Кто посеял ветер?

      Берег Сириона, к которому рвутся Мелькор и Майрон, пологий и низкий. До береговой линии остаётся несколько метров, когда майа, выжимая из себя последние силы, ускоряется и хрипло кричит:       — Отпускай!       Мелькор больше не спорит, обрывает поток силы, державший в плену речные воды, и тут же проваливается по щиколотку в песчаное дно. Река за спиной с гулом и шумом обрушивается вниз и яростным потоком устремляется в своё русло. Пенистые волны стремительно мчатся к берегу, настигают беглецов на самом краю речного ложа. Вода бьёт в спину, толкает на четвереньки, накрывает с головой. Но вот она откатывается назад, давая возможность подняться на ноги и окончательно выбраться на сушу. Ещё несколько раз Сирион заливает прибрежную полосу, но постепенно успокаивается, окончательно возвращается в привычное русло, оставляя лишь отдельные лужи в густой траве.       Майрон почти падает на колени, потом на бок. Мелькор рядом с ним растягивается на спине. Он всё ещё бледный, и под носом остались кровавые разводы, так и не смытые речной водой. Майа не сводит с него глаз, Мелькор поворачивает голову, смотрит в ответ. Нужно бы что-то сказать, но что тут скажешь. Силы остались только на то, чтобы дышать, как загнанные звери. Наконец, Майрон выдавливает из себя:       — Ублюдство…       Мелькор ничего не уточняет, только кивает в ответ:       — Согласен.       Раздаётся недалёкий грохот, порыв ветра проносится над берегом, заставляя ёжиться в мокрой насквозь одежде. Кое-как поднявшись на ноги, Мелькор и Майрон бредут к лесной опушке. Едва они успевают оказаться под сенью леса, как раскат грома раздаётся над самой головой, на лицо падают первые крупные капли, а спустя несколько секунд прохудившееся небо обрушивает на них стену воды. Майрон ненавидит Улмо. И Манвэ в придачу.       Дождь не прекращается третьи сутки. Серое утро перетекает в такой же серый день без надежды на появление солнца из-за низко висящего полога туч. Высушить одежду невозможно. Майрон даже не пытается натянуть на себя куртку, которую снял после того, как выбрался из реки. Она мокрая насквозь, и теплее от неё не станет точно. Но больше всего его бесят сапоги, в которых уже третий день мерзко хлюпает вода. Он выливал её уже несколько раз, но в лесу так сыро, что вода снова просачивается внутрь. Майрон плотно сжимает губы, всем своим видом демонстрируя презрение к миру вокруг, но по большей части стараясь просто сделать так, чтобы губы не дрожали от холода. Мелькору приходит было мысль в голову отдать майа собственную куртку или плащ, но они такие же мокрые, как и у Майрона. Да он и не возьмёт. Сам Мелькор переносит холод не так болезненно, но сырость раздражает его также, как и майа. Он просто предпочитает не думать об этом.       Лес слегка редеет, хвойных деревьев становится всё больше, мягкая подстилка из опавших иголок раскисла от воды и глубоко проседает под ногами. Дождь припускает с удвоенной яростью. Мелькор больше не слышит шагов Майрона у себя за спиной. Он оборачивается и видит, что майа застыл на месте, втянув голову в плечи и сжав кулаки. Он отплевывается от воды, бегущей по его лицу, щурится, глядя на вала с такой ненавистью, будто этот дождь — заслуга Мелькора:       — Сделай что-нибудь с этой грёбаной погодой! — не то отчаянная просьба, не то яростное требование.       — Майрон, прекращай. Это всё равно, что отправить гонцов во все концы с сообщением о нашем местоположении.       — Тогда я сам сделаю… В бездну всё! Я не собираюсь больше терпеть, — Майрон бросается к ближайшему дереву и вцепляется в него обеими руками. От дерева начинает валить пар. Воздух вокруг майа накаляется, шипит. Пар превращается в едкий, чёрный дым, который плотными клубами поднимается в небо. На самых тонких ветках вспыхивают язычки пламени, но их тут же заливает дождём. Мелькор усаживается на землю прямо там, где стоит. У него нет желания бороться сейчас с чужим буйством.       Силы Майрона иссякают быстро. Теперь он держится за дерево, чтобы не упасть, а не чтобы поджечь его. Он прислоняется к стволу лбом и пытается отдышаться. Сзади подходит вала, мягко гладит Майрона по спине:       — Рад отправить приветствие всем эльфам в округе? Ещё одна такая выходка, и дальше ты пойдёшь один. Или не пойдёшь, а сгинешь где-то на дороге от того, что не можешь справиться с припадками собственной ярости.       Майа поворачивается к Мелькору и небрежно пожимает плечами:       — Забавно, что ты угрожаешь бросить меня, при том, что ещё недавно жертвовал своей силой, чтобы спасти.       Мелькор бьёт коротко и резко. У Майрона из носа брызжет кровь. Он дёргается, прижимает к разбитому лицу тыльную сторону ладони, но не говорит ни слова. Вала убирает его руку от лица и вытирает кровь своим мокрым рукавом.       — Прости, — одно слово звучит в два голоса. Можно сорваться друг на друга, но нельзя тащить обиду и недосказанность за собой. Их всего двое, они не могут позволить себе расколоться.       Подперев дерево спиной и скрестив руки на груди, Майрон задумчиво ковыряет носком сапога раскисшую землю. Мелькор выжимает воду из давно растрёпанной косы:       — Пойдём, — вала смотрит на Майрона вполоборота, протягивает руку.       Майа устало цепляется за протянутую ладонь и отлепляется от ствола. До самого вечера они бредут по лесу почти не разговаривая. С наступлением сумерек дождь, наконец, прекращается, и Майрон с мрачной усмешкой замечает, как мало, оказывается, нужно для счастья. Мелькор давно уже не обращает внимания на погоду, он понимает, что силы майа на исходе и держится он на чистом упорстве, если не сказать упрямстве, и это единственное, что беспокоит его по-настоящему. Хотя вала и сам изрядно выдохся. Борьба с Сирионом выжала из него часть силы, которую уже не вернуть, но нужен хоть какой-то отдых, чтобы привести в норму тело. Мелькор присматривает место для привала, когда майа вдруг толкает его локтем в бок и шепчет:       — Смотри!       Мелькор бросает взгляд в направлении, в котором указывает Майрон, — между тёмных, сырых стволов виднеется огонёк. Сначала зыбкий и низкий, постепенно он становится ярче, увереннее:       — Там кто-то развёл костёр, — Майрон садится на корточки, тянет Мелькора за собой.       Мелькор сверлит глазами огонь, кусает нижнюю губу:       — Нужно посмотреть, кто там…       — Зачем?! — Майрон от удивления повышает голос.       — Надо, — Мелькор машет на Майрона рукой, чтобы не голосил, и, пригнувшись, направляется в сторону костра. Майрон, ругаясь себе под нос, движется вслед за вала.       Чем ближе они подходят, тем явственнее слышатся голоса. Потом раздаются отрывистые звуки подстраиваемой лютни, пробные аккорды и, наконец, по лесу разливается бойкая, охотничья песня.       — Это синдар, — шепчет Мелькор, замирая за невысокими кустами.       — И что?! — говорить в полный голос Майрон уже не решается, но и шепота ему достаточно, чтобы выразить своё возмущение, — Что мы тут вообще делаем?       Вала придвигается к Майрону почти нос к носу, берётся за его плечи:       — Пошли к ним.       — Что?! — возмущённый шёпот срывается на сипение.       — Майрон, ты еле таскаешь ноги, я тоже далеко не утренняя роза в плане свежести. У нас нет еды, нет сухой одежды, и если останемся в лесу, то спать снова будем в луже.       Майрон просто так не сдаётся:       — Я несколько часов назад получил по лицу за то, что привлекаю внимание эльфов, а теперь мы сами идём к эльфам! — майа упирает одну руку в бок, а второй несильно толкает Мелькора в плечо.       — Опасно привлекать внимание нолдор… Но по лицу ты получил не за это, — вала склоняется ниже к майа, хмуро смотрит ему в глаза.       Насупившись, Майрон молчит недолго. Потом берёт Мелькора за руку и отводит подальше от лагеря эльфов. Он останавливается на достаточном, на его взгляд, расстоянии, присаживается на поваленное дерево:       — И что мы им скажем?       Ну раз Майрон не послал сразу, а задаёт уточняющие вопросы, значит, можно разговаривать. Мелькор воодушевляется:       — Эремо же поверил в то, что мы синдар. Почему бы синдар не поверить в то, что мы нолдор? Серые, конечно, стараниями своего короля не слишком сильно их любят, но можно прикинуться какими-нибудь блудными охотниками-третьедомовцами, которые давно уже отказались и от своего аманского наследия, и от образа жизни. Синдар должны это проглотить, никогда они не были и не будут такими принципиальными, как жаждет Тингол.       Под курткой вала слегка покалывает, а на лице Майрона расплывается самодовольная ухмылка:       — Может, лучше так? — спрашивает он. Мелькор опускает глаза и оглядывает себя: одежда сменила цвета и крой, превратившись в одеяния Первого дома. На алом полотне плаща и на груди мерцают восьмиконечные золотые звёзды Феанора.       Тёмный вала закатывает глаза:       — Ну если хочешь, чтобы нас вздёрнули на первом же дереве, то да. Майрон, не трать силы на ерунду… и убери с меня эту гадость, — Мелькор всё же не может удержаться от усмешки.       Иллюзия тает, Майрон вздыхает и сдаётся окончательно:       — Ладно. Давай попробуем. Но нужно продумать легенду. Меня не хватит на то, чтобы морочить головы толпе синдар, а судя по звукам от костра, их там именно толпа.       

***

      Синдар оказывается не то что бы толпа — семь эльфов-охотников. И историю Мелькора и Майрона про блудных сынов, а скорее уж пасынков Третьего дома, они проглатывают на ура. Может быть, дело в том, что все они не очень трезвы, а может, в том, что синдар и правда в целом наплевать на то, что происходит в мире за пределами их собственных интересов. Как бы то ни было, тёмному вала и его майа это только на руку. Эльфы принимают их довольно радушно, так что за ночь и следующий день им удаётся отоспаться, нормально поесть и просушить одежду. Правда, находится для них и работа — помощь в свежевании и разделке пойманной дичи. На вопрос, умеют ли они это делать, ведь они тоже охотники, Майрон аккуратно подкатывает рукава рубашки и с тонкой улыбкой уточняет, что шкуру он умеет снимать так, что и живой олень ещё полчаса пробегает после этого по лесу. Мелькор давится смехом, а одна из синдар поёживается.       К вечеру снова начинает накрапывать дождик, и лагерь перемещается в шатёр, разбитый на вытоптанной многими стоянками поляне. Эльфы достают вино, лютню, и, кажется, последний вечер в охотничьем лагере обещает быть довольно приятным. Но приподнятое настроение Майрона роняет само себя довольно скоро. Раскупорена уже третья бутылка, атмосфера становится всё более легкомысленной. Синдар обмениваются игривыми взглядами, бросая порой их и на своих гостей. Мелькор сидит напротив Майрона, смеётся бархатисто, запрокидывая голову и открывая беззащитное горло. Тонкая чёрная прядь липнет к горлу с одной стороны, ложится контрастным росчерком на бледную кожу. У Майрона сводит скулы, и рот наполняется слюной. Он отпивает из деревянного кубка — хочется одновременно и придушить, и член до самого этого горла вогнать.       Но не только майа прикипел взглядом к смеющемуся вала. Одна из двух эльфиек, Фередис, та, что пониже ростом и побойчее характером, тоже смотрит на Мелькора, как на кусок десерта. Ну как же так, ты же квендэ, что за фантазии, — зло глумится про себя майа. Хотя они ведь среди синдар, а эти на порядок свободнее, чем нолдор или даже собратья-тэлери из Амана. На памяти Майрона эльфы Амана не раз с некоторым пренебрежением даже отзывались о своих родичах, так и не познавших жизни в благословенных землях. Они, дескать, отсталые в своём этом захолустье. А после и вовсе стали пошептывать, что никак нельзя не испортиться, живя в опасной близости к тёмному искажению. Ну да, трахаться с кем хочешь — это значит испортиться, а резать друг друга — это ничего. Мысли майа о лицемерии эльфов обрываются, когда эльфийка, положившая глаз на вала, придвигается к нему совсем близко и что-то шепчет на ухо. Майрон снова делает глоток. Хочешь свежего эльфийского мяса? — про себя спрашивает майа у Мелькора. Не хочет. Знает же, что не хочет, но зачем-то распаляет сам себя. Всё, что произошло за последние дни, срастается в один неподъёмный, сырой ком и наваливается на Майрона, заставляя задыхаться от злобы. Он рисует себе картины одна гаже другой и видит, наконец, мысленным взором, как чёрные мелькоровы пряди падают на лицо и плечи и грудь эльфийки, когда Мелькор склоняется над ней всё ниже и ниже… Вала улыбается мягко в ответ на нашептывания охотницы, качает головой, одновременно цепляя взглядом взгляд майа. Майрон тонет в вишнёво-чёрной теплоте глаз, картинки оплывают, утекают из мыслей. Вторая синдэ, Гланэт, подсаживается к майа, поднимает было руку, но так и не решается прикоснуться к нему, хотя подруга её, Фередис, яростно сверкает на неё глазами, всеми силами показывая: «Ну же! Будь смелее». Майрон делает вид, что ничего не замечает, не хочется ему сейчас этих игр.       Вечер продолжается, эльфы начинают с забавных баек про тёмных, потом забавные истории сменяются откровенно похабными. Мелькор бросает взгляд на своего майа, тот совсем расслабился — слушает про самого себя и даже смеётся. Очередная история заканчивается, наступает недолгая пауза. Майрон вдруг просит передать ему лютню:       — За ваше гостеприимство и столь приятную атмосферу позвольте отплатить вам тем, чем возможно сейчас — песней.       Мелькор удивлённо вскидывает брови. Он давно уже не слышал, как майа поёт.       Майрон перебирает струны, настраивается. Его мелодичный напев сначала без слов звучит едва слышно, и только Мелькор ощущает, как начинает меняться воздух вокруг. Сердце Мелькора сладко замирает от голоса майа и предвкушения — сейчас что-то случится, что-то жуткое… и прекрасное. Голос Майрона становится громче, можно разобрать первые слова. Правда, кроме тёмного вала никто разобрать их не может, потому что слова эти на валарине. Синдар только чувствуют, что вокруг становится всё теплее, а в пение их гостя вплетаются странные звуки, будто по широким просторам гуляет ветер. Нет никакого ветра в шатре, но пламя костра, тихо потрескивающего в центре, становится выше, тоньше. Оно словно пляшет под совсем незнакомую синдар мелодию. Искры поднимаются к самому потолку, пускаются по кругу, выстраиваются в вереницы, причудливо переплетающиеся между собой. Песня набирает силу, в углах шатра собираются густые тени, огонь же становится плотнее, ярче, пламя краснеет и превращается в замысловатый цветок, тянущийся стеблями к певцу. Сидящая рядом с Майроном Гланэт испуганно вскакивает на ноги и тут же падает замертво. Остальные синдар даже не успевают понять, что произошло — у каждого из них останавливается сердце, и тела их валятся по очереди на пол. Майрон продолжает петь. Теперь он смотрит только на Мелькора, и песня его превращается в любовное признание. Алые стебли огненного цветка ложатся к ногам тёмного вала, раскрывая свои сияющие бутоны и выпуская искристую пыльцу. Она поднимается в воздух, окутывает тонким пологом Мелькора, оседает на его волосах. Майрон допевает песню до конца, и в наступающей тишине тают медленно звуки лютни, и алые цветы, и тёплые золотистые искры. Мелькор поднимается со своего места, подходит к Майрону. Он наклоняется к майа и оставляет на его лбу долгий, трепетный поцелуй. Прижимаясь лицом к бедру Мелькора, майа бормочет:       — Я не ожидал, что получится.       Поглаживая Майрона по макушке, тёмный вала прикрывает глаза, чувствуя смерть за спиной. После того, что майа вложил в свою песню, Мелькор вовсе не хочет донимать его претензиями к безрассудству. Хотя семь трупов в охотничьем лагере — это некоторая проблема.       Майа встаёт, неторопливо осматривается и декламирует меланхолично:       — И разверзлась твердь земная, и поглотила убиенных… — повисает выразительная пауза. Майрон сбрасывает налёт задумчивого оцепенения. — Что-нибудь такое мы можем устроить? Но лопаты, как ты понимаешь, у нас нет.       — Мы и так достаточно следи, — Мелькор не удерживается от вздоха.       — Я же не прошу устраивать светопреставление с землетрясениями и реками магмы. Просто приберём за собой. Аккуратно.       Они выносят мёртвых эльфов на улицу и укладывают в один плотный ряд на вытоптанной вокруг охотничьего лагеря земле. Арда всё ещё хранит в основе своей силу тёмного искажения, Мелькору только нужно подцепить эту тонкую нить собственного следа. Вала без особых усилий заставляет землю проглотить тела, которые проваливаются в неё, словно в зыбучие пески.       Мелькор осматривает место импровизированного погребения эльфов:       — Рано или поздно их спохватятся…       — Пока спохватятся, пока дойдут до лагеря, пока поймут, что в лесу их нет, — Майрон легкомысленно машет рукой, — мы уже будем далеко.       Собрав вещи и избавившись от собственных следов в опустевшем лагере, тёмный вала и его майа прикидывают направление своего невольно изменившегося маршрута и отправляются в путь. Дорога из лагеря ведёт в непроглядную лесную тьму. Воздух, наконец-то лишённый проклятой сырости, прохладен и свеж, но Майрон идёт нараспашку, всё ещё ощущая жар своей огненной песни. Внезапно лес расступается, словно сделав шаг в сторону, и открывает взгляду ровную, тёмную гладь. Перед ними лежит озеро, окружённое спящими ивами, ветви которых беззвучно полощутся в неподвижной воде. Озерная поверхность похожа на чёрное зеркало, в котором тонут отражения звёзд и половинчатой, серебряной луны.       Майрон подходит к самому краю воды:       — Давай искупаемся?       Мелькор фыркает недовольно:       — Спасибо, я уже накупался в Сирионе.       — Как хочешь, — Майрон решает не уговаривать.       Сам он небрежно сбрасывает одежду под ноги тёмного вала и замирает на секунду на фоне звёздной воды, облитый холодным, неярким светом. А потом целует вдруг Мелькора в щёку и с разбегу бросается в озеро.       Мелькор остаётся на берегу, прислонившись к шершавому стволу старой ивы. Он почти не видит Майрона, зато слышит его тяжёлое, ровное дыхание где-то в темноте и всплески, нарушающие окружающий лесной покой. Вскоре майа вылезает на берег. Он подходит к вала вплотную, и капли, падающие с мокрых прядей на руку Мелькора, кажутся тому обжигающе холодными.       Тёмный вала пытается набросить на плечи Майрона его же рубашку, но майа забирает её из рук и снова отшвыривает в сторону. Мелькор усмехается понятливо, проводит тыльной стороной ладони по мокрой груди. Тьма проливается из чёрных глаз. Она касается лица майа, прогоняя с него блики лунного света. Потом пробегает по шее и растекается по плечам. Майрон смыкает веки, тьма сползает по спине, струится по бёдрам, заставляет шире расставить ноги.       — Ты ведь знаешь, что я могу оказаться в тебе, даже не раздеваясь, — голос Мелькора раздаётся прямо в голове. Он выбрал идеальный момент для осанвэ.       Майа прижимается лбом к его плечу. Наливаясь плотностью и жаром, тьма проникает внутрь его тела, погружается глубже. Она замирает, потом выскальзывает, чтобы тут же ворваться обратно резким толчком. Майрон вздрагивает, хватает Мелькора за предплечья. Ещё один толчок, и ещё. Первый стон прорывается через плотно сжатые губы. Вала запускает руку в мокрые волосы. Тьма затапливает Майрона, заполняет собой до невозможности терпеть. Он приподнимается на цыпочках, вжимаясь пахом в бедро вала. Шепчет, упиваясь собственным возбуждением:       — Я хочу тебя, твой член, твою тьму… всё и сразу, и прямо сейчас.       Тьма Мелькора опрокидывает Майрона на спину, подставляя его взгляду звёздное небо. Майа улыбается нетерпению вала, стаскивающего с себя одежду. Но Мелькор придавливает его к земле тёплым телом, и улыбка постепенно гаснет вместе со звёздами над головой — Майрон закрывает глаза, ощущая в себе напор тёмной силы одновременно с членом. Каждый раз, когда Мелькор погружается внутрь, тьма вытекает наружу, просачиваясь за края. Когда вала почти вынимает член, тьма толкается обратно. Мелькор ускоряется, и его тьма ускоряется вместе с ним. Майа вязнет в этом ощущении двойного проникновения, но вдруг распахивает глаза. Он чувствует, что вала вот-вот кончит, и так делать, наверное, неправильно, но…:       — Мы можем замедлиться?       Мелькор притормаживает, приподнимается над Майроном и удивлённо вглядывается в его лицо:       — Тебе не нравится? — вала останавливается совсем.       — Нравится, — отвечает майа и понимает, что отчего-то краснеет, — я хочу… нежнее, — никогда, какие бы похабные и грязные комментарии ни отпускал Майрон во время секса, он не пылал таким яростным румянцем, как теперь.       Мелькор не отрывает взгляда от золотистых глаз. Склоняется ближе, прижимается губами к горящей от смущения щеке. Переносит вес на одну руку, а второй убирает рыжие пряди со лба майа:       — Я могу вечно на тебя смотреть, — Мелькор глядит открыто, и голос его звучит уверенно и ровно, и фраза эта так незамысловата. Но майа будто слышит какое-то магическое заклинание, тайное послание на неведомом никому, кроме них, языке.       — Тогда я попробую не умереть всё же в ближайшую вечность, — в полный голос говорить не получается. Но Майрон возвращает Мелькору ту же искренность, подсвеченную собственным ожившим в глазах огнём.       Не разрывая этой магии пойманных в ловушку взаимности взглядов, Мелькор мягко толкается в тело под ним. Его тьма вторит ему, но вот она растворяется в Майроне, мешается с кровью в его венах, покалывает в кончиках пальцев. Майа чувствует Мелькора так сладко и остро. Он кладёт руку на свой член, рука вала ложится сверху, тонкие побеги тьмы прорастают сквозь ладони, связывают, сращивают их вместе. Майрон рассыпает вокруг золотые искры и утопает в оргазме. Мелькор отпускает себя и догоняет майа в десяток ритмичных толчков.       

***

      Под высокими потолками, сливаясь с укрывающей их тьмой, скользит по коридорам самых глубоких ангбандских подземелий расплывчатая, полупрозрачная тень. Иногда тень замирает, и тогда в ней проступают то очертания худого, иссохшего, будто, лица, то тонких, костлявых рук, то впалой, ребристой грудной клетки. Но никто из снующих внизу жителей Железной крепости не видит ни тени, ни её странных деталей. А если бы и увидел, то прошёл бы молча мимо — мало ли кто обитает в хозяйской Тьме. Нечего совать свой нос, куда не просили.       Тень спускается всё ниже и ниже, в дальние пещеры, иногда только останавливается над перекрёстками туннелей, будто выбирает дорогу. Так и есть. Тхурингветиль приходится притормаживать, чтобы свериться с картой подземелий, которую она намертво вдолбила себе в голову, и со своим сверхъестественным, майарским чутьём, которое особенно сильно в этом её обличии.       Вскоре Тхурингветиль оказывается почти на месте. Обходит задворками кузницу, проскальзывает за угол большого дома и возникает прямо за спиной Снукки, который ждёт Наместницу во дворе.       — Снукка, — майа негромко окликает своего шпиона.       Орк подпрыгивает от неожиданности, оборачивается и застывает на месте. Перед ним вовсе не та кудрявая, фигуристая красотка, какой он привык видеть Наместницу. Тощее, серое существо, роняет на пол клочья тени, смотрит запавшими, белёсыми глазами, его тонкие руки будто живут собственной жизнью, шевеля беспрестанно когтистыми пальцами. Но голос, которым существо говорит, принадлежит Тхурингветиль:       — Отомри, — и насмешка в голосе точно её, — тебе ещё ни раз предстоит увидеть меня такой, так что привыкай.       Иссохшие лицо и тело наливаются изнутри жизнью, обретают знакомые черты, в глаза возвращается блеск, а тёмные кудри рассыпаются по плечам и спине — перед Снуккой снова стоит прекрасная майа.       — Приветствую, — орк вежливо склоняет голову.       — Готовы? — Наместница кивает в сторону дома за своей спиной.       — Давно, — Снукка обходит майа, открывает перед ней дверь, пропуская внутрь.       Спустившись в подземелья укнуз, Тхурингветиль не могла не обратить внимания на разруху и убожество, которые встретили её здесь. Теперь она убедилась, что и изнутри дома местных орков выглядят также жалко и убого, что и снаружи. Абсолютная нищета и неустроенность особенно режут глаз после хозяйских покоев и парадных залов Ангбанда. Но и орки на верхних ярусах не живут и в половину так плохо, как укнуз. Да, их быт строг, и они не приветствуют излишества, но это не вынужденная нищета, а свойственный для них образ жизни. Тхурингветиль остаётся в маленьком, тёмном и затхлом коридорчике, пока Снукка идёт предупредить остальных о её появлении. До слуха доносится:       — Наместница здесь.       Майа вдыхает, расправляет плечи и проходит вперёд. Она оказывается в неожиданно просторной комнате, где её ждут девять орков. Все они склоняются в поклоне перед гостьей и замирают. Снукка подтаскивает к Тхурингветиль широкий табурет — это лучшее, на что она тут может сесть. Расположившись на местном аналоге почётного кресла, майа позволяет сесть и остальным. Орки рассаживаются по скамьям, стоящим вдоль стен, опасливо, но без злобы посматривают на Наместницу.       Тхурингветиль окидывает их взглядом. Разные. Старые и молодые, искалеченные с рождения и те, кого жизнь переломала позже. Но во всех есть общее — унылая, въевшаяся намертво безнадёжность, апатия тех, кому нечего терять и не на что рассчитывать. С этим ей и придётся работать.       — Позвольте сказать, — Снукка стоит по правую руку от Тхурингветиль, которая кивком головы даёт позволение.       — Когда урук становится укнуз, он теряет свой род и право покровительства и защиты его главы. Здесь мы все одинаково безлики и бесправны. Но так устроено всякое скопление живых тварей, что в нём появляются те, чьего совета ищут и чьё решение уважают. Так происходит и у укнуз. Перед тобой, Госпожа, находятся те, кто пользуется уважением и авторитетом здесь. Они могут привлечь других укнуз на службу тебе, — хромой орк почтительно замолкает, но в его молчании явственно читается намёк на то, что теперь от Тхурингветиль зависит, захотят ли сидящие здесь помогать ей.       — Что ж… — Наместница слегка меняет позу, перестаёт изображать из себя великого правителя на троне, — думаю, что вы все знаете, кто я и зачем я здесь. Повелитель передал моим заботам эту крепость и её жителей, и я намерена сохранить всё это в целости. Однако, я знаю, что среди орков наверху есть те, кто… скажем так, ставит под сомнение мои способности к управлению, — Тхурингветиль берёт паузу, обводит внимательным взглядом орков перед собой. Все они смотрят на неё прямо, давая понять сразу: мы не разделяем их сомнений. Без этого дальнейшего разговора не выйдет. Тхурингветиль удовлетворённо кивает, — От вас мне нужно три вещи: смотреть, слушать, молчать. Вы будете жить своей обычной жизнью, работая на верхних ярусах, но если услышите разговор о мятеже, об измене, о тайных сходках — вы передадите эту информацию Снукке или тому, кого он назовёт. Если увидите, что кто-то проносит в крепость то, чего не должен, или встречается с кем не следует — вы сообщите.       Орки поглядывают друг на друга. Это они уже слышали от Гнарт, а та — от Снукки. Теперь они хотят услышать, что получат взамен. Наместнице это ясно, и она не собирается зря тянуть время:       — Теперь, что касается вашей оплаты. Сейчас вы получите еду, после возвращения Повелителя — новую жизнь.       Теперь в глазах орков загорается настоящий интерес, а по тому, как пара из них сглатывает, Тхурингветиль понимает, что перспектива получения еды прямо сейчас интересует их едва ли не больше, чем перспектива иной жизни в отдалённом будущем. Но мать Гнарт мыслит категориями более масштабными, чем завтрашний обед:       — Я вижу, Госпожа, что вы говорите открыто и предлагаете нам взаимовыгодную сделку. Жизнь, однако, преподнесла нам достаточно уроков, которые теперь вынуждают меня спросить: каковы гарантии того, что вы выполните свою часть сделки? — Гнарт осознаёт, что Наместница может счесть её вопрос за грубость, но выяснять всё надо сейчас и до конца.       — Хороший вопрос, правильный, — Тхурингветиль действительно одобряет подход Гнарт к делу, — еду вы получите уже завтра. Никто ничего не увидит и не узнает, об этом я позабочусь. Что касается будущего…       Наместница встаёт с корявого табурета. Тело её начинает усыхать, истекать тенью, которая наполовину скрывает её от глаз, руки вытягиваются, лицо сереет, западают глаза. Орки невольно вжимаются в стены позади себя. Почти всё тело Наместницы окутывает серое марево, но голова и лицо, напротив, обретают скульптурную чёткость и резкость. На голове возникают очертания венца, он становится всё плотнее, явственнее — это тот самый чёрный венец, который возложил на голову Тхурингветиль Мелькор в знак временной передачи ей своей власти.       — От имени Повелителя нашего, Мелькора, я даю слово, что всё обещанное мной будет исполнено и жизнь ваша изменится и никогда более не вернётся к тому убожеству и отчаянию, в котором влачит себя сейчас.       Венец Наместницы наливается тьмой, пульсирует по краям, по комнате ползёт низкий гул. Орки принимают это как безоговорочное подтверждение слов Тхурингветиль.       Майа снова возвращается в свой привычный для окружающих облик, усаживается на табурет:       — Обсудим детали?       Несмотря на недавнюю демонстрацию власти и силы майа, орки чувствуют себя как-то увереннее и свободнее. Они задают вопросы, обсуждают задачи, которые перед ними стоят, возможные решения и требования со стороны Наместницы. Требование у неё только одно — абсолютная скрытность. А потому она уточняет: все, кому будет предложена служба в качестве соглядатая, должны либо согласиться, либо исчезнуть. Орки понятливо кивают.       Вскоре Тхурингветиль покидает унылые подземелья укнуз, а орки расходятся по своим лачугам. В доме Матери Гнарт остаётся только Снукка. Когда хромой орк выходит во двор, чтобы глотнуть воздуха, всё же чуть более свежего, чем в затхлом, старом доме, Зура идёт за ним.       — Сну-Сну, найди мне работу наверху, — одноглазая девчонка присаживается на скамью рядом со Снуккой, заглядывает вопросительно ему в лицо.       — Говорили уже об этом. Ты слишком дохлая, нет для тебя работы.       — Нет, есть! Ты просто не хочешь искать… Я прошу тебя, найди! — Зура волнуется, хватает орка за руку.       — Чего ты так всполошилась? Сидела тут себе спокойно и вдруг рвёшься наверх, как безумная? — Снукка хмурит редкие брови, щурится почти зло.       — Неправда! Я всегда хотела работать наверху. Всё лучше, чем каждый день смотреть на эту помойку. А теперь я тем более могу быть полезной, могу служить Наместнице.       — Ну нет, об этом даже не думай.       — Почему?!       — Потому!       — Это не ответ! — Зура начинает злиться по-настоящему, бьёт Снукку ладонью по плечу. Тот ловит её за запястье, сжимает яростно, шипит в лицо:       — Потому что, если выдашь себя, то выдашь и нас, и всему делу конец!.. И уруки с тебя шкуру спустят, раньше, чем успеешь пискнуть.       — Не выдам! — Зура вырывает руку из болезненной хватки, — И какое тебе дело до моей шкуры!?       — Отстань, Зура, — Снукка устало вздыхает, тяжело поднимается со скамьи, но девчонка снова хватается за него, не отпускает, шепчет сквозь слёзы:       — Пожалуйста… Всё, что хочешь, сделаю. Только помоги попасть на службу к Наместнице.       Орк садится обратно, прикрывает глаза:       — Я знаю, почему ты так хочешь наверх, — Зура замирает, Снукка продолжает тихо, — Ты бредишь, девочка. Ты бредишь Повелителем, и это опасный бред. Он — Бог, ты — прах. Твой фанатизм — путь в никуда.       — Ну и пусть, — Зура глотает слёзы, которые всё льются и льются из единственного зрячего глаза, мешают говорить в полный голос, — Зато мой фанатизм — гарантия моей верности. До конца, Снукка, до самого моего последнего дня.       Снукка смотрит на Зуру долго и молча. Также молча встаёт, собирается уходить. Зура закрывает лицо руками и сотрясается в беззвучных рыданиях. Орк оборачивается вдруг:       — Я подумаю, что можно сделать.       Снукка ковыляет в сторону выхода из подземелий, и шаг его совсем тяжёл и неуклюж.       

***

      — Что ты сделала?! — Готмог забавно сверкает глазами.       — Дала слово Мелькора, — Тхурингветиль запахивает плащ поплотнее, деловито оглядывая стройку с ближайшей башни.       — Ты мне ни слова не сказала несколько дней назад про «слово Мелькора», — балрог возмущённо сопит.       — Я рассказала тебе о договорённостях… в общих чертах. В нюансы решила посвятить позже.       Надо было сразу рассказать, — думает Тхурингветиль с сожалением.       — Ты так любишь разглагольствовать о честности, а сама… — Готмог неопределённо взмахивает рукой, замолкает. Вдруг вскидывает голову, поворачивается к Тхурингветиль всем корпусом, — Почему не сказала сразу?       — Ты не любишь лишних рисков. Начал бы злиться, скандалить. А я не хотела тогда…       — Ты не уверена в том, что сделала, — повелитель балрогов перебивает, констатируя для себя факт.       Майа бросает юлить и также прямо смотрит на Готмога:       — Я дала слово Мелькора, что он перекроит уклад жизни целого полчища уруков.       Готмог кряхтит, складывает руки на груди:       — Да уж…, — на большее его не хватает.       — Ты вообще не поддерживаешь! — майа возмущённо толкает Готмога в бок.       Балрог снова кряхтит, потом пожимает плечами:       — С другой стороны, он перекроил замыслы Эру… Уж с уруками как-нибудь разберётся.       — Ну вот! — в голосе Тхурингветиль немного фальшивая, звонкая радость, — Ладно. Схожу на стройку.       Готмог в ответ лишь хмыкает задумчиво. Наместница уже начинает спускаться по лестнице, ведущей с башенной площадки, когда балрог окликает её:       — Эй, — майа оборачивается, Готмог подходит ближе, — Мелькор был прав, когда оставил тебя править вместо себя, — Тхурингветиль удивлённо вскидывает брови, — Ни у кого из нас нет того, чем можно заменить его особую силу, статус, всё то, что делает его Мелькором. Но у тебя есть ум и смелость, и значит ты можешь предложить альтернативу… достаточную, чтобы дождаться его возвращения.       Майа усмехается:       — Я думала, ты склонен считать мою «смелость» скорее дуростью.       — Ну, — Готмог возвращает ей хитрую усмешку, — не всегда понятно, где проходит тонкая грань между ними.       Майа скрывается в полумраке лестницы, балрог остаётся на площадке.       — Спасибо, Готмог! — приглушённо доносится снизу.       Стоя на краю стройки, Тхурингветиль рассматривает изменившуюся за прошедшие дни картину: там, где прежде лежал лишь промёрзший, утыканный колышками пустырь, теперь зияют чёрные прямоугольные провалы — шурфы. Их много, и они выстроены по линиям будущих стен. Из их глубины, окутанной паром, доносится методичный звон железа о камень, сменяемый тяжким скрежетом, когда клин, наконец, раскалывает породу. Между шурфами тянутся пока неглубокие, но идеально ровные канавы — будущие траншеи ростверка. Всё это опутано верёвками, натянутыми так туго, что они поют на ветру. Воздух теперь пахнет иначе, не снегом и холодом, а раздроблённым камнем и дымом от разведённых то тут, то там костров.       Бардин, замечающий Наместницу, машет ей издалека рукой. Он стоит у непонятной деревянной конструкции с поперечной деревянной планкой, слюнявит палец, оттирает с неё угольные отметки. Тхурингветиль подходит ближе:       — Мастер Бардин, как идут дела?       Гном бросает формальный полупоклон:       — Терпимо. Но могло бы быть и лучше… Хотя всегда может быть лучше.       Отряхивая руки от каменной пыли, к Наместнице и гному приближается Игнис:       — Тхурингветиль, — майа кивает Наместнице, после обращается к Бардину, — возле восьмого шурфа пустоты, естественные, их оставил не Повелитель. Начну менять силой, и там всё может обвалиться, лучше бы залить раствором.       — Ну вот, — Бардин указывает Наместнице на Игниса, будто это он продырявил породу специально, — об этом я и говорю… Где твой брат? Зови его сюда.       Майа уходит за братом, и Тхурингветиль успевает расспросить Бардина о делах на стройке более подробно. Убедившись, что в целом всё под контролем, она отправляется обратно в крепость. На самом краю строительной площадки её догоняет нашедшийся Умбрус:       — Тхурингветиль!       Наместница оборачивается. Широким, уверенным шагом к ней приближается синеглазый майа:       — Здравствуй, Умбрус. Что хотел?       Умбрус подходит совсем близко, Тхурингветиль приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. От майа пахнет разогретым металлом, и запах этот до боли знаком.       — Хотел предложить составить тебе компанию сегодня вечером.       После взглядов, которыми сверлил её Умбрус, предложение это её не удивляет. Но раздражает:       — Компанию в чём? — Наместница смотрит на Умбруса в упор, не мигая.       — Интересный разговор, хорошее вино… — майа в ответ смотрит всё так же уверенно.       Раздражение Тхурингветиль вспыхивает ярче, хотя она не подаёт вида. Тон её совершенно спокоен, когда она уточняет:       — А я думала, ты просишься ко мне в постель.       Уголок рта Умбруса дёргается — задело. Но он не любит отступать:       — Не я это сказал.       Наглый, но выдержанный. Может быть, в иной ситуации Тхурингветиль бы это понравилось. Сейчас же это заставляет становиться всё жёстче:       — Почему-то, пока тут были Мелькор и Майрон, ты мне таких предложений не делал.       — Пока тут был Майрон, ты вряд ли бы меня услышала. Но теперь он ушёл… а ты осталась.       Тхурингветиль обдаёт кипящей смесью злобы и горечи, она собирается уже поставить Умбруса на место, но тот пожимает плечами и успевает сказать:       — Я всего лишь хотел провести с тобой время, потому что ты нравишься мне. Извини, если это показалось оскорбительным или неприятным.       Майа разворачивается и уходит на стройку так же уверенно, как и подошёл. Тхурингветиль уходит тоже. К тому моменту, когда она оказывается в своих покоях, злоба испаряется окончательно, но горечь остаётся. Он навсегда ушёл, а ты навсегда осталась. Умбрус сказал иначе, но в голове звучит именно это.