Кто посеял ветер?

      Таникветиль – столп небес, ось мира. Каждый раз, когда Арафинвэ видит ее, он явственно чувствует скрытую инаковость жизни, которой живут валар. Сегодня он ощущает не просто инаковость, но чуждость. Для того чтобы попасть в Ильмарин, венчающий собой монументальную гору, есть специальный путь. Арафинвэ не особенно понимает, как он работает, но если начать подниматься по пологой тропе, петляющей между цветущих кустов и деревьев, то очень скоро окажешься прямо перед воротами чертогов Манвэ и Варды.       Инголдо шагает рядом с хозяевами Ильмарина и впервые задумывается о том, насколько уязвимо то место, в которое они направляются:       — Я не часто бывал в вашем доме, но насколько помню, путь к нему всегда был открыт, и его никто не охранял. Сейчас все осталось так же, как я вижу?       Манвэ срывает розовый бутон с ближайшего куста, хмыкает невесело:       — От кого нам было охранять наш дом? Ильмарин всегда открыт для тех, кто нуждается в нашей помощи, совете или просто ищет нашей компании, — повелитель ветров вставляет бутон в прорезь застежки на груди и добавляет: — Я распоряжусь, чтобы Эонвэ подобрал охрану, которую нужно расставить на пути к чертогам.       Манвэ мрачнеет, Варда печально вздыхает. Арафинвэ понимает, сколь многое меняется в Валиноре прямо в этот момент. Тропа огибает большой валун и взгляду Инголдо открывается Ильмарин. Белые стены будто впитывают свет близких небес и отдают его обратно мягким серебристым сиянием, высокие кровли, увенчанные тонкими шпилями, парят в воздухе, не желая касаться грубой материи камня. Это не дворец и не крепость – это воплощенная песнь о мире и покое, где каждая линия стремится к небу, которое она призвана отражать. Тропа переходит в прямую дорогу, мощеную белыми искристыми плитами. Через высокие, распахнутые настежь ворота она ведет прямо ко входу в чертоги.       Арафинвэ входит внутрь, он ощущает знакомый, покалывающий восторг, смешанный на этот раз с липкой тревогой. Воздух здесь чище, свет — яснее, а тишина — это не отсутствие звука, а мелодичная гармония, которую не смеет нарушить ни один диссонанс. Точнее, не смел до недавнего времени.       — Мы пойдём прямо в мои покои, Инголдо. Я ничего не трогала с той ночи и заперла их до своего возвращения, — Варда приглашающим жестом указывает на лестницу, широкой дугой уводящую наверх.       Манвэ поднимается первым, за ним — Варда под руку с Арафинвэ. Они идут по бесконечным, залитым светом галереям. Стены их украшены не росписями и не гобеленами, они сотканы из сини небес, в которой плывут и мерцают далёкие, ещё не рождённые созвездия. Арафинвэ ловит на себе взгляды встречных майар — в них та же тревога, что гложет самого нолдо. Наконец, путь завершается перед дверьми, узор на которых повторяет рисунок звездного неба. Манвэ пропускает жену и их гостя внутрь.       Варда тяжелым взглядом обводит комнату; только она видит, как на самом деле тут пусто. Не в смысле мебели, конечно. На местах стоят и лёгкие кресла, и столики из бледного полированного камня, и узкие этажерки, и кровать за легким пологом в самой глубине. Но отсутствует самая суть этого места.       — Вот, — тихо произносит Варда, обводя рукой пустое пространство. — Он был здесь. Повсюду… Теперь здесь почти ничего нет, — на Владычицу Звезд снова наваливается тяжесть не только потери, но и предательства, стоящего за ней.       Арафинвэ поднимает глаза – над ним дрожат легкие отсветы, они скользят по потолку, вытягиваются в трепещущие нити, тянутся навстречу друг другу, но бессильно повисают переливчатой паутиной.       — Все, что осталось, — Варда с грустной улыбкой опускается в кресло.       Арафинвэ обходит кругом комнату. Манвэ садится возле супруги, гладит мягко ее колено:— Больше ничего не пропало. В комнате вообще ничего не изменилось, кроме исчезновения света. Следов, кажется, тоже никаких нет. Но тебе стоит поговорить с Эонвэ. Он первый начал поиск возможных свидетельств.       В зеркале возле кровати над отражением комнаты висит лунная ночь и мечутся неясные тени. Инголдо передергивает плечами:— Скажи мне, Госпожа, что вообще такое пропавший свет? В чем его суть? Я пытаюсь понять, для чего его может использовать вор. Можно ли использовать его во зло.       — Это изначальный свет Эру Илуватара, помноженный на мою силу, — в лице Варды появляется что-то мрачное, холодное даже. — Можно ли использовать во зло?.. Все возможно, друг мой. Звезды могут указать путь в бушующем море, могут осветить дорогу к дому возлюбленной, подарить вдохновение для прекрасной песни. Но за пределами Арды, в глубине небесных зыбей те же звезды рождают всполохи силы, огня и света столь могущественные, что способны уничтожить целый мир.       Арафинвэ как завороженный слушает Варду, пытаясь представить себе таинственную и страшную природу звезд. Спустя какое-то время отмирает:— Я понял тебя. Что ж… Тем острее необходимость найти вора. Владыка, — Арафинвэ обращает свой взгляд к Сулимо, — я хотел бы встретиться с твоим глашатаем. Самое время.       — Пойдем, — Манвэ поднимается с кресла, — я провожу тебя.       Повелитель ветров отводит Арафинвэ в небольшую уютную комнату и отправляет одного из майар за Эонвэ. Тот появляется совсем скоро. Высокий, светловолосый. Глаза того голубого оттенка, какого бывает только небо ранней весной. Весь вид глашатая Манвэ выражает сдержанность и строгость. У него даже складки плаща лежат как приклеенные. Арафинвэ невольно оправляет собственную одежду.       Эонвэ подходит ближе, и вся строгость его тает, уступая место открытой улыбке, в ответ на которую Инголдо улыбается тоже и сам не замечает того.       — Арафинвэ, король нолдор, как я рад тебе. Лучшего помощника в нашем деле и представить нельзя, — Эонвэ заключает Инголдо в аккуратные приветственные объятия. Последний раз они виделись мимоходом на празднике и вообще-то не то чтобы хорошо знакомы, но у Арафинвэ такое чувство, что он приветствует близкого друга, с которым видится каждый день. Они беседуют какое-то время о делах в Тирионе, и Инголдо собирается уже перейти к вопросам о том, где был и что делал Эонвэ на протяжении той злополучной ночи, предчувствуя собственную неизбежную неловкость из-за этих вопросов, но майа опережает его:       — Друг мой, я понимаю, что ты должен расспросить меня о важных для поиска вора вещах, и я прошу тебя — спрашивай обо всем, что ты сочтешь нужным. Без всяких ограничений и опасений. Ты взял на себя большой труд и большую ответственность. Я сделаю все, чтобы содействовать тебе, ничего не скрою и ни на что не затаю обиды. И прежде всего я должен убедить тебя, что сам не виновен. И я готов, спрашивай.       Манвэ бросает теплый взгляд на своего глашатая, и Арафинвэ понимает почему. Он и сам чувствует благодарность за то, что Эонвэ перешел к щекотливой теме самостоятельно:       — Просто расскажи мне, что ты делал праздничной ночью.       И Эонвэ рассказывает: о том, что отправился на праздник вместе с Вардой и Манвэ (владыка воздуха согласно кивает головой, подтверждая его слова); о том, что и в главном саду все время почти был рядом с ними, кроме пары, может быть, часов:— Я встретил тогда своего друга- тэлери, Фаластора. Ему непросто далось решение прибыть на наш праздник. Те события… в Альквалондэ… — Эонвэ бережет Инголдо, не хочет давить на больное, — Фаластору трудно было справиться с эмоциями. Совсем расклеился что-то, и я должен был поддержать его. Мы пошли к фонтанам, проговорили там какое-то время. Потом он попросил дать ему возможность побыть одному, окончательно успокоиться. Я ушел к Владыке Манвэ, он остался у фонтана… Вот и все, — майа разводит руками, будто сожалея, что рассказ его вовсе не проливает свет на тайну кражи, — Фаластора ты найдешь в Валимаре, я полагаю, и он сможет подтвердить мои слова.       Арафинвэ не может удержаться от слегка виноватой улыбки:       — Да, я еще вернусь в Валимар. Там многое нужно будет сделать, — Инголдо задумчиво кусает губы, постукивает ладонью по бедру, — Скажи, Эонвэ, ты ведь первый осматривал покои Варды после кражи? И покои, и остальные чертоги. Что скажешь об этом? Ничего не нашел?       — Абсолютно ничего, — майа качает головой. — Я более был сосредоточен на осмотре самих чертогов, и есть еще сад, который я осмотрел, честно говоря, мельком, и туда можно вернуться еще раз, но я почему-то уверен, что и там ничего не найдется. И для меня это ожидаемо. Ильмарин открыт для всех. Здесь нет дверей, которые нужно взламывать, и окон, в которые нужно пролезать тайком. Кто бы ни украл звёздный свет, он просто зашел через главные двери, забрал то, что ему было нужно, и также вышел. Да, он не попался никому на глаза, но и это возможно, если быть достаточно осторожным.       — Не попался на глаза… — Арафинвэ снова задумывается. Можно быть очень осторожным, и тогда тебя никто не заметит, а можно быть для всех тут своим, и тогда вообще нет необходимости прятаться – эту мысль нолдо оставляет при себе. — Хорошо… Я не буду больше мучить тебя расспросами. Хочу поговорить с остальными обитателями Ильмарина.       — Я предлагаю тебе прерваться на обед, а после продолжить. Мы морим тебя голодом, и меня мучает совесть за это, — это Манвэ со смехом вмешивается в планы своего гостя. Но Арафинвэ и не против. Может быть, валар телесны лишь формально, а вот квенди приходится считаться с потребностями тела по-настоящему, и Инголдо уже готов отвлечься на еду.       После обеда, прошедшего в компании Манвэ, Варды и нескольких близких к ним майар, Арафинвэ возвращается к допросу обитателей Ильмарина. История за историей, и ничего не проясняется: были на празднике, ничего не видели, странного не заметили. Даже тем, кто оставался в чертогах, рассказать нечего. Майар Ильмарина, судя по всему, вообще иначе видят мир вокруг, по крайней мере многие формулировки Инголдо вызывают у них оторопь. Понятно, что у Владычицы Звезд забрали свет. Но украли, вломились, вскрыли, осквернили… все это с трудом укладывается у них в головах. Последний раз подобные слова были уместны, когда в Амане хозяйничал Мелькор. А после него это немыслимо и невозможно. Арафинвэ вымотался и потому начинает раздражаться: случилось ведь – значит возможно! Не слепые же вы и не пустоголовые… Эру, как с вами сложно… Нолдо отпускает очередного майа и, откидываясь на высокую спинку кресла, закрывает глаза. Он слышит, как тихонько приоткрывается дверь, готовится к следующему разговору.       — Можно? – голос Эонвэ заставляет открыть глаза.       — Конечно, — Арафинвэ рад небольшой передышке в бесконечном обмене одними и теми же вопросами между ничего не понимающими обитателями чертогов и ненамного больше понимающим им самим.       Глашатай Манвэ присаживается на край кресла напротив Инголдо, опирается локтями на расставленные колени:       — Ничего?       — Ничего…       Они сидят какое-то время в тишине, но нолдо не чувствует никакой неловкости. Он даже осмеливается разглядывать Эонвэ, тот смотрит в ответ, и оба они чувствуют себя совершенно спокойно.       Майа первым прерывает молчание:— Вообще-то я пришел, чтобы спросить, не хочешь ли ты закончить на сегодня? Если позволишь, то я прикажу подать тебе ужин прямо в спальню, а после предложу лечь спать. Кажется, тебе это нужно, — Эонвэ ждет решения нолдо.       Есть Арафинвэ особенно не хочет, а вот пара бокалов вина и кровать манят его невероятно. Он снова откидывается на спинку и закрывает глаза:— Согласен.       — Чудесно, — в голосе майа совершенно точно прячется отзвук улыбки, — я провожу тебя в твои комнаты.       Инголдо с трудом разлепляет веки и выбирается из кресла. С Эонвэ они прощаются у дверей, отведенных для короля нолдор покоев. Но никакого вина Арафинвэ не пьет и даже толком не успевает рассмотреть свои комнаты. Он скидывает одежду прямо на пол, падает на кровать и, зарывшись в подушки, засыпает, едва успев закрыть глаза.       Утро окунает Инголдо в реальность как в чан с ледяной водой. Он распахивает глаза, сердце пропускает удар, а после бьет кровью изнутри по ребрам. Арафинвэ садится на кровати, пытаясь прогнать с глаз рой прилипчивых чёрных мушек. Кажется, что заснул он несколько минут назад, но, судя по заливающему комнату свету, давно уже наступило утро. Целую ночь словно вырезали из ткани бытия вместе со снами и даже намеками на них. Какое неприятное чувство…       Арафинвэ подбирает с пола измятую одежду, кое-как приводит себя в порядок и ловит себя на том, что представляет, как будет выглядеть сейчас рядом с идеально отполированным Эонвэ: Кошмарно, — но сегодня эта мысль вызывает только улыбку. Едва оказавшись за дверью спальни, Инголдо попадает в руки слуг, которые будто с ночи караулили его у дверей, чтобы отвести к завтраку.       В прохладном зале высокие окна распахнуты настежь, и белые полотна тонких занавесок причудливо полощутся на сквозняке, напоминая наполовину сорванные паруса. За длинным столом Арафинвэ уже ждут Эонвэ и Варда. Нолдо пока нечего рассказать Владычице Звезд, кроме того, что большинство жителей чертогов не стоит все же подозревать в предательстве. Однако большинство – это не все, и после завтрака Арафинвэ вновь готов продолжить допросы. Глашатай Манвэ вызывается проводить нолдо в ту же комнату, где он и вчера вёл беседы с майар Ильмарина. Идя рядом с Эонвэ по открытой галерее, Арафинвэ бросает взгляд вниз и видит сад, тот самый сад, который так и не был толком осмотрен. Инголдо слукавил бы перед самим собой, если бы сказал, что на осмотр сада его толкает только необходимость. На самом деле есть еще и желание сменить надоевшую за вчерашний день комнату на утопающую в солнечном золоте сочную зелень:       — Эонвэ, я хотел бы спуститься сначала в сад.       — Как скажешь. Ты ведь руководишь поисками.       Майа сворачивает к лестнице сразу за галереей, Инголдо идет следом, рассматривая вышивку вдоль кромки его плаща, и вдруг спрашивает неожиданно:       — Ты мог бы остаться и помочь мне?       Эонвэ замедляет шаг, потом останавливается на несколько ступеней ниже нолдо, поворачивается и смотрит на него снизу:       — Арафинвэ, я буду рад помочь тебе во всем, что ты сочтешь нужным, но... можешь ли ты мне доверять?       Инголдо спускается к майа, и они снова становятся одного роста:       — Ты про те часы, которые ты провел с Фаластором?       — Да.       — А я найду его в Валимаре? – Арафинвэ щурится слегка, всматриваясь в глаза напротив.       — Конечно, — Эонвэ теряется от прямоты нолдо.       — И он подтвердит, что ты был с ним?       — Да, конечно, — теперь майа и вовсе чувствует себя стоящим будто под прицелами целого отряда лучников.       Серый, льдистый взгляд смягчается:       — Не похоже, что ты настолько глуп, чтобы врать мне сейчас о том, что я могу проверить прямо завтра, если захочу… Так что да, я решаю тебе доверять, — Арафинвэ улыбается, протягивает руку. Эонвэ, кажется, смущается еще больше, но принимает предложенное рукопожатие.       В сад они выходят через узкую, неприметную дверь. Этот уголок сада любим майа за его уединенность и буйно разросшиеся цветущие кусты, которые давно уже не знают садовых ножниц. Прямо отсюда они и начинают поиски хоть чего-то, что может указать на вора. Спустя примерно час безрезультатных исканий Арафинвэ в сопровождении своего новоиспеченного помощника выходит к высокой живой изгороди, отделяющей их узкую, присыпанную белым песком тропинку от широкой центральной аллеи, ведущей к главным воротам. Тропинка вливается в аллею через ажурную зеленую арку, пройдя через которую, они ступают на каменные плиты. И Арафинвэ собирается уже идти дальше, но что-то останавливает его. Он делает несколько шагов назад к арке, видит сквозь нее тропинку, с которой они только что сошли. Снова возвращается на нее и опускает взгляд – вдоль тропинки высажены белые цветы на длинных стеблях, и у самых кустов с головок этих цветов осыпались лепестки.       — Арафинвэ, что? – Эонвэ заглядывает через плечо нолдо.Тот молча указывает рукой на цветы.       — Посмотри, лепестки осыпались.       Инголдо перешагивает через цветы и прижимается спиной к кустам:       — Выйди на аллею и посмотри, видишь меня?       Эонвэ проходит мимо арки несколько раз:       — Нет.       Майа возвращается к Арафинвэ, который, присев на корточки, осматривает землю под ногами:— Скорее всего, здесь прятались от кого-то, кто шел по аллее. Трава успела подняться за это время, но лепестки… их сбили, когда перешагивали цветы… Я так думаю.       Арафинвэ задумчиво водит рукой по короткой густой траве и вдруг замирает. Между изумрудными травинками тускло поблескивает маленькая золотая звезда, что так часто украшает плащи и пояса эльфов Третьего дома. Инголдо никак не может заставить себя поднять ее. Наконец протягивает руку. Она кажется ледяной даже его холодным пальцам. Ледяной и невыносимо тяжелой.       В голове раздается знакомый смешок, а после – голос мертвого старшего брата: Вот это да... Вот так Третий дом! – снова издевательский смешок, – Отсиживание в кустах не помогло не замараться? Что же ты теперь будешь делать, король "правильных" нолдор?       Арафинвэ встает и протягивает в сторону Эонвэ руку с лежащей на ладони золотой звездой. Он смотрит на майа нечитаемым взглядом, но из него так и рвется: Скажи же, что мне кажется! Оба они молчат. Нолдо шагает на тропинку, и Эонвэ позволяет себе коснуться его плеча:       — Арафинвэ…       — Не надо, пожалуйста… Осмотрим сад до конца, а после давай вернемся в чертоги. Мне нужно подумать.       Они молча проходят сад по кругу, возвращаясь в то же место, с которого начали, но больше ничего не находят. Майа ведет Инголдо обратно в его покои. Он останавливается за несколько шагов до дверей в комнаты нолдо, который проходит вперед и приоткрывает одну створку. Эонвэ уже собирается уйти, но вопрос Арафинвэ останавливает его:       — Зайдешь?       Зайдя внутрь, Эонвэ присаживается на узкую оттоманку возле полукруглого окна. Арафинвэ же ходит кругами по комнате, не разжимая ладони, в которой прячется найденная звезда. Наконец он останавливается напротив майа. Он много раз уже без стеснения разглядывал глашатая Манвэ, но впервые он видит, как они с ним похожи. Рост, цвет волос, овал лица... Цвет глаз только отличается. Хотя, небо весной ведь бывает разным: иногда голубым и ясным, иногда прозрачно-серым, плачущим первым дождём. Это, кажется, так по-детски, но сам Арафинвэ почему-то радуется этой их схожести.       — Эонвэ…       Майа поднимает на Инголдо глаза.       — Ты можешь поехать со мной в Валимар и после в Тирион?       — Конечно, я могу… Но сейчас нужно сказать владыкам о нашей находке, — Эонвэ берет паузу, смотрит спокойным, ясным взглядом на нолдо, без жалости и неловкого сочувствия, которого тот так опасается сейчас, — хочешь, я скажу?       — Нет. Нет, я сам. Спасибо.       В покои Варды Арафинвэ поднимается, уже успев спрятаться за абсолютным спокойствием и даже странноватым оптимизмом. Манвэ появляется в комнатах жены почти сразу вслед за нолдо и своим глашатаем. Он едва успевает присесть, как Инголдо выдает разом:       — Я знаю, среди кого искать вора. Это кто-то из нолдор Третьего дома. Я нашел в саду звезду, — Арафинвэ резко вытягивает вперед руку и показывает найденное свидетельство нолдорского преступления. У него на губах расцветает торжествующая улыбка, но в горле становится удушающе тесно, — Мы сдвинулись с мертвой точки.       В зале наступает тишина. Улыбка, как приклеенная, все не сходит с губ Инголдо. Лицо Варды искажает болезненное выражение того самого сочувствия, которого он так старается избежать. Манвэ берет звезду с чужой ладони:       — Ты все еще знаешь, что я думаю: все не отвечают за одного, — Сулимо разглядывает звезду какое-то время, после возвращает нолдо, — Что теперь? И чем мы можем помочь тебе в дальнейших поисках?       Арафинвэ благодарен Владыке ветров за то, что тот все понимает без слов и не берется сочувствовать, комментировать, разглагольствовать дальше о коллективной ответственности.       — Теперь мне нужно закончить с обитателями ваших чертогов. А дальше отправляться в Валимар. Я уверен, что наш вор – это не кто-то из гостей праздника, но один из них может быть заказчиком кражи, например. Не знаю… Просто чувствую, что правильным будет продолжить поиски там. Кроме того, там Эарвен и мои приближенные, — Арафинвэ не выдерживает, роняет на секунду взгляд вниз и снова берет себя в руки, — Потом отправлюсь в Тирион… Что до помощи, то единственное, что я прошу – это отпустить со мной Эонвэ.       Манвэ смотрит на своего глашатая, тот согласно кивает.       — Если сам Эонвэ не против, то и у меня нет никаких причин отказать тебе.       — Когда ты хочешь ехать? – Варда встает, подходит ближе, берет Инголдо за руку.       — Сразу же, как закончу здесь, — Арафинвэ чувствует, как начинают подрагивать его пальцы. Именно поэтому он не хочет сочувствия – оно пробивает в нем брешь.       — Хорошо. Коней двое? – вопрос Варды предназначается Эонвэ.       Майа может добраться до Валимара другим, намного более быстрым способом, но способ этот недоступен для нолдо, а потому Эонвэ снова кивает.       До самого вечера Арафинвэ беседует с жителями чертогов, надеясь зацепиться хоть за что-то. Все безрезультатно — здесь больше нечего искать. На сборы уходит совсем немного времени, но солнце уже бросает последние лучи из-за края земли, когда двое всадников выезжают за главные ворота Ильмарина.       Готмогу не слишком нравится торчать в покоях Тхурингветиль. Во-первых, ему пришлось ужаться до совсем уж убогого размера, чтобы влезть за стол, за который она его усадила. Во-вторых, судя по количеству вина и еды, которыми заставлен этот стол, кудрявая майа нацелилась на долгие разговоры, а разговоры балрог жуть как не любит. Кроме того, он не пьет, и скрасить ее бубнеж пьяным весельем не получится.       Тхурингветиль, между тем, наливает себе второй стакан и снова вперивает взгляд в Готмога. Она уже полчаса как разъясняет балрогу проблему отсутствия доверия в среде единомышленников. Тот в ответ упорно молчит.       — Да чтоб тебя! Так и будешь сидеть?!       — Ты посадила – я сижу.       Майа закатывает глаза и со стуком опускает стакан на стол:       — А молчишь ты чего?!       — Слушаю.       — Ладно, — Тхуренгветиль не сдаётся, — я все сказала, ты услышал. И что же ты думаешь об услышанном?       Готмог пожимает плечами, крутит в руках столовый нож:       — Я думаю, что ты права – недоверие между нами, действительно, мешает эффективному управлению Ангбандом и может быть опасно для всех нас. Я пересмотрю свою позицию относительно твоей состоятельности в роли наместника крепости, — балрог аккуратно возвращает нож на край своей чистой тарелки.       Тхурингветиль старательно не пускает на лицо удивленную гримасу. Она и забыла уже, как Готмог умеет складно говорить, если захочет.       — Теперь я могу идти? – балрог порывается встать с неудобного узкого стула.       — Нет, не можешь, — наместницу не устраивает нарочито неестественный и, вообще-то, издевательский ответ Готмога. Она решает сменить тактику.       — Но мы можем пересесть. Давай, иди сюда, — с этими словами Тхурингветиль встает из-за стола, берет кувшин вина и свой стакан и усаживается прямо на пол посреди комнаты, — Прошу, — Она указывает рукой со стаканом перед собой.       Готмог хмыкает, но садится на предложенное место.       — Ну… ты можешь не ужиматься так и выпустить пламя. Только, давай, не переборщи и не спали, пожалуйста, мне спальню.       Балрог недолго размышляет, потом расправляет плечи, вытягивается вверх, его тело будто расширяется изнутри, покрываясь сетью огненных линий, ярко контрастирующих с глубоким черным фоном. Это далеко от полной формы Готмога, но на порядок лучше, чем было.       Тхуренгветиль решает попробовать договориться еще раз. И делает ставку на честность. Она уверена, что в долгосрочной перспективе – это единственное, на чем могут стоять любые отношения.       — Готмог, там у кухни… Ты же видел, что я могу, видел, что и у меня есть сила. Даже ты… не испугался, конечно, но растерялся. Неужели думаешь, что я не справлюсь с орками или, тем более, с бунтующими пленниками?— Согласен, у тебя есть сила. Но я ведь не видел тебя до этого в деле, в бою с тобой не был. Я вообще не слишком много знаю о твоих способностях, — пламенные линии почти гаснут на угольно-черном теле, чтобы вновь вспыхнуть чуть сильнее, — А растерялся я больше от твоих слов о предательстве.       — Вот видишь, умом я тоже не обижена, — честность так до конца, — это же чистой воды манипуляция, и ты на нее купился, хотя далеко не дурак, — Тхуренгветиль опасается вспышки гнева в ответ на эти слова и вовсе не в метафорическом смысле. Но Готмог не торопится поливать всё вокруг огнём. Напротив, он, кажется, немного притухает, глаза его теряют свою яркость:       — Я купился, потому что ядро твоей манипуляции – правда. Если я не принимаю решений Мелькора, значит, я не уверен ни в них, ни в нем.       — Не значит, Готмог. И ты не предатель, я знаю, и Мелькор знает. А хорошая манипуляция тем и отличается, что строится на том, что очень похоже на правду, но не является таковой, — Тхурингветиль делает пару глотков из своего стакана, — Короче говоря, ты веришь в то, что я могу справиться со своими врагами и убить их, в случае необходимости? – майа улыбается жизнерадостно, — ну а тех, кого не смогу убить сразу, запутаю и заболтаю до смерти.       — О, в «заболтать до смерти» я верю точно.       — Ходить за мной хвостом больше не станешь?       — А я мешаю тебе?       Удивление все же пробирается на лицо майа:       — Мешаешь? – вопрос скорее для самой себя, — да нет… Не ты мешаешь, как таковой. Мне не нравится только, что ты находишься рядом в роли надзирателя. Давай без этого, ладно?       — Хорошо, давай попробуем, — это не совсем однозначный ответ, но в случае с балрогом и это можно считать победой. На радостях Тхурингветиль снова предлагает Готмогу:       — Может быть, все же выпьем за… наше взаимопонимание?       — Говорю же, я не пью.       — Ну да, ну да… Но почему, кстати?       — Потому что это плохо заканчивается, — по тону Готмога понятно, что он предпочел бы это не обсуждать дальше. Но вдруг – думает майа:       — Ой, Майрон, например, тоже много от чего отказывается сначала, говоря, что это плохо заканчивается. А потом оказывается довольнее всех… Вот однажды Мелькор, Майрон и я…       — Не, не, не! – балрог подается вперед, взмахивает рукой, — Зная вас троих, я не хочу никаких подробностей о том, что вы там однажды делали. И я все еще хочу видеть в Мелькоре Повелителя тьмы, а не.., — Готмог снова делает неопределенный жест рукой, пытаясь избежать неловкой формулировки.       Тхурингветиль вдруг делает большие глаза и почти подпрыгивает на своем месте:       — Готмог, у нас же в гостевых покоях тот орк! Снукка!       Готмог еще не успевает ничего ответить, а неугомонная майа уже вылетает из комнаты, чтобы через несколько минут вернуться обратно с робеющим орком:       — Бедненький! Я обещала тебя накормить и подлечить, а сама про тебя забыла. Давай, садись, скорее! – с этими словами Тхурингветиль заталкивает окончательно ошалевшего Снукку за стол:       — Госпожа, не стоит… — орк не знает, куда деваться от хозяйского напора.       — Я говорю, ешь! – майа накидывает в тарелку все, что попадается ей под руку, и придвигает ее под самый орочий нос.       Снукка послушно принимается за еду, боязливо поглядывая в сторону Готмога, который, судя по виду, удивлен всем происходящим не меньше его самого.       — Не бойся, он тебя не тронет. В прошлый раз случилось небольшое недоразумение. На самом деле Готмог — пример выдержки и рассудительности. Ты же знаешь, — такая себе попытка успокоить орка. Тот давится куском хлеба от слов про выдержку. Уж он-то и правда знает, каким может быть Повелитель балрогов. Но, если быть честным, то Готмог хоть и скор на расправу, но справедлив — расправа эта настигает тех, кто действительно провинился. А происшествие у кухни… может, и не плохо, что у новой наместницы такой охранник.       Поев и убедившись, что испепелять на месте его никто не собирается, Снукка расслабляется и откидывается на спинку не очень-то удобного стула. Он ерзает, пытаясь устроиться поудобнее.       — Давай-ка, бери вон то кресло и тащи его сюда. Выпьем с тобой, – майа указывает на кресло в углу, а сама выбирается из-за стола и усаживается на пол напротив Готмога. Снукка в очередной раз вытаращивает глаза. Чудные дела творятся – хозяйка Ангбанда сидит на полу и собирается пить с орком. Но он послушно тащит кресло к центру комнаты, усаживается и принимает из рук Тхурингветиль свой стакан. Он делает несколько неторопливых глотков, удивляется вкусу хозяйского вина, но виду не подает. Снукка выжидательно смотрит на майа; он совсем не глуп и понимает, что такой прием оказывают ему не из одной только душевной доброты.       Разговор, однако, не сразу поворачивает в ожидаемое орком русло. Сначала наместница расспрашивает о работе в кузнице, потом о причинах плохого самочувствия Снукки и даже о его больной ноге. После переходит к тому, как вообще обстоят дела у орков Ангбанда в последние дни, подбираясь постепенно к тому, чего Снукка и ждал:       — Скажи мне, сильно взволновала твой народ передача власти в мои руки?       Ох, как много скрывается за этим вопросом – Снукка не торопится отвечать, он протягивает свой стакан, просит налить ему еще. Готмог недовольно вздыхает, майа наливает и ждет ответа. Орк смотрит на наместницу – Кудрявая, маленькая, очаровательная, умная и очень опасная. Опаснее, в каком-то смысле, чем даже балрог, сидящий напротив нее. Любовница темного вала и коменданта Ангбанда — это все знают. Единомышленница, преданная и верная. Преданная тем, кому предан и сам Снукка. Что ж…       — Да, Госпожа, сильно. Взволновала, насторожила, обеспокоила.       Еще два стакана оказываются выпитыми, пока Тхурингветиль слушает все, что решает выложить ей Снукка: и про удивление орков из-за того, что Мелькор и Майрон оба оставили Ангбанд, и про редкие перешептывания о том, что будет, если они и вовсе не вернутся, и про сомнения в том, что Тхурингветиль сможет разумно управлять крепостью. Орки выжидают, присматриваются. Ждут ее решений и ее ошибок.       Готмог тоже слушает и запоминает. Он все еще не доверяет орку до конца, и он собирается внимательно следить за ним. Но, если Снукка и правда верен им, то на их стороне есть ценный соглядатай. Он, хромой и убогий, никому не интересен, никто не обращает на него внимания. И Готмог признает вслух, что Тхурингветиль была права, когда притащила его в хозяйские комнаты… как только убедится, что орк искренен в своих убеждениях.       Ночь укрывает тишиной Железную крепость. Вино почти кончилось. Снукка посапывает во сне, привалившись к подлокотнику кресла, Готмог, потягиваясь, сообщает о том, что ему надо проверить шахты, работа в которых не останавливается ни на миг даже ночью, а Тхуригветиль, отставляя в сторону опустевший стакан, чувствует, как остро сейчас ей не хватает хозяина Ангбанда и его упертого майа.       Проводив балрога до конца короткого коридора, девушка не спешит возвращаться в свои комнаты. Она останавливается напротив двери, ведущей в покои хозяев крепости, прикладывает ладонь к резной створке и, закрыв глаза, стоит так какое-то время, почти затаив дыхание. Наконец, толкает дверь и проскальзывает внутрь темного и холодного зала. Тхурингветиль прекрасно видит и в темноте, но ей хочется добавить красок и объема знакомой до мельчайших деталей комнате. Светильники послушно разгораются на стенах, и майа неспеша пересекает зал, из которого можно попасть и в спальню Темного вала, и в спальню Майрона. Сам этот зал – пространство одновременно и их противостояния, и вечного слияния. Книги расставлены в идеальном порядке, но карты свалены на столе в одну помятую кучу, оружейная стойка поблескивает вычищенными до блеска мечами и кинжалами, но один из них воткнут в деревянную боковину этой стойки, и на нем висит вышитый пояс. И так во всем – Мелькор и Майрон, спутанные, сшитые, связанные.       По правую руку от Тхуренгветиль дверь в спальню Мелькора. По ее стенам и потолку расплескался свет сильмариллов, скованных черным металлом мелькоровой короны. Майа разглядывает одновременно манящие и тревожащие ее камни Феанора. Ей они не нравятся, от их света почему-то щемит сердце и душит что-то… убрать бы их с глаз долой. Но кроме самого Мелькора никто не рискует трогать корону, разве что Майрон иногда, но вид у него при этом такой, будто в руках у него вся мерзость мира.       На столике возле короны разбросаны разные мелочи, вроде простых заколок, гребня, перчатки без пары и нескольких колец. Темный Вала редко носит украшения, но если носит, то только те, что сделаны Майроном. Тхурингветиль берет кольцо из белого металла, примеряет на палец – велико, конечно. Только сам огненный майа умеет менять размер изготовленных им украшений с помощью своей силы. Но наместница крепости хочет себе это кольцо прямо сейчас. А значит, ей понадобится… например, цепочка, чтобы носить кольцо на шее. И найти цепочку точно можно среди майроновых украшений. О, вот уж кто повелитель колец, ожерелий, браслетов и прочих ювелирных изысков в их крепости.       Снова в зал и оттуда во вторую спальню. Возле большого напольного зеркала целый шкаф, предназначенный специально для хранения сокровищ Майрона. Тхурингветиль перебирает пальцами изгибы прохладного металла, грани поблескивающих камней. Она примеряет то одно, то другое. Выуживает сложную ювелирную конструкцию, при виде которой девушку охватывает приятное волнение. Если она одета на Майроне, значит, на нем нет больше ничего. Размечая его тело тонкими золотыми росчерками, от шеи до бедер сплетаясь в замысловатый узор, это произведение ювелирного искусства не оставляет места воображению, только лишь чистому вожделению.       Наконец, майа находит подходящую цепочку, продевает ее в кольцо и застегивает на шее. После прячет кольцо за ворот платья, прижимая ладонью к телу. И тут её взгляд падает на кресло у стены. Из-под него виднеется рукав темно-синей рубашки с вязью серебристой вышивки по краю манжеты — это рубашка Мелькора. Тхурингветиль присаживается на корточки и достает рубашку из-под кресла. Мелькор снова разбрасывал свои вещи где ни попадя, а Майрон не заметил. А может, и заметил, но оставил… Просто позволил клочку хаоса вторгнуться и остаться в пространстве его безупречного порядка. Потому что без этого хаоса остается лишь оболочка, пустая и бессмысленная форма.       Комната плывет перед глазами. Тхурингветиль с ногами забирается в кресло, прижимает к себе дурацкую эту рубашку и позволяет, наконец, слезам пролиться безудержным потоком. Слезы заканчиваются, оставляя после себя не опустошение, но чистую, отмытую от тоски веру в то, что эти двое обязательно справятся, вернутся к ней в Ангбанд. Пошмыгав еще немножко носом, майа вылезает из кресла и аккуратно вешает рубашку Мелькора на спинку. Пора возвращаться к себе. Проходя через зал, Тхурингветиль бросает взгляд на один из столов, на котором развернуты какие-то чертежи. Любопытство берет верх над усталостью. Довольно скоро майа понимает, что это планы по расширению западного крыла крепости, о котором Мелькор постоянно твердил весь последний год. Он даже расчистил часть подземного пространства для новых помещений. Рядом с чертежами стопка заметок, сделанных рукой Майрона. Тхурингветиль присаживается на краешек стула и погружается в чтение.       В свои покои наместница Ангбанда возвращается уже под утро. В руках у нее целая кипа чертежей и те самые майроновы заметки, а внутри бурлят нетерпение и предвкушение большого дела. Она начнет эту стройку сама! Тоже приложит руку к улучшению Железной крепости. В конце концов, сейчас эта крепость принадлежит ей.