Кайя не дома? Почему Кайя не дома? Почему Кайя не дома? — она повторяла, как заклинание, — и резко толкнула Неслихан на кровать. Хлопок, скрип пружин — и мир для Неслихан перевернулся; она упала на спину, от чего воздух в легких сбился, издавая писк, и в голове забурлило от удара и стыда. — Почему? Почему он не дома? — Садакат кричала, как будто если она будет множество раз задавать этот вопрос, то кто-нибудь да вспомнит ответ.       В ее руках посыпались вещи — платки, косметички, украшения — и она швыряла их о тумбочки, о стену; звук падения предметов был как дробь метронома, подстегивающая ее безумие. — Проклятье, почему его нет? Почему? — слова рвались и рвались, как раскаленные угли, оставляя после себя запах зла и отчаяния.       Неслихан, в какой-то момент, пыталась отползти в другую сторону, пытаясь уйти от руки, от обвинения, от всего этого бурлящего края. Она соскользнула с кровати — но Садакат схватила ее за предплечье и стала трясти, будто пытаясь вытрясти из нее долгожданный ответ. — Отпустите! — Неслихан едва слышно всхлипнула, ее пальцы сжимали ткань рукава; в груди все колотилось и рвалось. Ее глаза наполнились слезами, но слезы были не только от боли и бессилия, а и от осознания: ее больше никто не защитит. — Иди сюда. Какая от тебя польза? Что ты здесь делаешь? — Садакат толкнула ее в стену; звук удара корпуса о штукатурку отозвался эхом. — Ты просто спишь? Лежишь без дела. Ты женщина? Ты такая неспособная, что не смогла удержать дома одного мужчину?       Слова падали тяжелыми кирпичами. Холод пробежал по спине Неслихан; ей по-настоящему стало страшно. Что было не так с этими людьми? Почему еще вчера ее называли дочкой, а сегодня обвиняют в том, что ее муж не ночевал дома? Обвиняют в неполноценности, в неспособности, в позоре. — Госпожа Садакат, о чем вы говорите, Кайя даже на ночь не остался здесь. Как я могу удержать человека, которого узнала только вчера? — ее голос дрожал, но в нем было отчаянное желание объяснить, защититься хоть словами. — Все еще говоришь, все еще говоришь, — Садакат не выслушивала; резкая плеть ее языка сменялась ударом пощечины. Легкий, но точный щелчок — и по лицу Неслихан растянулась пульсирующая боль. — Ты даже не смогла использовать свою молодость и тело. — Садакат выпалила это с таким презрением, словно у ее ног сейчас стояла грязная испорченная девка, которую она купила.       Она бросалась вещами, рычала и кричала; слуги, стоявшие в дверях, застыли, будто боясь шагнуть, словно от их вмешательства зависело, не обрушится ли мир совсем. Неслихан упала на пол; коленки почти не слушались, сквозь трясущиеся губы бубнила, пытаясь сдержать дыхание. По щеке текла кровь — перстень Садакат-ханым, с его острым краем, врезался в нежную кожу Неслихан и оставил красную дорожку. Капля закапала на пол — маленькая, точная, и затерялась между складками ковра, осколков, лепестков сухих цветов и где-то на самом дне этой груды гордости Неслихан. Ее вместе с гордостью эта женщина втоптала в грязь. — Прошу, успокойтесь, госпожа Садакат, вы сошли с ума, — Неслихан шептала, и в словах ее звучало и мольба, и страх, и истинная, болезненная попытка понять, как из-за одного непутевого человека можно так разрушить другого.       И тут дверь разом распахнулась еще раз — в комнату влетел Джихан; он кричал, голос его был громкий, режущий, как колокол, который пронзил нарастающую бурю. Он подбежал, взял Садакат за плечи, оттаскивая мать от Неслихан. — Мама! — кричал он, пытаясь усмирить разяренную госпожу.       У Неслихан началась истерика: тело охватило судороги плача, она не могла сконструировать речь, только рвущиеся хрипы, всхлипы, звуки, которые несли в себе и смущение, и благодарность одновременно — благодарность за вмешательство, стыд за то, что понадобилось вмешательство.       В комнату вошла Алья; она с мягкой решительностью подошла к Неслихан, присела рядом и, аккуратно, как с хрупким сосудом, обхватила ее плечи. Ее голос был ровный и тихий: она прикрыла раненую щеку ладонью, приложила платок, промокающий кровь, и гладила по волосам, будто убаюкивая. — Все будет хорошо, ты в безопасности, — в этих словах Неслихан находила спасительный берег. — Тише, милая. Все в прошлом.       Садакат, оттянутая Джиханом, стояла, сжатая в плечах, ее грудь вздымалась, глаза медленно наполнялись ставали более осознаными, но гордость мешала хоть что-то сказать в свое оправдание; на комнату опустилась тяжелая тишина, разбитая только тихим всхлипом Неслихан и стуком падавших вещей. — Найди Кайю, Джихан, — выдохнула госпожа Садакат. — И если он снова с этой девицей, то напомни ему, что у нее есть муж, а у него жена.       Она ушла тихо, без объяснений. Так же, как и пришла без них,только с обвинениями. Слуги закрыли за собой дверь, и в воздухе оставался запах духов Садакат, крови, и шелест ткани — все смешалось в одну густую, неотвратимую ткань реальности, в которой уже не возможно было ничего игнорировать.       Когда все стихло, воздух в комнате стал вязким, как мед. Неслихан сидела на полу, не двигаясь, сжав в руках окровавленный платок, и только слышно было, как капает что-то из разбитой вазы. Алья еще несколько минут сидела рядом — ее руки все так же мягко лежали на плечах Неслихан, как будто страх можно было успокоить прикосновением. Но потом, видя, что хозяйка уже хоть немного дышит ровнее, она поднялась. — Я оставлю тебя, — сказала она тихо. — Немного отдохни.       Неслихан не ответила. Только слегка кивнула, не поднимая головы. Алья задержалась в дверях — посмотрела на девушку, как на сломанное дитя, которому слишком рано пришлось узнать, как холоден этот дом, — и ушла. Дверь закрылась с мягким щелчком.       Тишина. Впервые за долгое время настоящая. Но в ней было страшнее, чем в криках. Неслихан осталась одна.       Тяжело, как будто изнутри, поднялась с пола и, шатаясь, опустилась на край кровати. Платье, все еще не застегнутое до конца, чуть сползло с плеча. Свет скользил по ее щеке, где тонкая струйка крови уже засохла, оставив красноватую полосу.       Она долго смотрела в пустоту перед собой — туда, где недавно стояла Садакат, где летали вещи, где рушился ее хрупкий мир. А потом медленно опустила лицо в ладони. Тело затряслось, дыхание стало рваным.       Сначала она просто дышала — коротко, с хрипами, — а потом сорвалась на беззвучный плач, тот, что вырывается из груди, будто давит изнутри все живое. Губы дрожали, плечи вздрагивали, слезы падали на колени и впитывались в ткань, словно вода в сухую землю. Она думала о доме.       О родителях.       О маме — ее руки всегда пахли хлебом и розовой водой, и в детстве, когда Неслихан плакала из-за царапины, мать просто клала ладонь на голову и все проходило. А теперь боль была другой — не телесной, а той, что сжимает сердце до комка. И мамы рядом не было.       Потом она вспомнила отца.       Он редко говорил нежно, но всегда умел смотреть так, что мир казался устойчивым, как его широкие плечи, на которых он носил ее в детстве. Свою первую дочь, свою принцессу.       Ей вдруг стало стыдно, что он, наверное, даже не знает, что с ней происходит. Что его дочь теперь в доме, где ее бьют, где ее называют бесполезной, где на ее щеке кровь — не от падения, а от чужой руки.       Она всхлипнула громче, закрыв рот, чтобы никто не услышал. Но слезы лились без остановки.       А потом — сестра. Младшая, шумная, упрямая, всегда тянущаяся за ней. Как бы она сейчас кинулась к ней, обняла бы, если бы знала… как бы защищала ее, несмотря на возраст. Эта мысль согрела и уколола одновременно.       Брат — мальчишка, почти мужчина, с ясными глазами, всегда хохочущий над ее нравоучениями. Она даже скучала по его вечным проделкам — по тому, как он прятал её книги или выносил из комнаты сладости, оставляя вместо них камни.       Скучала по всем им сразу — по шуму дома, по запаху полей, по привычному звуку их шагов.       И даже по дедушке… Даже по нему, суровому, холодному, с его тяжелым взглядом, который когда-то так пугал ее. Сейчас и о нем вспомнилось — и в этой памяти вдруг не было ни страха, ни гнева, только тоска. Потому что там, где был он, она знала, что ее не посмеют обидеть. Дедушка мог накричать, в тот злосчастный день даже поднял руку, но она всегда знала, что он не позволит и слова кривого сказать в сторону своей первой внучки. Ребенка, который первый в жизни назвал его дедушкой и обнял за шею, дарую безграничную детскую любовь.       А здесь — ничего. Только гул пустой комнаты, запах пыли и крови, и отзвук крика, который все еще звенел в ушах. Она подняла голову, посмотрела в зеркало. В отражении — распухшее лицо, мокрые ресницы, ссадина на щеке. Но за всем этим — глаза. Такие же, как у матери. Такие же теплые, живые. И от этого стало еще больнее. — Мамочка… — выдохнула она почти беззвучно. — Забери меня домой.       Она упала на подушку, прижала к груди платок и снова разрыдалась. Так горько, как плачут дети, потерявшие дорогу. Каждая слеза будто бы смывала с нее не только страх, но и остатки наивных надежд — что кто-то здесь примет ее, поймет, защитит.       Дом молчал. За окном слышались птицы, звон посуды где-то внизу, и тихий шорох шагов служанки в коридоре. Но в ее мире все остановилось. Она плакала до тех пор, пока не стала просто лежать — выдохшаяся, пустая, с застывшими глазами, глядя в потолок.       И только тихое, почти невесомое слово сорвалось с губ: — Мамочка…       Оно растворилось в воздухе, как молитва, которую никто не услышал. Только на другом краю Мардина у одной женщины, которую звали Айше, закололо в сердце. Ей показалось, что ее пташка Неслихан зовет ее.       Сон накрыл ее, как волна — внезапно, без спроса, с какой-то неестественной тяжестью. Тело, наконец, исчерпавшее силы, сдалось; сознание провалилось в темноту, где не было ни боли, ни воспоминаний, ни голоса Садакат, только беззвучная пустота, похожая на забвение.       Она не знала, сколько проспала. Когда открыла глаза, солнце уже клонилось к закату — в комнату проникал золотисто-медный свет, делавший все вокруг слишком тихим, будто весь мир застыл на выдохе. Воздух был чист — запах пыли исчез, вещи на своих местах, ваза новая, на подоконнике — свежие цветы.       Слуги, должно быть, все убрали, пока она спала. Осталось лишь странное ощущение, будто то утро было дурным сном.       Она поднялась медленно, с болью в висках, чувствуя, как все тело отзывается глухой ломотой. На щеке — тонкая стянувшаяся корочка, след от перстня. Она коснулась её кончиками пальцев и вздрогнула — боль, хоть и малая, была настоящей. Значит, все было по-настоящему.       Дверь тихо скрипнула. Неслихан обернулась. На пороге стоял Кайя.       Сонная неразбериха ещё мешала ей понять, как реагировать. Он вошел медленно, будто ничего не случилось, будто этот день не разорвал ее жизнь пополам. На нем была та же рубашка, только чуть мятая, с запахом табака и сладких духов. Он даже не взглянул на нее сразу — прошёл вглубь комнаты, оглядел порядок, пригладил рукой волосы, будто возвращался домой после прогулки, а не после бегства. — Где ты был? — спросила она тихо, но голос сорвался на треск.       Кайя поднял глаза. В его взгляде мелькнуло раздражение, почти усталость. — Не собираюсь перед тобой отчитываться, — сказал он ровно, будто она спросила о какой-то мелочи.       Слова ударили больнее, чем пощечина. Неслихан опустила взгляд — не потому что покорилась, а потому что в горле поднялся комок, мешавший дышать. И именно в этот момент он увидел ее отражение в зеркале.       Щека. Красная полоса, тонкая, но предательски яркая. Он замер, будто его огрели чем-то тяжелым по голове. — Это... — начал он, но фраза оборвалась.       Он сделал шаг, потом еще. Его рука резко поднялась — не для удара, а чтобы схватить ее. Пальцы сомкнулись на ее запястье, крепко, до боли. — Кайя, — выдохнула она, но он не слушал.       Он потянул ее за собой, рывком поднял с кровати. Ее ступни скользнули по полу, ткань платья зашуршала, зацепившись за край. Все происходило стремительно — она не понимала, куда он ведет, зачем, что еще может случиться в этом доме, где уже не осталось покоя. — Кайя, что ты делаешь? — голос сорвался на хрип, — отпусти меня... мне больно, Кайя!       Он молчал. Лицо — каменное, губы сжаты, челюсть напряжена. Только тяжелое дыхание выдает, что он не так спокоен, как хочет казаться. Они вышли в коридор. Шаги гулко отдавались под сводами. Слуги, встречая их, инстинктивно расступались — в воздухе чувствовалась буря, и никто не смел преградить путь.       Он вел ее вниз по лестнице, не говоря ни слова. Ее рука в его ладони горела, суставы ныли. Она пыталась вырваться — напрасно.       И вот — поворот, дверь распахивается. Гостиная. На диване сидели Садакат и Джихан. Свет вечернего солнца ложился на них полосами, и в этом свете все казалось еще суровее — взгляд Садакат острый, непроницаемый, а Джихан встал, словно готовый что-то сказать, но слова застряли у него в горле.       Кайя втолкнул Неслихан вперед — не грубо, но резко. Тишина обрушилась на комнату, как крышка гроба.       Гостиная была пропитана тяжестью молчания. Неслихан стояла, опустив голову, — руки скользнули к животу, будто ей хотелось спрятаться за собственными пальцами. Воздух дрожал между всеми тремя: она чувствовала на себе взгляды, горячие, как огонь, и ледяные, как сталь.       Кайя стоял чуть позади, тяжело дыша — будто каждое вдох-выдох давались ему с усилием. Его глаза метались по лицу матери, по красной щеке жены, по Джихану, который молчал, но всем видом показывал — он бы предпочёл быть где угодно, только не здесь.       Первым заговорил он. Голос — низкий, срывающийся, будто натянутый на пределе: — Ты ударила ее.       Садакат медленно подняла подбородок. — Ты сам в этом виновен, Кайя, — сказала она холодно, почти спокойно. — Я не позволю тебе позорить нашу фамилию своим поведением.       Кайя шагнул ближе. — Поведением? — слова вылетели, как осколки. — Она твоя невестка, мама. Жена твоего сына! Ты подняла руку на нее, будто она служанка! — А ты, — перебила Садакат, — где был, когда в доме поднялся позор? Когда я, как безумная, ищу своего сына в первый же день после его свадьбы? Или ты снова был у той?       Ее голос стал колючим, как стекло. — У той, да? — с ядом в голосе повторила она. — У Зеррин. Снова. Ты не только бесстыдно бегаешь за замужней женщиной, ты ещё и оскорбляешь свою жену и нашу семью этим позором. — Хватит! — крик Кайи был таким громким, что даже стены будто дрогнули.       Он подошел почти вплотную к матери, и впервые в его взгляде было не только раздражение, но и нечто глубже — боль, накопленная, съедающая изнутри. — Не ты ли сама сделала всё, чтобы этого брака вообще не было в моем сердце? Не ты ли вырвала меня из жизни, где я был счастлив? — его голос дрожал, — ты заставила меня жениться на Неслихан, на девушке, которую я даже не знал!       Садакат вскинула голову: — Я спасала твою честь! — бросила она резко. — Ты связался с женщиной, которая принадлежит другому мужчине! Хотела, чтобы весь Мардин говорил, что сын Садакат-ханым спит с чужой женой? — Я люблю ее! — крикнул Кайя, и от этого крика воздух стал густым, как перед грозой. — Люблю, слышишь? Не играл, не искал утешения — любил. И она любит меня!       Неслихан, стоявшая чуть в стороне, вздрогнула. Слова, как пули, прошивали ее. Она знала, что все это правда, и все равно больно было слышать.       Кайя сделал шаг к матери — глаза его сверкали. — Ты говоришь о чести? Ты, которая разрушила жизнь двух людей, чтобы сохранить видимость приличий? Ты выдала меня за девочку, которой я не нужен. Которая вчера плакала на полу, потому что ты решила, будто она виновата в моих грехах! — Она — не твоя женщина! — Садакат вскрикнула, не выдержав. — Ты все еще думаешь об этой... Зеррин! Женщине, которая разрушила твой рассудок! — Она не разрушила, — прошептал он, но в его голосе была сталь. — Она — единственное, что когда-либо делало мою жизнь настоящей.       Молчание. Тяжелое, растянутое. Даже Джихан опустил взгляд, не решаясь вмешаться. Неслихан стояла у стены, побледневшая, как мел. Ее дыхание сбивалось, губы дрожали, но она не произнесла ни слова.       Кайя снова посмотрел на мать: — Я поклялся её родителям, — сказал он глухо, указывая на Неслихан. — Я стоял перед ее отцом, перед ее матерью — и поклялся, что буду оберегать эту девушку, что никогда не позволю ей плакать. Я клялся защитить ее, мама!       Он ударил кулаком по груди — звук глухо отдался в стенах. — А сегодня ты ударила ее! В моем доме, в моем присутствии! Ты не оставила мне права смотреть ей в глаза.       Садакат отвела взгляд — впервые не от гнева, а от чего-то, что она не хотела признавать. — Я хочу уберечь тебя от позора, — сказала она тише, но в голосе все еще звенела гордость. — От женщины, которая разрушает семьи. — Нет, — отрезал он, голос сорвался, — ты хотела уберечь себя. Чтобы никто не говорил, что Садакат-ханым не справилась с сыном. Что ее ребенок любит не ту, кого нужно.       Он резко обернулся, посмотрел на Неслихан. Ее глаза встретились с его глазами — и в этом взгляде было все: и обида, и боль, и усталость. Он отвел взгляд, будто не выдержал. — Если бы не ты, мама, — прошептал он уже почти спокойно, но от этого было только страшнее, — если бы не ты, я бы сейчас был с Зеррин. И мы были бы счастливы.       Садакат отступила на шаг. Лицо ее побледнело, как мел. Джихан встал между ними, как будто боялся, что еще одно слово — и случится что-то непоправимое.       Неслихан не двигалась. Только тихо, почти незаметно, сжала пальцы в кулак, пряча дрожь. Ее сердце колотилось, будто пыталось прорваться наружу. А за окнами сад уже тонул в закате. Воздух стал густым, неподвижным. И ни один из троих не решился первым произнести следующее слово.       Слышно было, как за окном где-то далеко каркнула ворона, да зашуршал ветер в листве.       Неслихан стояла неподвижно, руки все еще прижаты к животу, дыхание сбивалось — будто воздух в груди обжигал. Она смотрела на Кайю — долго, пристально, с той тишиной в глазах, которая страшнее любого крика. И вдруг в этой тишине начало рождаться что-то новое. Не страх. Не унижение. А злость.       Горячая, плотная, медленно поднимающаяся из самой глубины, откуда прежде рождались лишь слезы.       Она шагнула вперед — один, другой. Голос прозвучал глухо, хрипло, будто с трудом пробивая себе дорогу через ком в горле: — Ты ругаешь свою мать… — слова вылетали по одному, будто режут воздух. — За то, что она причинила мне боль. А сам?       Кайя поднял взгляд, нахмурился, будто не сразу понял, к кому она обращается. Но Неслихан уже не могла остановиться. — А сам что сделал? — продолжила она, чуть громче, и в каждом слове звенела обида, как тонкое стекло на грани трещины. — Ты бросил меня в ночь свадьбы. Унизил. Оставил одну в чужом доме, среди людей, которых я не знаю. Ты ушел к другой женщине. В первую же ночь, когда я ждала хотя бы слова, хотя бы объяснения.       Она выпрямилась, и теперь в ее взгляде не было ни растерянности, ни плача — только боль, ставшая решимостью. — И теперь ты говоришь о чести? О семье? Ты защищаешь меня от матери, но кто защитит меня от тебя?       Кайя открыл рот, но не успел сказать ни слова — Неслихан не позволила. — Я не из простой семьи, Кайя. — Голос стал тверже, почти гордый. — Мой дедушка — человек, имя которого произносят с уважением. Мой отец — человек, для которого честь — не пустой звук. Я выросла в доме, где слово "позор" тяжелее смерти. И я тоже, — она подчеркнула каждое слово, — не позволю позорить фамилию моего деда. Не позволю, чтобы обо мне говорили, как об обманутой жене.       В груди все кипело. Слова шли уже не из разума — из самой боли, из унижения, пережитого этой ночью, из взгляда служанок, из крови, стекшей по щеке. — Ты сказал перед Аллахом, — ее голос дрогнул, но не ослабел, — что я теперь твоя жена. Так и веди себя как муж.       Тишина рухнула на комнату, словно тяжелый занавес. Даже Джихан не дышал. Садакат, до этого стоявшая, как изваяние, приподняла подбородок — в глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение, но она тут же спрятала это за холодом.       Кайя стоял, будто окаменевший. Его рука, которой он все еще держал Неслихан, дрогнула, ослабла, и он отпустил ее. Пальцы соскользнули с запястья, оставив на коже красный след, еще одна рана, оставленная ей фамилией Альбора.       Неслихан шагнула назад, медленно, не сводя с него взгляда. — Больше не трогай меня, Кайя, — сказала она тихо, но так, что это звучало, как приговор. — Ни словами, ни руками. Пока не станешь тем, кем должен быть.       Она повернулась — плавно, будто все в ней внутри уже приняло решение. Подол ее платья скользнул по ногам, как волна, и звук ее шагов эхом прокатился по гостиной. Садакат смотрела ей вслед — в ее взгляде боролись злость и уважение. Джихан тихо опустил глаза.       Кайя остался стоять — один, посреди комнаты, в луче заходящего солнца, с опущенными руками, с лицом, в котором отражалось не раскаяние даже, а поражение.