Кто посеял ветер?

      Кем бы ты ни был, смертным ли, богом ли, в какие бы злые игры ты ни играл с этим миром, если сердце твое связано с другим, то оно становится брешью в твоей броне. Брешью, через которую обнажённой мякотью нутра ты чувствуешь — что-то происходит с тем другим. Верь своим чувствам.       Мелькор открывает глаза, и его взгляд тонет в абсолютной темноте жаркой спальни: «Что-то случилось с Майроном». Темный вала протягивает в сторону левую руку — майа лежит рядом. Кровать огромна, почти безбрежна, но к середине ночи он всегда оказывается на половине Мелькора. У изголовья наливается мягким светом узорчатый светильник. Мелькор приподнимается на локте, внимательно оглядывая майа; тот спит, обнимая рукой скомканное покрывало, дышит спокойно и ровно. Вала аккуратно выбирается из постели, замирает. Ничего. Он обходит комнату по кругу, пробегает пальцами по отполированному базальту стен, по мягким драпировкам, обрамляющим парные ниши, прислушивается к глубокой, бархатистой тишине. После проходит в небольшой зал. Приглушенный молочный свет стекает из матовых плафонов на стенах, тонет в почти зеркальной глади пола. И здесь ничто не тревожит сонную безмятежность ночи. Мелькор открывает высокие, резные двери - стража в концах короткого коридора встает навытяжку и невозмутимо игнорирует наготу повелителя Ангбанда. Вала возвращается в спальню. Он укладывается рядом с Майроном, не беспокоя его прикосновениями, но придвигаясь к нему совсем близко. Мелькор засыпает под утро, почти убедив себя, что он ошибается в своих ощущениях.       Утром Майрон просыпается первым. Его охватывает тусклая нервозность, липкая и всепроникающая. Это один из тех редких моментов, когда майа бесит сама природа связи фэа и фаны у айнур. Майрона никогда не смущало, что фэа его со временем влипла в телесность, как муха в тягучий мёд. Майа любит хорошую еду, крепкое вино; он любит секс и то, как огонь битвы поджигает кровь в венах. Но сейчас он был бы рад побыть бесплотным духом, как на заре времен. Майрон чувствует себя так, будто тошнота поселилась не в желудке, а во всем его теле.       Он уходит в свои комнаты, не спеша одевается. Задерживается ненадолго в спальне - здесь всё дышит холодным, выверенным порядком и даже пыль, кажется, боится нарушить идеальную геометрию пространства. Это успокаивает. Вместо завтрака майа вливает в себя три полных бокала вина. На пустой желудок вино бьёт в голову, но тошнотворная разбитость немного отступает. К тому моменту, как из своей спальни выходит Мелькор, настроение Майрона становится не просто сносным, но даже приподнятым.       — Доброе утро, — Мелькор садится за стол напротив майа.       — День скорее, — Майрон добродушно усмехается в ответ.       Темный вала выразительным взглядом обводит пустой стол, на котором только один бокал и кувшин с вином. Нет никаких правил в Ангбанде, которые запрещали бы пить вечером или утром, пару глотков или без меры. Дело не в этом. Дело в том, что Майрон не заливается вином по утрам без причины.       — Что-то случилось? — Мелькор кивает в сторону бокала.       — Всё прекрасно, — майа действительно так думает.       Деликатный стук в дверь вторгается в разговор.       — Можно, — бросает Мелькор, не сводя глаз с Майрона.       В комнату осторожно входит один из орков, служащих в кузнице. Молчаливый поклон в сторону темного вала, после — Майрону. Делая еще пару шагов в направлении стола, орк замирает, ожидая разрешения обратиться.       — Снукка, ну же, — Майрон жестом позволяет орку заговорить.       — В кузнице проблемы, Хозяин. Один из эльфийских мастеров буянит. Не знаем, что делать. Вы не велели убивать их без разрешения. Меня послали за Вами.       — Надо же. Пойдем-ка, угомоним буйного, — с этими словами Майрон выбирается из-за стола и, бросив игривую улыбку Мелькору, выходит вместе с орком из зала.       Темный вала мрачным взглядом провожает его, чувствуя, как тревожное подозрение обращается твёрдой уверенностью — что-то случилось с Майроном.       Стремительным и легким шагом майа входит в кузницу; Снукка еле поспевает за ним, загребая кривоватой правой ногой. Он переломал ее, когда обрушилась одна из башенных стен во время строительства. Все знают, что за подобные инциденты комендант Ангбанда наказывает всех виновных незамедлительно и изощренно, но орк в случившимся виновен не был. А Майрон не разбрасывается толковыми слугами, потому хромоногому орку нашлась подсобная работа в кузнице.       У стены сидит эльф, связанный кожаными ремнями; вокруг него толкутся орки, отвешивая время от времени пинки. Убивать эльфийских кузнецов Хозяин запретил, но на глумление и побои запрета ведь не было. Эльф пытается отвечать, изворачиваясь и лягая орков в ноги. Он осыпает их отборной бранью на квенья и синдарине разом. Майрон выходит вперед из толпы орков, и эльф обдает его гневным взглядом, но замолкает. Орки почтительно отступают на пару шагов назад.       — Что же ты замолчал? — насмешливо обращается майа к эльфу. — Твоя ругань — мед для моих ушей, готов слушать, пока не надоест. А после отправлю тебя на дыбу. Ты ведь хочешь поскорее вырваться из моей кузницы? Буянишь, говорят?       Сквозь гнев эльфа пробивается тонкая нотка страха, и Майрон чует ее, как хищник чует свежую кровь. Пленный кузнец сорвался из-за чего-то, но на самом деле он боится, хоть и пытается глушить свой страх яростью:       — Лучше на дыбу! Я не желаю больше ни минуты служить твоему злобному делу! — эльф сам себя загоняет в пыточную, понимает это, но нолдорская упёртость и несдержанность не дают ему вовремя закрыть рот. Раз эльф оказался в кузнице Ангбанда, значит, его мастерство чего-то стоит. Но не так много, чтобы терпеть его выходки. Майа дает эльфийскому кузнецу последний шанс и решает продавить его страхом, который и так плещется на дне его глаз. Страх — это слабость, а слабого можно снова взять под контроль. Майрон подходит ближе, ставит одну ногу на бедро кузнеца; тот не решается сбросить ее. Майа впивается золотыми глазами в глаза эльфа, отпускает на волю немного силы. Ничего не происходит. Он пробует еще раз и чувствует, как тёмный, струящийся поток словно врезается в границы его тела изнутри. Его сила заперта в нем. Лицо Майрона непроницаемо, но мысли лихорадочно бьются в голове. Он пробует снова и снова. Ничего. Майрон вдавливает каблук сапога в эльфийское бедро; пленник вскрикивает от неожиданной боли.       — На дыбу, так на дыбу. Эльфы ведь свободный народ, никто не смеет лишать вас выбора.       Майа разворачивается и вихрем уносится из кузницы. За спиной орки со злорадными воплями тащат эльфа в тюремное подземелье. Майрону не до того. Ему нужно в свои покои, нужно подумать. Он врывается в спальню и запирается на все замки. Руки мелко дрожат: «Собраться, попробовать снова». Майа выбирает самое простое — он отпускает силу, и та послушно погружает комнату в густую тьму: «Получилось». Он обессиленно опускается на пол, и тьма рассеивается: «Все в порядке, это была просто случайность». Майрон лжёт сам себе — не бывает таких случайностей.       За ужином Мелькор не сводит с майа взгляд; тот давится едой и пытается поддерживать бессмысленный и рваный разговор. Легкое позвякивание столовых приборов кажется навязчиво громким. Наконец Майрон не выдерживает:       — Пойдем спать. Сегодня был раздражающе бестолковый день, хочу его закончить, — Майрон пытается скрыть от тёмного вала то, что случилось, но он не хочет оставаться один. Приходится врать и изворачиваться.       — Бестолковый день? — вала дергает бровью, смотрит на майа поверх бокала.       Майрон уже понимает, что изворачиваться бесполезно, но упирается до последнего. Он такой же упертый, как и те нолдор, которых он терпеть не может за это их качество.       — Я чувствовал себя… нехорошо сегодня.       — Нехорошо чувствовал? Ты айну, Майрон. Что за «нехорошо чувствовал»?!       — Мелькор! Сегодня был дерьмовый день! Давай пойдем спать. Или я пойду спать один. Как хочешь! — Майрон со скрежетом отодвигается на стуле и резко поднимается из-за стола.       — Хорошо, идём, — Мелькор — само спокойствие. — Вдруг тебе снова станет… «нехорошо». — Вала выделяет голосом последнее слово.       Майрон раздевается, стоя к тёмному вала спиной. В спальне висит угнетающее молчание. Майа прячет себя во тьме, гася потоком силы все светильники в комнате. Тьма исторгает смешок Мелькора:       — Мне не нужен свет, чтобы по-настоящему видеть тебя.       — Зато мне нужен.       Рука вала сжимает локоть и тянет на кровать. Майрон позволяет уложить себя в постель. Мелькор отстраняется; светильник прямо над ними вспыхивает в полную силу.       — Ну так смотри при свете, — пальцы Мелькора касаются старого шрама у майа на боку.       Тот опускает взгляд — шрам, давно уже ставший бледным и гладким, снова налился глянцевитой краснотой и отечностью, словно вот-вот разойдется. Майрон проводит по нему рукой — он не чувствует боли, но это мало успокаивает:       — Что это, Мелькор?!       — Я не знаю. Но мы разберёмся. Если ты, конечно, расскажешь мне всё.       Этот шрам достался Майрону на память о битве в Утумно. Он получил стрелу уже на исходе сражения, когда оборона темных почти скатилась к неконтролируемому хаосу. Майрон развернулся, взмахивая мечом в яростной попытке зарубить очередного противника, и почувствовал, как чуть выше бедра, под самой границей нагрудника разливается едкая боль. Пальцы нащупали древко; по ноге заструилось мокрое тепло. Майа даже не понял, откуда стреляли. Зато понял, что уходить надо прямо сейчас. Он пробил себе путь в хорошо знакомые подземелья крепости и там укрылся с теми остатками армии Мелькора, которые удалось сохранить. Рана от стрелы заживала мучительно долго, оставив после себя бледный шрам и зудящую злобу, которая вспыхивала каждый раз, когда шрам попадался взгляду и заставляла вспоминать о падении северной твердыни и пленении темного вала.       Все это Мелькор знает и так; и спрашивает он не об этом. Майрон елозит на постели, уставившись в потолок, вздыхает, тянет время:       — Я чувствую себя… странно. Точнее, я странно чувствую свое тело. Оно будто распадается изнутри, но при этом давит на меня. Оно гнетет меня тошнотворной слабостью. И я в нем как… в клетке, — майа, наконец, смотрит на Мелькора. — И сегодня я не смог использовать силу; она застряла во мне, как зверь в капкане. После это прошло. Но и одного раза достаточно. Ты же понимаешь.       — Я понимаю, — Мелькор накрывает шрам ладонью, и Майрон чувствует, как его промораживает до самого нутра.       Холод раздирает тело вокруг шрама, заставляя майа морщиться и непроизвольно вжиматься в кровать.       — Ты можешь не делать так?! — Майрон хватает тёмного вала за запястье, не желая больше терпеть.       — Это не я. Это что-то, что сопротивляется мне внутри твоего тела. Оно обращает мою силу в твою боль.       — Да что происходит?! — в Майроне кричит ярость от понимания того, что он, контролирующий всё и всегда, теперь не контролирует собственную фану.       — Скажу, если потерпишь. Готов? — Мелькор снова подносит ладонь к шраму.       Майрон убирает руки в стороны, понимая, что захочет снова схватиться за вала. Мелькор прижимает руку к его телу и замирает.       Холод возвращается снова, вспарывая плоть. Майрон вцепляется обеими руками в простыню, перестаёт дышать; зрачки его расползаются влажной чернотой, поглощающей холодное золото вокруг себя. Мелькор закрывает глаза и опускает лицо. Боль, терзающая Майрона, не дает ему сосредоточиться. Майа прикусывает губы, исходит холодным потом. Он не удерживает стон — Мелькор отдергивает руку. Майрон с блаженным облегчением глотает воздух, смаргивает с глаз слезы. Темный вала гладит его плечо, локоть, влажные пальцы:       — Твоя фана умирает, и твое фэа не сможет ее покинуть, а значит, они умрут вместе… Дело в твоей ране. Я не знаю, что не так с этой раной; чувствую только остатки благословения Манвэ в ней. Но ты же знаешь — благословения светлых не убивают… Никого. Майрон, я не знаю, как помочь тебе, — Мелькор все еще абсолютно спокоен, но он все гладит и гладит пальцы майа.       Тот выдергивает свою руку, хмурит брови:       — Почему это моё фэа не сможет покинуть тело? Айнур не умирают вот так. И ты когда-то такое видел раньше? Давай посмотрим в книгах.       — Ты правда думаешь, что книги знают об этом больше, чем я? — Мелькор прижимает тыльную сторону ладони ко лбу, зажмуривается на секунду. — Нам нужен мой брат.       Майрон смотрит на него как на душевнобольного:       — Что?! Письмо ему отправим? «Манвэ, что делать с умирающим Сауроном»? — Майрон фыркает от нервного смешка.       — Нет, не письмо. Тебе нужно встретиться с Манвэ… в Валиноре, — Мелькор смотрит на своего майа в упор; он уже все решил для себя.       Майрон злится, не понимает, что вообще предлагает вала. Его слова про Манвэ звучат, как горячечный бред:       — Ты предлагаешь мне отправиться в Валинор?! Каким образом? И для чего? Чтобы меня там добили?! Мелькор… — Майрон раздражённо выбирается из кровати. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?!       — Вместе пойдём. Что будет там — не знаю. Но Манвэ тебя не тронет, — Мелькор пытается поймать майа за руку; тот отталкивает его.       — Какой, в бездну, Валинор?! Что ты несёшь?! А Ангбанд?! И как ты вообще явишься к валар?! Обратно в тюрьму Мандоса?! Не хочу это даже обсуждать! Ты не знаешь точно, что со мной!       Мелькор теряет терпение. Он хватает Майрона за плечо, встряхивает:       — Я первый после Эру! И я говорю, что с тобой — ты умираешь! Твоя истерика тебе не поможет. Не будешь делать, как я говорю — и Ангбанд обзаведётся склепом для своих хозяев. Положишь начало новой традиции!       Майрон, наполовину одевшись, беспомощно и гневно режет взглядом лицо темного вала. Так ничего и не ответив, он вылетает из комнаты.       — Майрон! — окрик Мелькора врезается в захлопнувшуюся дверь.       Всю ночь Ангбанд водит Майрона по своим переходам, залам и лестницам. Майа сам этого хочет. Он ищет утешения в своем детище - выстраданном, вычерченном, выкованном. Из крыла в крыло в поисках потерянной стройности мыслей и холода последовательных рассуждений: «Светлые ранили под Утумно. Манвэ благословил их на битву. Благословение в ране. И что?.. Оно правда не может убивать. Да и айнур не убивают друг друга. И как убить айну? Это невозможно. А Мелькор вон так не думает. Может быть, ошибается… Нет, не может. В смерти он разбирается не хуже Намо Мандоса»       Мысль хочет соскочить на грязную ругань, как бы намекая: а не пора ли отчаяться? Майрон забредает в пустую кузницу. Под стрельчатыми сводами пахнет остывающим камнем и металлом. Майа усаживается прямо на пол посреди оружейного цеха возле узкого канала, несущего лаву Тангородрима к горнам, дремлющим в ожидании нового утра и новой работы. Он подносит руку совсем близко к поверхности лавы, слепящей глаза своим закатно-оранжевым светом, закручивает в неспешном потоке небольшие воронки, собирает на пальцы вылетающие из них искры. Он все еще пламя и жар из начала времен. Пока еще так. Сколько времени есть у него? Достаточно, чтобы прорвать осаду Ангбанда и превратить армии и города эльфов в их собственные слезливые воспоминания. «Сначала это!» — яростно и безнадежно стучит в голове. «Сначала это!.. а там посмотрим». Его сила не только в способностях майа. Меч в его руке не менее страшен, а его стратегический талант не менее разрушителен. Всё должно идти по плану.       В комнаты вала Майрон возвращается утром и сталкивается с ним на выходе из спальни:       — Пойдем со мной, — Мелькор бросает на майа беглый взгляд. — Оденься только, выйдем на улицу.       Майрон не в восторге от перспективы прогулок на морозе, но он не хочет давать Мелькору повод думать, что он снова будет прятаться от разговоров. Никаких пряток; он принял решение, и он готов его отстоять.       Они выходят на одну из открытых галерей Ангбанда. Воздух царапает горло сухим холодом, и редкие снежинки, возникая словно из дымных клубов над головой, замирают на волосах и одежде.       Мелькор держит одну перчатку Майрона, пока другую майа натягивает на правую руку. Тонкая, матовая кожа садится по руке как влитая.       — Я решил, как мы поступим. Мы доведём начатое до конца. Соберём армию, дадим бой эльфам. Сначала победа — потом всё остальное, — Майрон забирает у вала вторую перчатку, уверенно глядя ему в глаза. — Моих сил достаточно, чтобы дождаться того момента, когда мы поставим кровавую точку в этой истории.       — То есть ты не решил ничего. Просто отложил то, что тебя пугает, еще на… сколько? Сотню лет? — Мелькор опирается локтями на ограду, оглядывает нижние ярусы крепости под ногами.       — Меня не… — Майрон пытается возражать; Мелькор встает с ним лицом к лицу — холоднее снега, который не тает, покрывая тонким кружевом его лоб и скулы.       — Я вышвырну тебя из крепости, если скажешь сейчас, что тебя не пугает смерть. Это лицемерное дерьмо оставь безмозглым эльфам. Я многое могу сказать тебе, и даже могу заставить тебя по-настоящему слушать. Но я не хочу тратить время на твоё самодурство. Все, что тебе надо знать — ты не доживёшь до войны. Так что прямо сейчас стоит прикинуть, кем можно тебя заменить.       Майрон весь — натянутая тетива, клинок, взятый на изготовку. Губы изгибаются в выражении задетой гордыни и раненой преданности:       — А меня можно заменить?       — Нет, — Мелькор вкладывает в это короткое слово всё, что чувствует к самоубийственно упрямому майа. — Но придётся.       Майа безмолвно борется за свое право ничего не решать прямо сейчас. Мелькор также безмолвно соглашается дать ему это право. Они оба слышат, как мышиным, дробным шагом крадётся время.       Темный вала снова отворачивается к ограде:       — Я хочу расширить западное крыло. Нам нужно больше места. Угловую башню убрать…       Майрон кивает, глядя Мелькору в спину:       «Больше места под склеп, что ли?» — так хочется глупо хихикнуть в ответ на свои не менее глупые мысли. Но он собирается, вникает в то, что говорит вала. Почти весь день проходит за обсуждением планов по расширению крепости и разбором старых чертежей.       В спальню Майрон уходит один. Говорит:       — Давай продолжим завтра, — и исчезает за дверью, не дожидаясь ответа. Прячется в кровати: «Законопатить все дыры. Поймать мышь-время, чтобы не топотало на ухо своими шажочками. Чтобы не сбежало окончательно». Майа едва проваливается в сон, как дверь в комнату открывается, безжалостно вымывая тёплую темень разливающимся из-за двери светом и сквозняком.       Мелькор подлезает под теплое покрывало к Майрону. Он такой горячий, лежит на боку, подтянув колени к животу. Вала просовывает над коленями руку — влажно, жарко, бархатисто. Он собирает запах Майрона в лёгкие, на язык. Рыжие волосы завились в кудри от пота на шее и пахнут так сладко.       Майа сводит лопатки, прогибает поясницу, отставляет таз. Мелькор наливается, набухает розовеющей плотью, притираясь к гладким, белым ягодицам. Представляет, как протиснет член в нежную, пульсирующую тесноту чужого тела.       Майрон вдруг сбрасывает с обоих покрывало. Хватает Мелькора за бедро, прижимает к себе еще сильнее. Он дышит отрывисто ртом, шепчет:       — Ну давай, трахни меня!.. Прямо сейчас.       Темный вала зажмуривается, ловит искры под дрожащими веками. Он толкает Майрона на живот, наваливается всем весом, стонет в голос ему в затылок. Задирает его бедра. Вслепую, наощупь, трясущейся рукой вставляет в него член на половину головки. Проталкивает глубже, без смазки, даже без слюны. Майрон захлебывается стонами. Ему так больно, но так хорошо. Шею и плечи заливает алеющим огнем, он подается навстречу.       — Майрон, Майрон, Майрон, — вала вдалбливается в него короткими судорогами.       Майа срывается в крик, рвёт предплечья Мелькора ногтями:       — Ещё!.. забери меня отсюда! — майа окончательно теряет себя.       Вала нашаривает рукой его член, в два рывка доводит Майрона до оргазма. Сам замирает, стискивает зубы до скрипа. А после вцепляется майа в горло рукой, облитой его же семенем, и кончает в него, заходясь почти в агонии.       Старательное молчание склеивает их между собой, заставляет терпеть неудобную позу, жар спальни, зудящую колкость подсыхающей спермы. Маленькие шажочки затихают. Время вышло.