Кто посеял ветер?

      Валинор прекрасен! Вечнозеленый, вечно-хрустальный, вечнозвенящий. Безупречные листья на безупречных деревьях в безупречных лесах. Идеальные формы внутри идеальных форм. Валинор прекрасен так чисто и так яростно. Но ведь дело не только в формах. Всё в этом крае наполнено благостью и светом. Валинор настолько прекрасен и благостен, что некоторые из него сбегали, и это случалось не раз. Но речь сейчас не о них, конечно. Речь о тех, кто остался. О тех, кто научился не замечать, как от хрустального звона начинает ныть голова. Кто давно перестал искать в песнях благословенного края хотя бы искру импровизации. Чьи улыбки ослепительны, но значат так мало.       Манвэ Сулимо, владыка ветров, обозревает из окна своих чертогов на вершине Таникветиль земли эльдар и валар, и его взору предстает картина абсолютного, нетронутого спокойствия. Но чем дольше он вглядывается в эту безупречную гладь, тем явственнее видит, что та самая яростная красота грозится проступить сквозь нее, как звериный оскал.       В глубине спальни, у высокого зеркала расчесывает свои волосы Варда. Несмотря на ясный день за окном, в отражении над головой валиэ виден бархатный купол звёздного неба. Звезды тревожно перемигиваются — Варда хмурится. Она видит больше других валар, и не только взглядом.       Владычица звезд откладывает гребень, смотрит задумчиво в спину мужа, замершего у окна. Она уже знает – Манвэ тоже чувствует, как трескается постепенно благостная неподвижность валарского бытия. Чувствует, но не хочет обсуждать. Варда подходит к мужу, проводит ладонью по напряженной спине, затянутой в плотный лазурный шелк:       — Давай устроим праздник… У нас так давно их не было. Эльдар тоже позовем. Мы с ними сильно отдалились друг от друга, это неправильно. И их холод между собой разрывает мне сердце.Варда хочет собрать всех валар и эльфов не только ради примирения. Как безмолвные звезды наблюдает ночами за всем, что творится на землях Амана и за его пределами, так создательница этих звезд хочет понаблюдать за жителями Валинора и его гостями. Ей нужно увидеть, чтобы понять.       Лицо Манвэ смягчается, он впускает в светлые глаза намек на улыбку и отворачивается от оконного проема:       — Конечно, давай. Это всем нам пойдет на пользу и, может быть, действительно поможет наладить всё между... между всеми нами.       Говорят, Манвэ не видит зла. Говорят, именно поэтому его брату удалось обмануть его когда-то. Но не видеть и не хотеть видеть – это разные вещи.       Все детали праздника обговорены, день назначен, и Варда берется за рассылку гонцов с приглашениями. Они отправляются и в Лориэн, и в золотые сады Ваны, и в Тирион, и в Альквалондэ. Но есть один гость, которого валиэ хотела бы видеть в первую очередь – Намо Мандос. Его умение заглядывать за границу реальности и даже времени пригодилось бы сейчас, как никогда. Да, обычно он не делится знанием, доступным только владыке судеб, но ведь можно же не спрашивать в лоб. Мало ли что проскользнет в ненавязчивом разговоре. Только гонцов с приглашениями отправлять к нему бесполезно, он отшутится, отмолчится или вежливо откажет. Варде нужен особый посланник – его сестра, сострадательная Ниэнна. Ей Намо не сможет отказать, никогда не мог.       Стены Мандоса сегодня непостоянны, как тени от дымного пламени. Очертания залов плывут, набегают друг на друга, рождая в серой мгле смутные образы. Намо срастается со своими чертогами, проникает в мутную, зыбкую материю, которая никак не хочет держать форму. К Намо взывают растревоженные фэар – им тяжко и горько нести бремя собственных сожалений о прошлом и беспокойств о будущем, так зачем же владыка Мандоса вместо обещанного покоя травит их этой пугающей изменчивостью единственного дозволенного им убежища? И Намо Мандос берет себя в руки, разгоняет туманность под высокими сводами, к земле прибивает шагами прямые, как стрелы, гулкие коридоры. Но вот он отходит дальше, и снова неверные видения сочатся сквозь стены, а эхо разносит слова, которые не были никем сказаны. Путаясь в переплетениях обманчивого пространства, ищет своего брата Ниэнна.       — Намо… — как рябь по воде пробегает шепот валиэ по зыбким стенам, достигая слуха владыки Мандоса. Он устремляется на звук шепота, а его чертоги почти мгновенно прорастают в пространство незыблемой твердостью — он хочет избавить Ниэнну от своего беспокойства. Эру отсыпал ей столько сострадания, что впору самому над ней рыдать. Лучше бы выделил часть на некоторых из собратьев-айнур, — мелькает в голове Намо.       — Моя дорогая Ниэнна! Я рад тебе, — вала протягивает руку навстречу сестре, увидев ее в противоположных дверях сумрачного зала. Когда они встречаются на середине его, света вокруг становится больше – Намо окончательно берет под контроль себя и давно сросшиеся с его сутью чертоги.       — Здравствуй, брат, — Ниэнна вкладывает прохладные пальцы в протянутую ей руку, невесомо касается губами подставленной щеки. Получает в ответ теплый поцелуй, который кажется ей лихорадочно горячим.       — Сегодня я не только с визитом к тебе и твоим подопечным, но и с приглашением, — Ниэнна берет Намо под руку и ведет к проходу в бесконечную, кажется, анфиладу узких залов.       — И куда же меня приглашают?       — На праздник Манвэ и Варды, который состоится через три дня. Все приглашены, но тебе ведь требуется особое приглашение, — Ниэнна мягко улыбается, заглядывая брату в лицо.       — И поэтому Варда подослала тебя? — Намо криво усмехается, без особого раздражения впрочем.       — Ну почему же подослала? Я знаю, что тебя придется уговаривать, вот и пришла сама, — Ниэнна подпускает обиду в голос и чувствует, как напрягается Намо под ее рукой.       — Знаешь же, какое бремя лежит на мне. Не хочу отлучаться.       — Мне так хочется пойти вместе с тобой и Ирмо, коснуться радости и безмятежности, посмотреть на улыбки, — обида окрашивается оттенком тоски.       Ниэнна нечасто выныривает из омута предназначенной ей печали и скорби, и отказать ей значит пренебречь таким редким для нее желанием приобщиться к чему-то иному. Неясно, правда, а ее ли это желание. Но Намо не рискует выяснять:       — Хорошо, пойдем.       — Спасибо! — валиэ одаривает брата уже второй улыбкой за один разговор, и это немыслимая роскошь. — Тебе ведь тоже не помешает выйти из своего заточения. Тебя так давно не видели за пределами твоих чертогов. — Ниэнна берет осторожную паузу, останавливается и пристально смотрит в лицо Намо. — Все в порядке?       — Все хорошо, — Мандос — мастер непроницаемых лиц и бесстрастного тона.       Ниэнна могла бы поспорить с ним и напомнить, что, когда она пришла, его чертоги выглядели как хаотичное нагромождение образов и звуков, порождённое растревоженным до крайности разумом, но она знает, что все равно ничего не добьётся. Бесполезно ведь спорить с судьбой.       Покидая чертоги брата, Ниэнна замирает у выхода — она никогда не видела воронов Мандоса, что дремлют обычно на шестах у главных ворот, такими беспокойными.       Путь Мелькора и Майрона начинается за неприметной дверью, ведущей через подземелья западного крыла Ангбанда в Железные горы. Этим проходом обычно пользуются разведчики, которых майа регулярно отправляет в сторону Хитлума. Сам Майрон тоже неплохо знает тропы, петляющие здесь по горам. Эльфы так близко никогда не суются, слишком опасно, поэтому поначалу нет необходимости осторожничать. За порогом крепости холодно и ветрено, из низких туч сыпет мелким, сухим снегом. Но, если бы не пронизывающий холод, начало пути могло бы сойти за прогулку.       Хоженая орками тропа ведет строго на запад, и она достаточно удобна, чтобы первые два дня Майрон рвался по ней вперед, не желая останавливаться. Он хочет как можно скорее оставить позади промерзшие насквозь горы и пользуется тем, что и силы, и дорога пока позволяют пренебрегать отдыхом.       К концу второго дня тропа постепенно сворачивает к югу и становится едва заметной изломанной линией, прорезающей неприветливую каменистую местность. Ангбандский смог остался позади. Взору открывается чистое небо, расцвеченное красками догорающего заката, и трафаретные силуэты горных вершин, густо чернеющие на его фоне. И Майрон обязательно оценил бы всю мощь сотворенной Мелькором суровой красоты, если бы не промерз до костей. В отличие от тёмного вала, он совсем не ладит с холодом. Да, он не раз восхищался морозной звонкостью горного воздуха и строгой заледенелостью пейзажей, но это происходило тогда, когда эти пейзажи не были его единственной перспективой на ближайшую неделю. Он плотнее запахивает плащ, жалея, что под ним только одна куртка, а не три. Дрожащее дыхание вырывается плотным тёплым паром, ресницы покрываются тонкой изморозью. Но Майрон не жалуется, и Мелькор, следящий за ним краем глаза, понимает — нужно искать место для принудительного привала, иначе майа не остановится, пока не промерзнет насмерть. Теоретически они оба знают, что где-то в этом районе тропы есть укрытие, которое используют ангбандские разведчики, когда непогода застает их в пути. И Мелькор, и Майрон тщательно разглядывали отметку, обозначающую его на карте, но реальность оказалась несколько сложнее, чем ее схематичное изображение на бумаге.       — Майрон, притормози, — вала останавливается, обводя внимательным взглядом округу. — Где-то здесь можно укрыться на ночь. Давай сюда карту. Я понимаю, что мы близко, но не понимаю, где именно.       Майа недовольно оборачивается:       — Если осилим полтора дня пути, то выйдем к еще одному убежищу. Оно будет последним, но половина горного маршрута будет уже пройдена.       — Не осилим. Дай карту. Пожалуйста, — Мелькор протягивает руку и терпеливо ждет.       — Я не осилю, ты хочешь сказать? — Майрон уточняет без вызова, но вала категорически не нравится то, что он слышит.       — Я хочу сказать ровно то, что сказал… Майрон… — Мелькор передергивает плечами – он не страдает от холода, но его фана реагирует на него, и от этого никуда не деться, — понимаешь же, что нет сейчас никаких «ты» и «я»? «Мы» либо дойдём до укрытия, либо не дойдём. «Мы» либо доберёмся до побережья, либо не доберёмся. «Мы» либо доплывем до Валинора, либо не доплывем, — Мелькор чувствует, как немеют кончики пальцев, — Майрон, пожалуйста, давай потом будем спорить! Сейчас нужна карта.       Подрагивающими руками Майрон достает из сумки под плащом свернутую карту, отдает Мелькору. Вала разворачивает на весу плотный, немного потрепанный лист. Он перебрасывает взгляд с карты на окружающую их местность:       — Поворот влево… и за скальным выступом вниз… и вниз… Майрон, ты бывал здесь?       — Нет, — майа нехотя признает, что знает не больше самого Мелькора.       — Тогда давай вперед и будем смотреть на следующем повороте, — вала передает карту обратно.       — Или на повороте после следующего, или это был предыдущий поворот, — Майрон бормочет дрожащими губами, пытаясь запихнуть свернутую карту в сумку.       — Может, и так, — Мелькор невозмутим.       Следующий отрезок дороги они проходят молча. Вот и поворот налево, и скальный выступ, нависающий чуть в стороне от тропы. Майрон уверенно подходит к выглаженной ветрами породе, сбоку от нее сбегает вниз каменистый склон, переходящий в естественное подобие каменных ступеней, словно выбитых в горах великанами.       — Думаю, что это здесь, — майа бойко спускается по склону, спрыгивает на первый уступ, делает несколько шагов вбок и исчезает из вида. Мелькор неторопливо шагает по склону вслед за ним. Не проходит и нескольких секунд, как снизу раздается громкое перестукивание осыпающихся камней и изощренная ругань. Вала срывается с места:       — Майрон!       В ответ — новая порция ругани; значит, живой.       Мелькор оказывается рядом со своим майа. Тот уже на ногах, стряхивает с себя пыль и каменную крошку:       — Зато нашел! — Майрон машет ободранной ладонью в сторону узкого прохода в скале.       — Молодец, но можно без таких жертв в следующий раз, — вала усмехается, тянет Майрона за ворот плаща и звонко целует в лоб.       Мелькор протискивается первым. Его рост и ширина плеч заставляют Майрона, идущего следом, украдкой думать о том, что это будет отличная шутка судьбы, если вала просто не пролезет в укрытие. Но вала пролезает. Внутри их ждет высокая, но сухая пещера. Она уходит вглубь скалы, сужаясь к дальней стене и переходя в низкий проход, ведущий в непроглядную тьму. В одном из углов Мелькор находит даже запас дров и угля. Он стаскивает их на старое кострище, и Майрон поджигает сложенные дрова, радуясь, что сегодня его сила при нем. На стену ложатся неверные тени, дым уносится в сторону входа в пещеру. Мелькор усаживается на пол, и майа устраивается между его коленей, прислоняясь спиной и заматываясь плащом до самых глаз.       — Объясни мне, какого балрога в районе Ангбанда так холодно? — Майрон ерзает недовольно, притираясь еще теснее к Мелькору.       — Потому что он в горах? — флегматичный тон Мелькора почти скрадывает ехидную насмешку его ответа.       — Почему он в настолько холодных горах?! — майа понимает, что Мелькор специально прикидывается идиотом и пытается припереть его к стенке его же методами.       — Потому что эти горы на севере?       Пальцы Майрона прокрадываются к внутренней стороне мелькорова бедра и щиплют больно даже через штаны.       — Ай! — вала дергается всем телом.       — Неправильный ответ, — Майрон доволен своей детской выходкой.       — У меня нет другого ответа на глупый вопрос! Чего ты хочешь возле Ангбанда? Вечное лето и цветущие луга? Для этого нужно постоянно тратить силы на то, чтобы сопротивляться естественному устройству этого мира. Зачем нам это? И потом, чем хуже условия, тем меньше желающих соваться сюда. Ты и сам все это знаешь, зачем спрашиваешь.       Майрон ничего не отвечает, затихает. Мелькор решает уже, что он уснул, но майа подает голос:       — Изнутри Ангбанда это все выглядит иначе… Мы создавали этот мир, но никогда ведь не жили в нем по-настоящему… Ни мы, ни светлые.       — Знаю. И теперь у нас есть шанс попробовать, — Мелькор сдувает растрепанные рыжие волосы майа, лезущие в лицо, — Спать хочешь?       — Хочу.       Пещера в заледенелых горах превращается в импровизированную спальню: Майрон унимает костер до низкого, ровного пламени, Мелькор нагоняет больше мягких, бархатных теней по стенам и потолку и приглушает звуки ветра, буйствующего снаружи и рвущегося в пещеру через узкий вход. Ничто не тревожит их до утра.       Холод подкрадывается под бок Мелькора вместо теплого тела майа. Вала морщится, открывает глаза и выглядывает из-под натянутого до самой макушки плаща. Костер полыхает так яростно, что дым от него не успевает полностью вытягивать из пещеры, и он начинает собираться высоко под сводами. Майрон раздраженно сопит, сидя на полу и причесывая волосы. Он ощупывает пальцами голову, пытаясь понять, ровно ли ложатся замысловато переплетенные косы. Наконец, заканчивает свои мучения. Его голова выглядит идеально, но, судя по лицу, которое он поворачивает в сторону вала, Майрон все равно недоволен:       — Доброе утро.       — Доброе… — Мелькор садится, тянет наполовину онемевшую спину.       Майрон складывает вещи, которые успел повытаскивать из сумок, пока вала спал. Он уже собирается убрать и свой гребень, но тут его взгляд возвращается к Мелькору. Он постукивает гребнем по ладони и укоризненно разглядывает длинные, спутанные пряди.       — Майрон, давай потом, — Мелькор понимает, что майа решил взяться за порядок и на его голове.       — Когда потом? Когда срезать все под корень будет проще, чем расчесать?       Слишком много ледяной решимости в золотистых глазах, чтобы спорить. Через полчаса раздраженных окриков, требований сидеть ровно, взаимных обвинений и нетерпеливых вздохов Майрон, наконец, удовлетворяется результатом и отпускает Мелькора на свободу. Еще через двадцать минут они заканчивают нехитрый завтрак и выбираются из пещеры, готовые продолжить свой путь.       Тропа ведёт их всё дальше на юг — ближе к подножию Эред Ветрин, а значит, ближе к эльфам. Им не составит труда перебить отряд разведчиков, сколь бы хороши в бою они ни были, но эльфы ни за что не оставят этого просто так. Начнут разнюхивать, выяснять, искать следы. Они поймут, что это были не просто орки, и тогда поднимут свои войска, и это уже станет проблемой. А на то, чтобы решать проблему такого масштаба, у Мелькора с Майроном нет времени. Они вообще не знают, сколько времени у них в запасе.       Валуны, расселины, отвесные скалы и снова валуны. Дорога не балует разнообразием и не подкидывает сюрпризов почти до самого вечера. Но вот Майрон замирает на середине шага и хватает Мелькора за локоть, заставляя тоже остановиться. Вала прислушивается не к звукам, но к ощущениям. Это все еще его земля, его горы, поднятые его волей и силой. Он чувствует её лучше прочих, и он чувствует, что рядом кто-то есть.       Майа тащит Мелькора в сторону от тропы, в нагромождение огромных валунов и вниз в глубокую впадину. Майрон очень надеется, что голый, промерзший камень не хранит нигде их следов. Какое-то время ничего не происходит, над горами повисает привычная для них тишина. А потом Мелькор с Майроном слышат шаги — это эльфы. Шаги все приближаются и приближаются, раздаются уже почти над самой головой. Мелькор спокоен, как камень, который их окружает, Майрон – взведенная до предела пружина, замершая в ожидании. Эльфийский отряд проходит мимо. Майрон ждет, когда шаги достаточно отдалятся, и осторожно высовывается из-за камней. В отряде девять эльфов, и ни один из них не подозревает, что враг скрывается у них за спиной. Мелькор и его майа ждут не меньше получаса, прежде чем снова высунуться из укрытия.       В голубоватом вечернем сумраке они видят странного эльфа, не ушедшего почему-то дальше вместе со своим отрядом. Он сидит на большом валуне к ним спиной, сгорбив худую спину, его длинные темные волосы спутаны и словно покрыты искристым инеем.       Майрон всматривается в силуэт, который теряет время от времени четкость границ, сливаясь с вечерней синевой:       — Он же не живой, — в шепоте майа неподдельный интерес.       — Да, я вижу.       — А давно это эльфы игнорируют такую экзотику, как фэа их мертвого собрата, застрявшее в мире живых?       — Без понятия, пойдем у него и спросим.       Мелькор отстраняет Майрона и выходит вперед:       — Эй! Кто ты? — голос Мелькора звучит странно: тихо, но как-то пронзительно; Майрон поводит плечом, сгоняя стаю мурашек.       Призрак оборачивается. Лицо его выглядит прекрасным и страшным, неестественно острым, в широко распахнутых глазах плещется тревожная одержимость. На его нагруднике угадываются очертания восьмилучевой звезды:       — Кто идет? — голос призрака доносится словно через толщу воды, он смотрит сквозь темного вала и его майа. — Друг или враг Первого Дома?       Мелькор подходит ближе, скидывает капюшон плаща:       — Мелькор, темный вала.       Майрона снова передергивает от чуждых интонаций в знакомом голосе. Мертвый эльф будто прорывается через полупрозрачную завесу, проявляется четче и яснее. Он вскакивает с камня, на котором сидел, и бросается в сторону вала. Вдруг останавливается, на лице его поочередно сменяются гнев, острое сожаление, покорная тоска:       — О, какая ирония, я искал тебя до самого конца своей жизни, а нашел после смерти, когда я ничего не могу больше сделать… ничего.       — Как романтично, — Майрон фыркает и подходит к призраку почти вплотную. — И зачем искал его?       — Исполнить клятву, я полагаю, — темный вала сам отвечает своему майа.       — Да, — эльф смыкает призрачные веки, усмехается горько, — Клятва Феанора…       — И после смерти не дает покоя, — Мелькор заканчивает фразу.       — Понятно, — Майрон деловито постукивает пальцами по бедру, оглядывает призрака с ног до головы. — Тут проходили твои. Почему не заговорили с тобой? Или ты с ними?       Лицо эльфа искажается чистой печалью, она сочится из глаз вместо недоступных для него больше слез:       — Они не смотрят по-настоящему. Всегда проходят мимо. Их взоры устремлены к Врагу, к потерянному Сокровищу. Они видят цель и не видят цену. Они видят клятву и не видят тех, кого она сожрала, — призрак бросает на майа острый взгляд. — Легче не видеть тень, которую ты отбрасываешь, и не слышать эха своих проклятий. Они не хотят знать, во что превращаются их фэа. Они и меня не видят, потому что не хотят.       — Ах, эти клятвы! Это невероятное упорство в их исполнении! — Мелькор складывает руки на груди, холодно усмехается. — Сила слова и сила воли, обращенная против самой себя. Поразительно, восхитительно и так глупо. Все, как любят эльфы.       Глаза призрака снова обращаются к Майрону, и тот вдруг видит в них отблески пляшущего пламени. Майа наклоняется чуть вперед, его завораживает огонь в глубине мертвых глаз.       — Это ты, — мягко замечает Мелькор. — Он видит тебя настоящего.       Майрон удивленно вскидывает брови:       — А тебя?       Призрак хмыкает и улыбается ядовито:       — Его? Он – тьма, провал в структуре бытия, ничто. Что я могу увидеть там, где некуда смотреть?       Майрон выпрямляется, высокомерно задирает подбородок:       — Да ты, выходит, дерьмово видишь в темноте!       Мелькор прищуривается, закусывает губу, но не выдерживает и расплывается в широкой улыбке:       — Если что, вступишься за меня перед всем светлым воинством?       Майрон поворачивается спиной к эльфу и теряет к нему всякий интерес:       — Вроде бы это ты собирался за меня вступаться. Но я не удивлюсь, если все пойдет не по плану… Пойдем отсюда, нет желания встречаться с его живыми сородичами. Хотя… можно их перерезать, чтобы этому бедолаге не было скучно, — Майрон знает, что поступить так — значит рискнуть всем, но он не может удержаться от выпада в сторону нолдор, которые бесят его и, видимо, будут бесить до конца времен.       Они продолжают свой путь, оставляя позади мертвого эльфа, его незавидную судьбу и мысли о том, что не все в этом мире понимают, какая глубокая бездна скрывается порой за простым правилом — следи за своими словами.       Главные сады Валимара сегодня вечером принимают гостей. Деревья переливаются разноцветными, леденцовыми огоньками, зажжёнными Вардой, гладь прудов усыпана цветами, резные скамьи и укромные беседки украшены шелковыми лентами и гирляндами. На центральной площадке длинные столы предлагают вино и фрукты, и Манвэ справедливо считает, что за пережитую суету подготовки к празднику он заслужил бокал до прихода гостей. Веет водной прохладой и едва уловимым оттенком морской соленой горечи – прибыл Улмо. Он подходит к Манвэ со спины, касается его плеча.       Владыка ветров оборачивается, отпивает глоток:       — Они придут?       — Да, придут. Но не жди, что вообще заговорят с тобой или с Арафинвэ.       — Я ничего не жду от них… Вру… Жду, что все мы получим право хотя бы на отблеск надежды на перемены. Не сейчас, но когда-то…       — Когда-то… — Улмо задумчиво пожимает плечами. — Когда-то все меняется.       Теплая ночь опускается на расцвеченный огнями сад, начинают собираться гости. Манвэ и Варда встречают их под высокой цветочной аркой, искренне радуясь каждому прибывшему. Первыми собираются валар и кое-кто из их майар. Пришли почти все, кроме Фэантури, но Варда знает, что и они будут на празднике. Ниэнна обещала ей, что приведет обоих братьев. После появляется Ингвэ в окружении ваньяр, пожелавших составить ему компанию. Владыки Арды ждали их появления, ведь они единственные из эльдар, кто сохраняют неизменно добрые отношения с валар. Проходит еще немного времени, сад наполняется разговорами, тонким звоном бокалов и смехом. Но вот радостный гомон постепенно смолкает, в воздухе повисает напряжение, отдающее неловкостью. Так бывает, когда в толпе оказываются те, кто приносит с собой все еще тлеющий гнев с оттенком горькой скорби. В садах Валимара появляется Олвэ и его свита. Спокойный и строгий, правитель тэлери идет через толпу, учтиво отвечает на приветствия, останавливается то тут, то там, коротко улыбается другим гостям. Он вежлив и холоден, но каждый чувствует – это не холод высокомерия, это холод, необходимый ему сейчас, как броня, которая единственная спасает от того, чтобы не расколоться на части. Внутри Олвэ нет-нет да и поднимается тихий шепоток: «Предатели…».        Но он хочет, очень хочет, наконец, простить. И вот он останавливается напротив цветочной арки, в которой Манвэ и Варда покорно ждут, оставляя за ним право заговорить или уйти от них прочь. Олвэ смотрит на владыку ветров, тот сдается на суд праведного гнева и принимает удар тяжелого взгляда. Варда глотает приветствие вместе с болью, своей и чужой, она не может заговорить с ним первой, она не должна.       — Приветствую короля и королеву валар, — это все, на что готов Олвэ сейчас.       Он не дожидается ответа и отходит к краю праздничной площадки вместе со своей свитой.       Манвэ смотрит ему в спину, произносит, едва шевеля губами:       — Что будет, когда здесь появятся нолдор…       Но нолдор все еще нет, зато приходят Фэантури. Варда чувствует облегчение, когда видит Намо. Будто если рядом тот, кто знает все наперед, то это спасет от ошибок. Конечно, она лукавит — в случае с Мандосом все иначе. Да, он знает, но это не спасает. Ты не идешь другой дорогой, зная, что на этой споткнешься, ты просто за секунду до ясно видишь, как сломаешь себе шею. И все равно Варда тешит себя воображаемой предсказуемостью.       Ниэнна смотрит на Олвэ, потом на непроницаемое лицо Манвэ, и ее глаза наполняются слезами. Варда шагает к ней навстречу:       — Дорогая, не надо. Это путь к примирению, я уверена. Мы должны радоваться. Но первые шаги на любом пути всегда тяжелы.       Ирмо возникает с другой стороны от сестры уже с двумя тонкими бокалами в руках:       — Этот праздник все изменит, вот увидишь. Сегодня тебе не о ком плакать, — он отдает один из бокалов Ниэнне. — Выпей со мной за то, чтобы вся скорбь этого мира утешилась.       Валиэ отпивает из бокала, но замечает печально:       — Ты же знаешь, что это невозможно, брат.       — А ты забыла, что в этом мире нет ничего невозможного, по крайней мере в моем царстве, — Ирмо лукаво улыбается и делает большой глоток.       — Твое царство – это иллюзии.       — В которых все так любят блуждать, — Ирмо допивает вино и оставляет на щеке сестры мягкий поцелуй. — О, — тянет повелитель снов и наклоняется к уху Варды, — море может разразиться штормом, — легким кивком головы он указывает за спину валиэ.Владычица звезд оборачивается, и в глаза ей бросается мертвенная бледность Олвэ, которую видно даже на расстоянии. Его взгляд прикован к Арафинвэ, идущему к площадке во главе группы нолдор. Рядом с королем тэлери возникает Улмо, говорит что-то, наклонившись поближе. Арафинвэ проходит мимо, чтобы поприветствовать хозяев праздника, но он не может удержать мимолетный взгляд, который натыкается на идеально прямую спину отвернувшегося Олвэ – шторма не будет.       На праздник явились все, кого пригласили владыки Валинора. Над садами разливается едва слышная музыка, звучат тосты и приветственные речи, между нолдор и тэлери – пропасть, заполненная толпой гостей и праздничным шумом. Арафинвэ не выдерживает косых взглядов и недосказанности. Во рту становится сухо, поясница деревенеет – он неспешным, но уверенным шагом приближается к тэлери. Там Ингвэ и другие ваньяр. Это ведь родичи Инголдо, мягкие, мудрые. Может, при них будет проще, может, давно уже нужна была эта третья сторона. Арафинвэ подходит ближе, все взгляды обращаются к нему. Последним оборачивается король тэлери.       — Здравствуй, Олвэ, — Инголдо говорит эти два простых слова, и с него сваливается тяжесть каменной глыбы. Дальше будет легче. Даже если Олвэ захочет его убить прямо сейчас, все равно легче.       Но Олвэ убить не пытается. Он вообще ничего не делает. Молчит, смотрит. Но смотрит так, что нолдо предпочел бы попытку убийства:       — Здравствуй, брат убийцы и поджигателя.       Глыба возвращается обратно, но теперь она падает на Инголдо, как инструмент публичной казни, прибивает к земле, разбрызгивая кровь веером. Ингвэ смотрит сквозь Арафинвэ, его приближенные находят что-то интересное у себя под ногами. А после ваньяр расходятся в стороны, следуя своему святому правилу – никаких конфликтов. Король нолдор остается один под пронзительными взглядами тэлери. Он истекает кровью, сожалением и виной. А еще из него понемногу сочится гнев – до каких пор он будет «братом Феанаро»?! Тэлери собираются уйти. Олвэ уже почти отворачивается, и из Арафинвэ вырывается совершенно детское, почти нелепое восклицание:       — Я бы так хотел, чтобы мы смогли сделать первый шаг навстречу друг другу! Что мне сделать для этого?! Скажи мне! Пожалуйста!       Олвэ замирает, оборачивается обратно, и на лице его проступает неподъемная, невыносимая усталость:       — Ничего не нужно… Мы уже сделали его. Мы пришли, зная, что вы будете здесь. И мы едим и пьем с вами с одного стола.       Тэлери уходят куда-то в другой конец сада. Арафинвэ стоит молча еще несколько секунд. Нужно вернуться к своим, выпить, или он разрыдается сейчас. Но ноги приросли к земле, а горло сдавило так, что и капля не просочится. Спасает Ирмо. Он берет под локоть, уводит к столам:       — Спокойно. Сейчас станет лучше, просто дыши.       Арафинвэ опрокидывает залпом бокал вина. Оно приторное до невозможности – нолдо морщится. Ирмо рассматривает его задумчиво. И есть в его взгляде что-то такое… от чего Арафинвэ кажется, что вино сейчас полезет обратно, а может, это от волнения просто.       — Ты смелее своих братьев. Знаешь?       — Никогда так не думал... – Арафинвэ прикрывает на мгновение глаза, выдыхает. Действительно, стало немного лучше. — У меня просто нет выбора.       — Он есть. Но ты не рассматриваешь другие варианты в качестве возможных.       Арафинвэ обступают другие нолдор, они задают вопросы, переговариваются тихо. Ирмо отходит в сторону, не обременяя их присутствием лишних ушей.       Вечер давно уже перетек в глубокую ночь, и надо бы заканчивать праздник. Но Варда не торопится. Она видит то, что и ожидала: тэлери мучаются тоскливым гневом, нолдор – виной, ваньяр играют в непорочность, валар – в неведение. Все это, безусловно, печалит владычицу звезд. Но это не то, что ее тревожит. Тревога разлита в воздухе, она душит, но Варда никак не может найти ее источник. Она бросает взгляд на эльдар. У них своя боль и свои беды, но это не то, что она ищет. Есть что-то иное, что точит Валинор, как жучок точит древо. И разговор с Намо ничего не прояснил. Напротив, сегодня Мандос был немногословен настолько, что это удивительно даже для него.       Наконец, праздник заканчивается. Прибывших издалека эльдар размещают на ночь в Валимаре, а валар расходятся по своим чертогам. Возвращаются на Таникветиль и Манвэ с Вардой. Уже приближаясь к личным покоям, Варда видит – что-то произошло. Манвэ проходит вперед нее, распахивает двустворчатую дверь. В покоях царит абсолютная тьма. Звездный свет, что разливается ночами в спальне валиэ, исчез.