Сны, в которых ты — не кошмар

Юра Это был самый обыкновенный школьный день. Ровно такой же, как и все предыдущие. Я, кажется, словил дежавю, ведь вчера точно также сидел на последней парте, пялил в окно и думал о лучшей жизни. Да что скрывать, позавчера всё было ровно также. И два дня назад тоже. И три дня.. Ладно. Хватит. Единственное, что хоть как-то менялось — пейзаж за окном. Всего неделю назад деревья были обвиты яркими желто-оранжевыми листьями. Сейчас же вся листва валялась на асфальте, почти потеряв весь свой окрас. Ощущалось, как природа готовится к зиме и все вокруг становится унылым, тусклым… Я начал думать, как погода влияет на мое настроение. Много кто грустит от дождя, мне же он добавляет спокойствия и умиротворения. А солнце — напротив, вселяет тревогу. А гроза же.. Я не успел подумать, как тут же из размышлений меня вырвал не звон, объявляющий перемену, и даже не одноклассники, которые так и срывались с мест, выбегая из кабинета, а Тихонов. Староста, «король» школы и в целом смазливый мальчик. Его репутация была наилучшей из всех учеников. Он ездил на все олимпиады, конкурсы и даже соревнования. Ах да, он ещё и капитан школьной волейбольной команды, разве я не говорил? Слишком правильный. Слишком умный. Слишком идеальный. Девушки так и стелились под него, но он оставался непокорным и сохранял образ холодного человека. Ключевое слово — образ. Я любил анализировать людей, а Илья не был исключением. Я заметил, что он всегда смотрит в глаза собеседнику, а с его лица никогда не слазит улыбка, которая больше походила на наигранную. Он всегда соблюдает найтралитет, а иногда и вовсе умудряется сидеть на двух стульях. Неужели только я замечал его неискренность? Неужели другие не видели, как он пытается привить тот самый «успешный» образ? Видимо, нет, ведь у него это получилось.  — Ребята, на соревнования по волейболу необходим игрок. Кто соизволит занять позицию доигровщика? — с напором проговорил он.  Не удивительно, что лишь девушки с животным интересом набросились на старосту. Каждая хотела играть вместе с местным красавчиком, однако команда была мужской, а хоть про минимальные умения играть я даже заикаться не буду.  Дальше я не слушал, лишь усмехался со «сходки», образовавшейся вокруг блондина. Кажется, он, как всегда, красиво отшил каждую из них и попытался найти хоть какого-то игрока. Получилось ли у него? Не знаю. К концу его монолога я уже был не в классе, потому-что спешил на любимое место — святой туалет на четвертом этаже. Он стал неофициальной курилкой, где глупые подростки дудели электронки и обсуждали весь педагогический состав. Четвертый этаж в целом не был основным местом для обучения, поэтому ни школьники, ни учителя туда без надобности не совались. Облако дыма встретило меня, как только я приоткрыл дверь. Эти дети действительно парят, как паровозы. Да чего греха таить, я был ничем не лучше их. Я достал электронную сигарету и сел на полюбившееся место — в угол возле кранов. Ненавижу эти сладкие подобия сигарет, что изобрели, как мне казалось — исключительно для малолетних курильщиков. Серьезно, пар со вкусом.. Да каким угодно вкусном. Я не перевариваю этой хери и будь у меня возможность, я бы с великим удовольствием чиркнул зажигалкой и произвел свой ежедневный ритуал. Но увы. Доза никотина просто необходима моему организму, так что имеем что имеем. Манго — единственный вкус, как мне казалось, я еще мог как никак переварить. Обычно все тусили возле окна, мое же место было расположено в противоположном конце туалета. На курилке я всегда сидел один, пытаясь абстрагироваться от гребанного шума, исходящего от сверстников. Я никогда не присоединялся к бурным обсуждениям компании — мне это было попросту ненужно и неинтересно.  Впереди меня ждала 30-ти минутная перемена. А это означало лишь одно — есть полчаса времени, чтобы послушать «Валентина Стрыкало» и подудеть манговую курилку. Как же я люблю всё связанное с манго… Я одевал левый наушник, когда кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, меня застигло лицо Тихонова. Почти сразу он начал: — Исаковский, ты же играл в волейбол. Простая констатация факта. Он сказал это так буднично, словно мы лучшие друзья и сейчас ведем увлеченный разговор о моей жизни, ничего при этом не требуя от меня. Но реальность кардинально разнится и я понимаю к чему Илья клонит. Я молчу, смотря в его глаза в немом отказе.  — Максименко, — (насколько я помню — это фамилия их бывшего игрока), — бросил нас прямо перед матчем. Замени его разок, потом мы найдем кого-то надежного, — продолжил тот. Он был прав. Я действительно профессионально занимался волейболом около двух лет назад. Мне действительно нравилось. Этот спорт был моей отдушиной, но со временем я потерял ту самую искру, и благополучно бросил. Мдаа.. Лучше бы я тогда бросил не волейбол.  Не думаю, что мои способности куда-либо подевались, и, чисто теоретически, я без проблем смог бы занять место Максименко. Тем более, моим амплуа был доигровщик — именно то, что им и было нужно. Любой бы на моем месте сразу же согласился играть. Особенно, если это предлагает Тихонов. А я на любого не был похож. — Нет, — отрезал я, хотя на самом деле ещё находился в раздумьях. В последнее время у меня много свободного времени — аж слишком. Из-за этого в голову лезет много лишней хуйни. Может, это шанс занять себя хоть чем-то полезным? Я отказал Тихонову исключительно в целях побесить его. Это забавно. Не уверен, что кто-то вообще был способен перечить ему. Слишком уж ему все с рук сходило. — Исаковский, — грубо тараторит он, просверливая меня взглядом насквозь. А я не из глупых, без выгоды дурью маятся не буду. Поэтому, в мою голову приходит одна мысля: —И что мне за это будет? — с самодовольной ухмылкой интересуюсь я.  — Блять, издеваешься? — говорит он, сокращая расстояние между нашими лицами. Я и так у стены, назад двигатся невозможно, так что я двигаюсь по диагонали, едва не ударяясь головой об умывальник. Кажется, у Ильи вот-вот спадет маска хорошего мальчика, ведь он уже начинает закипать. Ха. Я опять молчу. Я люблю молчать. В молчании иногда бывает больше смысла, чем в словах. Слова я не люблю. Слова надо подбирать. Молчание подбирать не надо. Молчать лучше. И откровенно говоря, я сказал это просто для того, чтобы он меня послал и я не тратил его время, как и он мое. Я был уверен, что это сработает. Но он оказался тупее чем я думал. Намного тупее. — Хорошо. — ненавистно вырывается из его рта, — Я куплю тебе кофе. Или чего ты хочешь? Чего терять то. — Кофе и десерт, — торгуюсь я, то и дело позабыв о чем мы вообще говорим. — Уговор.  — Уговор, — повторяю я, представляя как наслаждаюсь халявным кофе с десертом, которые мне, кстати говоря, купил краш всей нашей параллели, если не школы. Илья Я выхожу с уборной, нет, слишком культурное название для этакого помещения. Я выхожу из параши, коей является курилка для школоты вроде Исаковского. Хоть он и отличается умственными способностями, увлечениями и впринципе поведением от всех этих, цель у них единая — это прийти покурить. Я не понимал этого. Однажды мне давали пробовать электронки, но особых эффектов, кроме онемения кончиков пальцев на малый промежуток времени и противного послевкусия, я не получил. Другое дело — сигареты: это выглядит, как бы странно ни звучало, элегантно. Второе, мне испытать на себе не доводилось, да и особого желания не было. Условия Исаковского меня раздражают. Знает себе цену, сказал бы я, если бы человека с его способностями в спорте звали не Юрий Исаковский. Перед теми, кто не имеет ко мне банального уважения, церемониться толка я не вижу, но это необходимая жертва на которую мне приходится идти. Бесит. Его умений в сфере волейбола я не успел повидать, но был наслышан о них. Очевидно, не от него самого. Он везде ходит один, сидит один, даже курит один. Юра никогда не выпендривался, и кажется, я даже не видел, чтоб он с кем-то беседовал из нашего школьного круга общения. Он просто был незаметным. Ниндзя? Странное сравнение. Точно ненормальный. Он с удивительной легкостью сливался с окружением. Что есть он, что нет его. Нет, он не был отбросом среди сверстников, в какой-то мере даже авторитетом. Была там история одна. Он просто не считал нужным гнаться за кем-то или чем-то. Его никто не трогает, аналогично, он не трогает их. Такие выводы я сделал ещё с момента своего перевода в это учебное заведение. Меня корёжит от этой его невозмутимости. Просто потому что это.. Исаковский? Странный он. Все же, от испорченного им настроения чудесным образом новый игрок к нам не явится. Придется потерпеть. Мысленно плюнув на все, стал доставать мобильник из кармана. Выигрыш команды стоит немного свыше моей собственной гордости. Раздражает. Я зашел в беседу класса и отыскал нужный контакт. "Сегодня в 16:00" — молниеносная отметка «просмотрено». Ответа не последовало, значит согласен. Не знаю, есть ли смысл описывать последующие несколько мучительно-длинных часов. Я не в том состоянии, дабы на все 200% вкладываться в учебный процесс с которым все и так в порядке. Мысленно я думал о комбинациях на площадке и о будущем обсуждении их с командой. Следующий звук вырывает меня из блужданий по собственным мыслям: — Все в норме? — шепчет Рома, сидящий по левую руку от меня. Я угукаю и натягиваю непринужденную лыбу. Заметил, что я летаю в облаках. Продолжаю записывать конспект урока, а в слова даже не вчитываюсь. Вывожу буквы каллиграфическим почерком на автомате, а трёп преподавательницы залетает в мои уши где-то вторым, а то и третьим планом. Так и прошли последние несколько уроков. Звон колокольчика звучит где-то свыше моей физиономии. В нос бьет аромат кофе, корицы и еще чего-то сладкого. Непринужденно-легкая на слух мелодия играет из колонок установленных по периметру потолка. Я сажусь за двухместный столик у окна где-то в конце зала. Время 15:55. Сквозь стекло я смотрю на вечно куда-то спешащих людей. Они напоминают сплошное пятно из всех цветов радуги, словно художник наносит мазки на свою картину, меняя её по несколько раз доводя до совершенства. Какой-то ребёнок устраивает — судя по лицу родителя — не первую истерику за день. Недовольная старуха тащит пакеты в обеих руках, пока молодой человек не предлагает помощь — и это, кажется, лучшее событие за всю её длинную-предлинную жизнь. Ее лицо озаряет лучезарная улыбка. Этот парень показался мне знакомым, кажется я где-то уже видел его. На прохожих глазеть можно было вечность, а вечность — это слишком долго. У меня нет столько времени. Более четверти часа я ждал этого придурка. Наконец, его тело изволило развалиться на стуле напротив. Сахарные благоухания тут же смешиваются с запахом табака, что исходит от моего визави. Значит не только электронные курилки пыхтит. Я записываю это на воображаемом клочке бумаги и складываю на отдельную полку, как новую информацию. Исаковский, наверное, самая загадочная личность о которой мне известно лишь его имя и статус. Минимум, который он не скрывает ни от кого. Он самодовольно смотрит на меня, но в то же время будто нарочно делает вид, что ему неинтересно здесь быть. Смотрит куда-то сквозь меня. Как бы не проявляя особого интереса к моей компании, хотя прямо и не заявляет об этом. Просто есть. Просто сидит. Просто потому-что так надо. Ему плевать? Я не могу описать его поведение. — Ты опоздал, — нарушая тишину длиной в минуту, или две, молвлю я. — Ага, — отвечает Исаковский и, выдержав паузу в несколько секунд, добавляет: — Но я ведь не соглашался на это время? — риторически спрашивает он. Все, что я могу выдавить из себя в ответ — это закатывание глаз. Ладно, его мысль звучит логично, но соглашаться с этим я не собираюсь. Он и вправду не дал чёткого ответа, но разве не очевидно, что, если человек с чем-то не согласен, нужно уточнять? А можно ли Исаковского считать человеком? Предстоит выяснить. Я встаю на ноги и прохожу к стойке, в молчаливом приглашении, которое Юра принимает, проходя за мной следом. Я долго изучаю меню. Но дело в том, что я знаю его наизусть. Никому не стоит об этом знать, а еще то, что я тяну время, дабы придумать как сделать плюс-минус приемлимую атмосферу и заполучить его согласие. Дальше он катится на все четыре стороны. Почему я вообще таскаюсь с ним как с ребенком? — Я бы хотел сделать заказ, — Юра задумчиво мычит, скользя взглядом по вкустностям за вытертой до блеска витриной. — Эспрессо и тот десертик, — он тычет отпечатком в прозрачную преграду между ним и желанной сладостью. Девица, что работает в заведении, внимательно выслушала его и кивнула. На ее голове красовались белокурые кудри, что изящно развивались на плечах. На шее, кажется, висело именное украшение. — Конечно. Вам что нибудь? — она смотрит на меня с натренированной до идеала мимикой, ориентированной на клиентов. — Раф на кокосовом, спасибо. Бариста наново натягивает приветливую улыбочку, и словно птичка, шустро кружится по ту сторону стойки выполняя заказ. Я искоса поглядываю на знакомого. Настроение Юры улучшилось, а на лице цвела еле заметная усмешка. Спокойная, а не как обычно — язвительная. Просто поднятые уголки губ. Я обратил внимание на профиль. Его как будто к нам из эллинистической или классической эпохи всунули. Греческий профиль ему к лицу, надо признать, только вот я это заметил совершенно не специально. Не ежедневно уж доводится с Исаковским по кофейням шастать. Я уже и думать забыл о том, что сверлил его лицо взглядом все это время, пока его зрачки не стали смотреть точно в мою сторону. Я скорчил недовольную гримасу и вернул взор на молодую девушку. Студентка наверное? Она была симпатичнее. Мне нравилось изучать людей окружающих меня. Без подтекста. Некоторые, почему-то и впрямь считали, что я на них пялюсь. Бред же. — Ваш заказ, приятного аппетита! — Благодарю, — я подарил ей обольстительную улыбку и подмигнул оставив оплату с чаевыми. Теперь уже косился Исаковский. В его взгляде читалось.. Я не знаю. Может, что-то вроде брезгливости? Ему не угождает моя любезность? Раздражает, что не могу считывать всю его сущность как всех остальных. Четко и быстро. Он не велся на мою игру. Я часто ловил его лукавые, многозначительные и отчужденные созерцания на себе в школе. Он единственный из класса, кто ни разу не воспользовался моим именем в свое благо. Вернее, даже не пытался. Я слишком бурно реагирую на оглядки Исаковского. Плевать. Не тогда, когда решается судьба моей команды. Мы садимся на свои места и я начинаю: — Мы пришли сюда не кофейка потянуть, а решить вопрос, касаемый твоего присутствия на матче, если у тебя, быть может, из головы вылетело. Тотчас, он даже не поднял на меня глаз, а вальяжно перебирал ложечкой свой десерт с чиа и чем-то оранжевым. Я не запомнил. Я начинаю по немногу закипать. Это просто унизительно. Чувствую себя гребанным псом на побегушках у этого урода. Разве я так много, блять, прошу? Мой кофе еще горячий, я делаю глоток. — Исаковский, — я понижаю голос. Руки, оказавшиеся под столом, сжимаются в кулаки, от чего на ладонях наверняка остаются полумесяцы. Он будто удовольствие с этого получает. — Встанешь за доигровщика и считай, что ничего этого не было. Один.Турнир.Все. Над нашим столом, кажись, нарисовалась самая натуральная грозовая туча. Я жду. Все еще жду. Исаковский, кажется, даже успел выпить свой напиток. Я был на грани, но наконец с его губ срывается следующее: — Пора бы тряхнуть стариной, — он сказал это с неким оскалом. Я заметил у него остро-выраженные клыки. Я одобрительно киваю и давлю ободряющую(нет) улыбку. Аллилуйя. Последующий час или два, мы вели вполне себе сносную беседу, если учитывать, что моим собеседником являлся Исаковский. Более девяноста процентов всего диалога складывало обсуждение того, почему мы вообще здесь встретились. Мы сошлись на том, что сегодняшним вечером потренируемся вместе. Ещё никто не решался на эту авантюру в паре со мной. Это должно быть интересным. Это будет стоить мне нервов. Я шнурую кеды и хватаю спортивную сумку на плечо. Выхожу из дома захлопывая дверь, затем преодолеваю расстояние в половину пролета и выхожу из подъезда. Жить на первом этаже, все-таки не так уж и плохо. Исключением можно считать только летние вечера, когда пьяный молодняк устраивает посиделки с гитарой и пивом на лавке под моим окном.  Небо разливается розовыми красками, а окружение вскоре утонет в объятиях тьмы. При каждом выдохе из моего рта выходит пар, словно мое дыхание теперь видно всему миру. Еще вчера, кажется, я точно также шел по дворам, но очень ощутимо, что градусы падают всё ниже. Прохладный ветер кусает кожу, просачивается сквозь одежду и играется с костями. Одеваться по погоде не мой конек. Я невольно вздрагиваю и осознаю как мне приятен холод. Я каждой клеточкой тела концентрируюсь не на внутренней глыбе льда, не на привычном холоде чувств, а на том что ощутимо — на мурашках, что окутывают меня с головы до пят. Это отвлекает. Я чувствую, что дышу, когда легкие покалывают от низкой температуры воздуха. Я чувствую, как пальцы ног немеют и каждый шаг ощущается всё менее четко. Я чувствую себя живым благодаря телесным и физическим ощущениям, чего не скажешь про.. Не важно. Не тогда, когда среди мелких лужиц и прилипшей к мокрому асфальту желтой листвы я вижу четкие очертания силуэта Исаковского.  Думаю, он не замечал меня до момента пока я не подошел впритык, ибо лишь тогда он вытянул с уха наушник и соизволил поднять на меня глаза. Я по привычке протягиваю руку. — Здоровались уже, — хмыкает он.  Саркастичная улыбка, за которой следует вялое движение, что отодвигает мою ладонь. Юра закатил глаза не снимая с лица это тупое надменное выражение с его уебской лыбой. Как только он сказал это, то лениво поплелся к ступенькам. Хочет сразу взяться за дело и побыстрее покончить с этим. Амбициозный.Сукин.Сын. С каких пор это началось? Как он может настолько кардинально отличаться от всех остальных? Почему я не могу ничего ответить и поставить его на место? Это ведь так легко. Ха. Потому-что ты привык быть центром, а он вышел за пределы круга. Ты — для него открытая книга, и для осознания своей ничтожности тебе понадобилось менее суток нахождения с Исаковским один на один. Он не будет одним из твоих псин, и он дал понять это ещё с первого твоего обращения к нему — в том проклятом туалете. Заткнись.  Я криво улыбаюсь: — Ты прав, — я поднимаюсь за ним. За полчаса мы успели как следует размяться и намотать с десяток кругов по залу. Это помогло отрешиться от назойливых мыслей, бившихся в голове, словно загнанный в угол кролик, пока мы были снаружи. С того момента, никто из нас не проронил ни слова. Я натягиваю сетку, а Исаковский занимает позицию на противоположной стороне спортзала. Намек понят. — Хоть помнишь как это делается? — спрашиваю я, подбрасывая мяч на ту сторону сетки. — Переживаешь? Вопрос на вопрос. Я отмахнулся от его слов, как от пустого звука и продолжил: — Делаем связку: прием, затем мой пас и твой удар. Не заклейми свое имя бывшего профессионального спортсмена, Исаковский. Я вновь размял кисти рук. Это должно стать интересным. Юра стоит несколько мгновений расчитывая как ударить. Он ведь уже долгое время, скорее всего, вовсе не держал мяч в руках. Если учитывать его регулярное отсутствие на уроках физкультуры — я прав. Он делает пас в мою сторону. Мои руки рефлекторно выравниваются, а ладони хватко сцепляются в одно целое. Я принимаю мяч снизу. Он подлетает точно над сеткой, в момент, когда Исаковский уже был готов к разбегу. Шаг. Ещё несколько шагов. Он делает короткий толчок, а вслед за ним идет прыжок. Он словно замирает в воздухе, а его лицевая сторона ладони хлопает по мячу. Удар. Эхо мгновенно бьется о пошарпанные стены нашего спортивного зала. Складывалось ощущение, что с капитальным ремонтом сюда заглядывали ещё при официальном открытии школы. Я глубоко дышу ни на что не отвлекаясь, мяч ни разу не вышел из поля моего зрения. Связка повторяется снова и снова, будто тренировки с ним — это обыденность. Нет счета. Нет зрителей. Движения повторяются автоматически, слишком четко. Я решаю сменить тактику, но Исаковского предупреждать не утруждаюсь. В этот момент он подобен роботу. Хочу посмеяться. На предстоящий пас мне, я меняю положение рук. Мяч прилетает в мой хват, а я тем временем подаю его. Только подаю в три раза сильнее, со сменой траектории мяча. Он летит в разы быстрее. Юра запоздал с разбегом, соответственно удар смазывается и происходит намного ниже обычного. Мяч цепляет сетку и оседает внизу. Он не перехватил его в воздухе, не завис вместе с ним как мне мерещилось ранее. — Выше, — резко нарушает часовую тишину тот, приземляясь — Я не дотягиваюсь. — Прыгать во время не пробовал? Раньше дотягивался. — на моем лице появляется кривая умешка. — Ты, ведь не вышел под пас. Когда он молчал мне больше нравилось. — Я не вышел под него, потому-что он низкий, придурок, — бубнит Юра и кивает в сторону сетки — Дай мне дугу. — Хочешь я ещё на поле встану за тебя? — саркастично прыснул я, — Или перед матчем, Исаковский, к тебе подойдут уточнят, куда, как и где тебе атаковать будет удобнее? — Какой же ты дебил, Тихонов. — он сказал это с неким вызовом и тут же подкинул мяч над головой, ловко ухватив его пальцами. Последующие часы были уже интереснее. Насыщенный темп и вечная борьба за то, чтобы подловить друг-друга на ошибке. Его изредка недовольная рожа только подогревала желание продолжать то подлое, что я уже сделал за эту тренировку. Испарина на моем лбу демонстрировала упорство. Ненавижу халтурить. Я чувствувал как в моих жилах вновь бурлит что-то похожее на жизнь. Наверное, это — единственное, что всё ещё заставляет двигаться мое тело. Только здесь, в этом старом, но просторном зале, я не ощущал себя мешком с костями и органами. Я вдохнул полной грудью. Я чувствую. Волейбол — и есть то, что мне нужно. То, ради чего я живу. Даже если в нескольких метрах от меня Чудак-Исаковский. Юра Я ощущал пристальный взгляд Тихонова едва не физически. Какого черта он пытается найти во мне подвох? С каждым пассом он будто проверял меня и мою компетентность. Складывалось ощущение, что мы не в школьном спортзале мяч туда-сюда перекидываем, а отбор в национальную команду проходим. За кого он меня держит? Он просто псих. Псих, зацикленный на волейболе и мримом лидерстве. Фальшивый придурок. Он, подобно шуту, изо дня в день примеряет новые маски. Но главная роль в его спектакле — это образ примерного мальчика. А я — наблюдатель, зритель. И мой вердикт прост: фальшь от него так и хлещет.  К моему счастью, цирк продолжался недолго. Мы сошлись на том, что потренировались(заебали друг-друга) достаточно. Подойдя к рюкзаку и захватив его, я выбегаю из раздевалки, а потом и из зала. Я не удосужился даже переодеться в привычную одежду. Плевать. Лишь бы не видеть его отточенную до автоматизма мимику, я и так за сегодня сполна на неё насмотрелся. Он хотел вывести меня на эмоции, и у него получилось. Получилось на ура. Но я этого не покажу. Никогда не покажу. Знаю же, что от игнора Илья ещё сильнее взбесится. Не верится, что это настолько корёжит мою душу. Но я терпеть не могу притворников. Кажется, он кричит мне в след что-то на подобии «пока», но ответа не получает. Возможно, мне даже показалось. В унисон урагану мыслей, где-то сквозь мелькает одна. Четче всех она прокуричавется в моей голове снова и снова: «Зачем я, блять, на это согласился?» Но отступать уже поздно.  Хочешь поиграть в «кто кого выведет на чистую воду», Тихонов? Ты это получишь. И ещё как получишь.  Пытаясь поумерить свой пыл, я и не заметил, как добрался домой. Старенькая хрущёвка встречает меня привычным скрипом двери и странным запахом в подъезде. Ходят слухи, что в этом доме, но уже в соседнем подъезде, был притон наркоманов. Бабуля частенько рассказывала мне эту историю, дабы обезопасить меня от «запрещёных веществ» и «неправильных» друзей.  Ах, да.  С началом подросткового возраста я переехал к бабушке. Она была была не просто верующей, а в прямом смысле помешанной: молилась с утра, вечером, перед приемом пищи, после него, да и без повода тоже. Полки были завалены книгами, как-либо связанными с релегией, а сама бабуля проводила все свободное время в церкви. По этой же причине я нередко бывал один дома.  Она настолько была погружена во всё это, что отказывалась лечить хронический бронхит, ведь батюшка сказал ей, что лишь молитва и искренняя вера во Всевышнего способна его излечению. Пальцев не хватит, чтобы сосчитать количество тех нервных клеток, что я уже потерял. И виной всему этому был её больной фанатизм. Я долго уговаривал её пройти лечение. Даже нашел неплохую продработку. Я жертвовал своим временем, своим образованием и своими силами, хоть она об этом и не знала. Переживала бы ещё больше. Закончилось это тем же, чем бы закончилась работа человека, что толчет воду в ступе. Очевидно, что она наотрез отказалась. Но я старался. Старался поменять её взгляды, хотя бы те, что касались её благополучия и здоровья. Увы. Мне так жаль осознавать, что всё это медленно её убивает. Это больно. Больно, как осколок разбитого стекла, вогнанный под мою кожу. Она доверяет бородатому мужчине в подряснике больше, чем мне. Не смотря на все её странности, я люблю бабушку. Безумно люблю, ведь она была единственным человеком, который не бросил меня. Она не оставила меня во тьме, которая вот-вот поглотила бы меня. Она спасла меня от дома, который никогда домом мне и не был.  Однако я от религии был далек.  Бабушка была слишком доверчивой и наивной. В свое время — это очень играло на руку. За её спиной можно было прокручивать много грязных делишек. И я прокручивал. Пил алкоголь, курил сигареты, бывало и не сигареты. Я приводил домой «друзей» и целовался с ними, пока бабушка лежала за стенкой и не подозревала, какими плоскими утехами занимается её внук в соседней комнате.  Всё это ушло вместе с переходным возрастом, оставив за собой лишь воспоминания, никотиновую зависимость и отвращение к себе. Сейчас моя жизнь менее красочна, и я этому даже рад. Проворачивание всей той мутной хуйни за спиной бабули до смерти мучало мою совесть. Да и я сам понимал, что такой образ жизни не приведет меня к счастливому концу. Дабы прошлое не ударяло по мне, я закончил общение с каждым человеком, который хоть как-то был связан с тем периодом.  Но во всех правилах бывают исключения.  Десять лет назад я сидел в столовой, пробуя котлету, и гадал: «чего же там больше: мяса или пластилина?», но вдруг, как гром средь ясного неба, напротив подсела лучезарная девчонка с темными волосами и карими глазами. Она пустила косой взгляд в сторону своей тарелки с едой и поморщилась.  —Фу, — Алина забавно сморщила маленький нос. Уже тогда я понял, что мы подружимся. Так и вышло: последующие шесть лет мы делили парту, обедали вместе в школьной столовой, на переменах бегали по коридорам, а после уроков шли в гости друг к другу и делали домашку, а потом играли в майнкрафт. Это были славные времена.  Седьмой класс стал для нас переломным моментом, ведь она перешла в престижный лицей, а я остался в школе. Честно говоря, я был уверен, что это конечная станция. Казалось, нас объединяет лишь школа, но как же я ошибался… Её переход сблизил нас лишь сильнее, ведь теперь мы обсуждали не учителей и уроки, а более личные темы.  С того момента, пазл стал складываться и я начал понимать истинную сущность Алины. Она была ужасным слушателем. Регулярно «перетаскивала одеяло» на себя, стоило мне поделится лишь капелей своих переживаний. Но подруга дала мне важный жизненный урок. Я осознал: открываться людям не обязательно. Я так легко это принял, что теперь сложно и как-то уж не привлекательно менять всё обратно. И вдруг меня осенило. Так происходило на протяжении всей нашей дружбы: я слушал, она высказывалась. Я был зрителем. И меня это более, чем устраивало. Так ведь даже лучше — не стоит оголять свои слабые места, и по ним никто не ударит. Я не почувствую фантомную спичку, которую только что потушили о мою плоть. Я на все сто был убеждён, что способен найти новых друзей: я умел найти общие темы, поддержать разговор, чувствовать нужную атмосферу для диалога. Проблема была не в этом — проблема была во мне, а точнее в нежелании сближаться с кем бы то ни было. Моей социальной батарейки едва хватало на Алину. Куда уж там ещё?