Твой зримый голос говорит мне слова о любви

      Феликс открыл глаза, не понимая почему так тепло и уютно. И двинуться не особо получится, тесно. И близко дыханье другого человека. Феликс навострился, вслушиваясь в ритм дыхания, пытаясь предугадать, к чему готовится, когда человек проснётся, надо ли будет защищаться…       Руки, крепко и надёжно обнимающие, заставляют вспомнить. Он не у себя дома, отец сюда не доберётся. Он у Чанбина.       Феликс опустил голову обратно на мерно вздымающуюся грудь владельца книжного магазина. Лежал на здоровой щеке, а больная безутешно ныла. Но это можно вытерпеть, особенно если забыться в ощущении тепла и твёрдости чужой сильной груди. Чанбин только казался слабым, а на самом деле всё его тело подтянуто долгим утомительным трудом в книжном магазине: Феликс убедился на себе, потаскав пару раз тяжеленные коробки с книгами, сколько выносливости нужно для подобной работы.       Расплывчатые, но постепенно обретающие чёткость в голове, воспоминания пронеслись в голове. Стыд и позор. Чанбин не обязан был принимать и отогревать его, тем более когда наглядно расставил границы во время игры в злополучного «Зайку», но всё равно преступил через свои принципы, чтобы не дать заболеть. Феликс улыбнулся в колючую шерсть чужого свитера: каким бы ледяным и неприступным не был с виду Чанбин, внутри он всё ещё тот самый добрый и заботливый взрослый, каким Феликс его помнил с детства.       Нельзя обременять собой, нельзя пользоваться чужой добротой сверх меры. Он не хочет окончательно испортить отношения с Чанбином. Закусив губу и с трудом борясь с собой, Феликс прикрыл глаза на пару секунд, запечатлевая себя в заботливых объятьях человека, которого любил так давно, и тихонько зашевелился, выпутываясь из крепко держащих рук.       — Не уходи, — Чанбин сквозь сон повернулся к нему, зацепившись рукой за край свитера.       Феликс замер, с надеждой вглядываясь в его лицо.       — Юки, не уходи…       Феликс слабо улыбнулся, осторожно разжал чужие пальцы и опустил руку Чанбина на кровать. Поплотней укутав мужчину одеялом, вышел из спальни и тяжело выдохнул, закрыв дверь.       Стараясь не путаться в узлах тяжёлых мыслей, Феликс занялся ревизией кухонных продуктов, пересчитал остатки последней зарплаты, которую ему выплатил Чанбин, понял, что на новые продукты не хватит, и решил приготовить куриный бульон из лапок и крылышек. Потом, когда Чанбин проснётся, спросит что из продуктов можно докупить для полноценного обеда.       Чанбин пришёл спустя час, и, лишь завидев его, Феликс стремительно подбежал к нему, стараясь улыбаться ровно, но подбитая щека не давала, мешая тянущей болью. Чанбин встретил его хмурым взглядом и не обратил никакого внимания на кастрюлю с горячим бульоном — вместо этого протянул руку, чтобы дотронуться до краешка губ.       — Не надо, тебе же больно.       Феликс покачал головой, захлопал по карманам в поисках телефона, но вспомнил, что на нём сейчас одежда Чанбина, и смутился, боясь встретиться взглядом.       — Как ты себя чувствуешь?       Феликс закивал головой, снова улыбнулся, наплевав на кривоту улыбки и продолжающуюся боль, попрыгал для наглядности, не имея больше возможности подтвердить свою бодрость и энергичность. Чанбин то ли выдохнул, то ли улыбнулся, глядя на него, и прошёл наконец к плите. Феликс выскользнул в коридор, нашёл у кассы блокнот с карандашом и вернулся обратно на кухню.       — Я знаю, что ты благодарен, — перебил его Чанбин, мешая исписать листок до конца. — Лучше напиши, что вчера с тобой случилось.       Феликс затих, глядя в белый лист перед собой до рези в глазах. Написал бледное «Упал», но сам не поверил в увиденное слово.       — Это был твой отец, не так ли?       Феликс закусил губу, поднял со стола одинокую крошку от печенья и уронил обратно. «Он не такой плохой! Просто был сильно пьян» — Чанбин, прочтя, отводит взгляд, цокая языком.       — Не иди домой, — говорит внезапно. — Лучше останься у меня.       Феликс заморгал растерянно, переводя взгляд с лица Чанбина на бумагу и обратно. «Не могу, я нужен отцу» — выводит неловкое. — «Без меня с ним может случится что-то плохое».       — Ты всё равно не сможешь его контролировать. Однажды он забьёт тебя до смерти.       Чанбин слишком прямолинеен и часто ранит словами, но Феликс улыбается сквозь силу: «Я привык. Я знаю, как с ним совладать».       — Останься хотя бы до вечера.       Чанбин смотрит прямо, не скрываясь, цепляя взглядом особенно слабые и болезненные крючки в сердце. Феликс жуёт губы и кивает, сдаваясь. Рассыпается в карандашных словах благодарности и спешит уточнить список важных задач на сегодня.       — Никаких дел, — качает головой Чанбин. — Будем делать всё, что ты захочешь.       «Всё, что захочу? Вместе? Вместе с Вами?» — не решается написать Феликс, но Чанбин быстро считывает по его лицу.       — Да, Феликс. Но сначала сходим за продуктами. И попробуем приготовить что-нибудь из твоих джемов. Хочу посмотреть насколько жизнеспособна эта идея.       Феликс глядит на него, открыв рот, и Чанбин почти смеётся в ответ.       — У меня просто такое настроение сегодня. Почти… живое.       Феликс улыбается неуверенно, натягивая пальцами края свитера и тут же отпуская, боясь испортить чужую вещь.       Чанбин сегодня прощает всё: и пару лишних съеденных печений, и дурацкие рисуночки на списке продуктов, и рисование на запотевших окнах, и прыжки через ступеньки, и прикосновения к руке. Феликс по нескольку раз заглядывает ему в лицо в попытках найти объяснения и предугадать реакции, но не находит ничего, кроме непоколебимого спокойствия как у ровно падающего тихого снега в хороший зимний день.       — Ты точно не замёрзнешь?       Чанбин в третий раз окидывал его внимательным взглядом: Феликс, будучи до сих пор одетым в свитер Чанбина, еле влез в свою высохшую плюшевую куртку, и заодно пришлось надеть сразу несколько носков, чтобы влезть в запасные сапоги Чанбина, но тот всё равно остался неудовлетворён — притащил длиннющий шарф и обмотал им шею и лицо Феликса аж три раза. Феликс упрямо спустил шарф со рта, но Чанбин опять поднял его.       — Я всё равно вижу твою улыбку, — ладонь мужчины пробежалась по волосам Феликса, заставив в смущении опустить взгляд.       Пытаясь скрыть эмоции, Феликс поджал губы, нахлобучил на голову шапку и всё-таки натянул шарф повыше, легонько пихнул Чанбина в отместку и ворвался в открытую дверь, ногами в резиновых утеплённых сапогах распинывая снег, освобождая себе дорогу. Чанбин шёл сзади, радостно бубня себе под нос, что с такой энергией не нужны лопаты и снегоуборочные машинки.       День выдался солнечным и тихим, морозно-тихим, но тишина благовейна, заставляет остановиться и вслушаться в окружающий мир, погрузившись в остановленный временем момент. На холод, сушащий глаза и щиплющий лоб, совсем не хотелось обращать внимание, когда вокруг — бесконечно искрящиеся просторы, а небо такое пронзительно чистое и ярко-голубое, что невольно щуришь глаза, стараясь выдержать его ослепительность. Деревенские домики, утопающие в снегу, казались маленькими снежными пирожными с воздушными снежно-безешными шапками. Даже унылые кривые заборы преобразились, украсившись сверху пушистыми блестящими гирляндами.       Феликс бежал к главной городской площади вниз по заснеженному холму. Чанбину приходилось поспешно шагать за ним, изредка окрикивая, — он никак не хотел срываться на бег, оставаясь позади, поэтому Феликс старался бежать энергичнее, заискивающе поглядывая через плечо.       — Ну наконец-то, — запыхавшись, Чанбин схватился за его плечо.       Но Феликс остановился по важному делу, вспомнив, что перед уходом захватил с собой маленькую пластиковую бутылочку старых мыльных пузырей. Идея, появившаяся в голове громким звоном, не допускала промедления, иначе всю дорогу можно идти, звеня и бряцая, как копилка с ценными монетами. Чанбин что-то недовольно бурчал, но Феликс уже был погружён в наблюдения за происходящими в кольце метаморфозами: мыльная жидкость, которую не успели выдуть в пузырь, постепенно оживала, будто кто-то невидимыми иголками с нитками вышивал на тонком полотне узор. Феликс видел, как в маленьком кольце расцвели целые заросли крохотного снежного папоротника. Вот бы достать микроскоп и разглядеть их ещё ближе, до самых мельчайших подробностей, но увы, карманы не были волшебными и не умещали в себе всё самое необходимое, что может понадобиться в любую минуту.       — Красиво, конечно, но может мы пойдём? — Чанбин не любил надолго останавливать время.       Феликс фыркнул, натянул обратно шарф до носа, и потопал вперёд, неистово обмозговывая в какую ещё форму можно собрать жидкость для мыльных пузырей, чтобы получилось более эпичное по размерам полотно, по которому природа точно сможет вдоволь разгуляться.       — Здравствуйте! — дети, играющие на краю площади, помахали им руками.       — А когда будут ещё игры в книжном? — к Чанбину подбежал мальчик в огромной шапке, почти закрывающей ему глаза. — Или сказки? Лучше игры, но сказки тоже можно!       — Никогда-нибудь, — Чанбин избегал смотреть ему в глаза.       — Никогда-нибудь это во сколько?       Чанбин оглянулся в поисках Феликса: тот уже был среди детей, успев перекинуться с ними парочкой снежков. Чанбин окликнул его, заставив вернуться, и парень помчался к нему, зажав в ладони приличного размера снежок.       — Даже не думай, — Чанбин поспешно отбежал от него, но Феликс, фыркнув, зарядил снежком в плечо приставшего к Чанбину мальчика и вернул его остальной банде маленьких разбойников, начавших выстраивать стены снежной крепости. — Ты начеркал ногой на снегу «Приходите завтра», я видел, — возмущённо обратился к нему Чанбин, но Феликс лишь пожал плечами, снова копошась в снегу. — Пошли уже.       Не глядя на него, Чанбин двинулся вперёд к уже видневшейся впереди табличке главного и единственного деревенского супермаркета, стоявшего у центрального входа на площадь, но не успел он сделать ещё шаг, как в спину смачно прилетел комок заряженного снежного счастья. Феликс испуганно замер, уронив снежок, из которого усердно старался вылепить цыплёнка, и оглянулся на детей, пытаясь вычислить кто из маленьких наглецов так метко запустил снежок.       — Я знаю, что это был ты, — Чанбин направился к нему, пугая угрозой на лице.       Феликс отчаянно закачал головой, указывая на остатки своего неродившегося искусства под ногами, но в лоб резко прилетело холодным разрядом. Феликс стёр с лица ошмётки снега, недоумённо моргая и не понимая, что произошло, а потом встретился с лукавым взглядом Чанбина, еле сдерживающего ухмылку. Приняв вызов, Феликс набрал как можно больше снега, даже не стараясь слепить его в ровную форму, и бросился за Чанбином. Тот, нелепо крякнув, рванул обратно вверх по холму, и грохнулся, пока оглядывался через плечо. Феликс уронил ему на спину свой внушительных размеров снаряд, и принялся закидывать на добавку мелкими снежками, пока Чанбин барахтался, вопя.       — Ты вообще не знаешь границ! — отплевавшись от снега, тот сурово посмотрел на Феликса, и вина уколола в грудь.       Но пока Феликс соображал, как извиниться, в грудь прилетело снежком, а Чанбин уже довольно смеялся, обрадованный, что так легко удалось провести. Феликс затормозил с изготовлением новых снарядов, в шоке прослеживая невиданную ранее картину: смех Чанбина оказался очень мультяшным и совершенно не подходящим человеку подобного склада характера. И очень заразным — невозможно не улыбаться, глядя на то, как он смеётся.       — Ты чего стоишь то? Готов сдаться в плен?       Феликс покачал головой, опомнившись, и поспешно рухнул на колени, пытаясь уползти от обстрелов и одновременно насобирать снега. Чанбин, предчувствуя наступление ответной атаки, трусливо сбежал на другой конец холма, но, учитывая, что он быстро выдыхался, догнать его было в два счёта.       — Всё, всё, всё, хватит, — тяжело дыша, он распластался на снегу.       Феликс протянул ему руку, готовый помочь подняться, но Чанбин, не изменяя своему игривому настроению, потянул его за руку, и Феликс грохнулся лицом в снег, обиженно пнул Чанбина ногой, пытаясь встать и утереть с лица мокрые ледяные разводы, но Чанбин мешал встать, продолжая держать за руку и дёргая каждый раз обратно. Только получив в лицо снежком, опомнился и вскочил на ноги, вытерся сам и поспешил к Феликсу, помогая тому вытереть щёки сухим краем шарфа.       — Прости, — Чанбин снял перчатки и голые разгорячённые ладони приложил к ледяным щекам, чтобы стереть влагу и хотя бы чуть-чуть согреть. Синяк напомнил о себе, слегка заныв от прикосновения. Феликс поднял глаза: Чанбин был занят, проверяя его кожу, стараясь при этом не задеть больную щеку. А потом их глаза встретились. Пальцы Чанбина замерли на щеках. Феликс не видел в глазах напротив унижающей жалости: Чанбин смотрел странно, проникновенно, забывшись, так внимательно, что стало неловко это выдерживать, а когда его взгляд резко упал ниже, сердце замерло, как пристреленное. Губы приоткрылись, и Феликс легкомысленно поддался вперёд.       — Холодно, Феликс.       Чанбин отодвинулся и сделал ещё один шаг назад, прежде чем развернуться к нему спиной. Руки без перчаток поднёс ко рту, согревая дыханием. Феликс натянул шарф повыше, стараясь подавить разочарованный вздох. Чанбин больше не смотрел на него и до магазина не проронил ни слова.       Им не смогли продать необходимого количества замороженных ягод — ограничение количества на одни руки, чтобы не ущемлять всю деревню. Чанбин купил один пакет замороженной вишни, не понимая особо что с ней будет делать. Подумав немного, добрал сушёных яблок, два лимона, гранатовый сок и пряности для глинтвейна. Будет чем занять Феликса, чтобы тот не особо расстраивался. Тот тем временем вопросительно-пронзительным взглядом уговаривал взять какао, муку, яйца и ещё что-то, необходимое для выпечки.       — Ты хоть умеешь выпекать? Только попробуй всё перевести зазря.       Феликс кивнул с решительной готовностью, и перетащил заполненную корзину на кассу. Обратно в книжный нёсся на энтузиазме — жаждал поскорее приступить к готовке. Не столько ради результата, который можно поскорее съесть, сколько ради того, чтобы было на что отвлечься и не думать о том, что Чанбин всегда будет на расстоянии, в прошлом, за толстой стеной льда. Пытаясь взбодриться, Феликс утешал себя мыслью, что Чанбин уже изменился достаточно сильно — в последнее время они много чем занимаются вместе, Чанбин чаще интересуется его делами, и на книги он перестал смотреть, как на кирпичи, закрывающие стену, и его чаще можно увидеть в книжном, он больше не запирался у себя в спальне до вечера. И даже кашляет теперь гораздо реже, сильных приступов не было уже давно.       На кухне Феликс сразу же включает плиту и духовку и какое-то время стоит, согревая руки. Чанбин тем временем раскладывает всё купленное на столе, маленькая поверхность которого почти полностью заполняется ингредиентами для шоколадного печенья и глинтвейна. Феликс, словно играя в тетрис, переложил всё, освобождая место для манипуляций. Каждый занялся своим делом: Чанбин поставил разогреваться гранатовый сок, Феликс схватился за венчик, чтобы перемешать в миске муку, какао, яйца и масло. Попытавшись помочь, встав на замену уставшему парню, Чанбин обрызгал половину стола, и Феликс отобрал миску обратно, пристыдив и заставив убираться.       — Я просто недооценил свои силы, — смущённо пробубнил Чанбин под тайно любующийся взгляд Феликса.       Готовка шла своим чередом. Отпустив печенья в получасовой жаркий путь в духовку, Феликс остановился рядом с Чанбином, помешивающим готовящийся глинтвейн. Между ними почти нет расстояния, и Феликс, не выдержав, склонил голову к плечу Чанбина, прикрыв глаза. У него есть отговорка — он устал. Но Чанбин подарил лишь пару секунд, после сразу мягко оттолкнув от себя. Глинтвейн получался слишком тёмный, будто там сварили чьё-то обливающееся кровью сердце. И выглядит слишком кисло — Чанбин, кажется, добавил слишком много лимона.       Феликс схватил со стола ещё не использованную упаковку с замороженной вишней, но прежде чем перетолочь ягоды и получившуюся смесь отправить в напиток, спросил разрешения. «Хочется более вишнёво-гранатовый цвет» — дописал капризно, надеясь, что пронесёт.       Чанбин замер, несколько раз перечитал написанное, и ответил еле слышно, когда уже Феликс и не надеялся услышать от него что-либо.       — Ты вишней цвет не разбавишь, нужно будет воды добавить, чтоб стало менее густо.       Сказав, ушёл с кухни, оставив растерянного Феликса в одиночестве помешивать кипящий глинтвейн, не давая ему убежать.       — К чёрту, — вернувшись, Чанбин, не спрашивая разрешения и не предупреждая, выливает в кастрюлю сразу всю бутылку сухого красного вина. Феликс, поспешно отскочивший от кастрюли, моргает недоумённо. Чанбин ни с того, ни с сего решил напиться?       — Не трогай меня, — сухой грубый тон голоса наждачкой проходится по сердцу, хотя Феликс всего лишь пытался привлечь внимание, слегка сжимая чужое плечо.       Феликс опустил блокнот, пытаясь понять, что происходит и почему настроение Чанбина, которое и без того уже сильно отличалось от хорошего утреннего, так резко изменилось, уйдя в абсолютно противоположный градус холода. Он снова ушёл в себя, выстроив вокруг себя ледяной замок, смотрел в пустоту и снова стал совершенно инертным, превратившись в застывшую ледяную глыбу. Феликсу самому пришлось доваривать глинтвейн, вытаскивать из духовки печенья и искать место, куда их можно пристроить.       Чанбин отказался пробовать остывшее печенье. Верней, он вообще ни на что не реагировал, и Феликс, присев перед мужчиной на корточки, похлопал по коленке, заставляя посмотреть на себя. От пустого взгляда насквозь мурашки встали дыбом. Феликс положил голову ему на бедро, потёрся щекой, попытался приластиться к руке — сердце не выдерживало каким вдруг опустошённым и одиноким стал выглядеть Чанбин, хотелось дать ему хоть толику человеческого тепла, напомнить, что он всегда рядом. Но для Чанбина будто весь мир перестал существовать: он резко вскочил, сбив Феликса с ног, вцепился в щеколду маленького кухонного окна, чуть ли не выдрал её, не сумев открыть с первой попытки, высунул на улицу голову, подставляя лицо морозному воздуху, затем подошёл к плите, подхватил кастрюлю с горячим глинтвейном и поставил её на стол ближе к холодному окну. Феликс отошёл подальше, забившись в противоположный угол кухни, боясь снова попасться под руку. Резкие непредсказуемые движения Чанбина пугали до чёртиков. От спокойного, сдержанного, последовательного человека не осталось и следа. Отломав с подоконника горсть острых сосулек, Чанбин закидывает их себе в кружку, заливает чуть остывшим глинтвейном, и не успевает Феликс хоть как-то намекнуть, что это очень дурацкий и глупый поступок, выпивает до дна резкими жадными глотками. Снова набирает льда, снова заливает напитком, снова выпивает до дна. Снова и снова, пока кастрюля не пустеет.       Феликс дрожащими руками цепляется за блокнот. Что бы он не написал — не прочтут и не ответят. Но сделать хоть что-нибудь надо: Чанбин очень много выпил на голодный желудок, ему наверняка станет плохо. Тем более учитывая сколько грязи с сосулек могло попасть в напиток. Подойдя плавно, неспеша, выверенными шагами, Феликс остановился напротив, дождался, пока на него посмотрят, и кивнул в сторону гостиной. Чанбин никак не отреагировал, но позволил поднять себя и увести с кухни. Его ноги заплетались, и Феликс еле дотащил его до кресла-качалки. Хотел затем зажечь камин и принести тазик, но Чанбин резко схватил его за руку и потянул на себя. Феликс почти столкнулся с ним носом, еле успев удержаться за спинку кресла, чтобы не рухнуть прямо на мужчину. Тот хрипло рассмеялся и притянул к себе за талию, закинув голову назад и глядя из-под полуприкрытых век. Глаза блестели лихорадочно-болезненным блеском. Феликс опустил руки на его плечи, чувствуя запах вишни, корицы, гвоздики и других пряностей, перемешанных со стойким запахом алкоголя. Голова закружилась, сердце забилось бешено, дыхание перехватило: он будто попал в центрифугу снежного вихря.       Почувствовав на губах вкус глинтвейна, Феликс закрыл глаза, позволяя себе забыться в мягком и настойчивом прикосновении чужих губ. По замёрзшему телу пробежали волны тепла, согревающие лучше любого огня в камине. Руки Чанбина сжимали крепко, и таким же крепким был поцелуй с рванными короткими выдохами.       — Я так скучал, — коснулся ушей нежный шёпот. — Юки…       Феликс вздрагивает и замирает. Руки слабеют, а сердце без сил опадает, уроненное резко оборвавшимся ветром: насыпавшийся сверху снег холодом сдавливает чувствительную поверхность. А о чём он думал до этого? Он Чанбину — никто.       Феликс пытается уйти, но его удерживают сильные руки, хватают за плечи и разворачивают, подминая под себя. Чанбин целует в скулу и в шею, совершенно не замечая бегущих по щекам Феликса горячих слёз.       Вскоре он засыпает, придавив Феликса своим телом, и тот остаётся сидеть, пытаясь вытравить въевшиеся в кожу, в мысли и в чувства воспоминания об уверенных тёплых прикосновениях — будто он желанный и значимый, будто он любимый. Слёзы почти прекратились, и Феликс обнимает Чанбина, пытаясь приподнять и выбраться из-под него, но тщетно. Сдавшись, Феликс закрывает глаза, так же засыпая.       Просыпается он уже один в кресле. Чанбина больше нет, а вокруг жуткий холод, заставляющий дрожать до стука зубов. Феликс сползает с кресла, кое-как вставая на затёкшие ноги — застывшая кровь, пробуждаясь, колется будто мелкими кристаллами льда. На кухне — немытая посуда и давно остывшие шоколадные печенья, которые так никто и не попробовал.       Дверь в спальню Чанбина открыта — именно из неё дует бешенный сквозняк. Окно — нараспашку, на кровати и на полу снег, а Чанбин, сгорбившись, сидя за столом и подкашливая, безотрывно строчит, в бешенном темпе заполняя один лист бумаги за другим. Феликс стучит по косяку двери, подходит ближе, не дождавшись никакой реакции, и осторожно трогает за плечо. Чанбин никак не реагирует даже когда его встряхивают за плечи. Отчаявшись, Феликс выхватывает из его руки перьевую ручку, и Чанбин резко разворачивается, хватает за запястья и толкает в стену.       — Только попробуй подойти ко мне ещё раз.       Глотая слёзы, Феликс спускается вниз. Пытается отвлечься, убирая кухню, затем убирает весь книжный, обедает, затем старается забыться за чтением, но перед глазами без конца всплывают красные воспалённые глаза Чанбина, и его совершенно безумный взгляд, полный злобного раздражения.       На часах почти шесть, а Чанбин так и не спускался ни разу вниз за едой. Подогрев кастрюлю супа, Феликса сам поднимается к нему и оставляет кастрюлю на столе, чтобы Чанбин смог поесть, когда захочет. Спустя час он возвращается, но кастрюля с нарисованными на боку клубничками лежит на полу, суп почти полностью вылился, а единственное свободное место, куда Феликс до этого поставил кастрюлю, завалено исписанными листами. Как и всё остальное пространство стола. Чанбин продолжает строчить, будто одержимый демонами: мышцы на опущенной вниз шее жёстче камня, на запястье рабочей руки вздулся хрящ, мозоли на пальцах скоро начнут кровоточить. Феликс, не зная, чем может помочь, стоит рядом с ним какое-то время и молча уходит.       Возвращается уже далеко за полночь, но с ужасом встречает ту же самую картину. Встаёт у него за спиной, пытается прочесть написанные строчки, но почерк, превратившийся в каракули, абсолютно нечитаем. Взяв в руки законченные страницы, Феликс попытался разобрать там хоть слово, но вскрикнул, почувствовав как в запястье больно впился острый кончик ручки.       — Положи на место.       Задыхаясь, Феликс возвращает бумаги на стол, а Чанбин продолжает писать, вновь потеряв к нему интерес. Феликс попытался подложить ему записки, но Чанбин сразу же комкал их и выкидывал, не читая и в спешке возвращаясь к письму.       «Ты совсем не ел сегодня. Съешь пожалуйста хотя бы печенье» — озвученные заметки в телефоне тоже не помогают воззвать к голосу разума. Чанбин одержим, и Феликс падает на пол рядом с ним, не в силах выдержать силу своего отчаяния. Он совершенно ничего не понимает, но чувствует, что происходит что-то плохое, и если не сделать ничего прямо сейчас, он потеряет Чанбина навсегда.       Вскакивая, Феликс выхватывает со стола как можно больше исписанных листов и летит вниз, крепко прижимая к груди ворох бумаг. Добравшись до гостиной, бросает листы на пол рядом с камином, поднимает защитное стекло и кидает прямо в эпицентр огня все украденные листы.       — Нет! — Чанбин падает на колени рядом с камином, и, как Феликс не пытался ему помешать и остановить, голыми руками лезет прямо в огонь, выхватывая горящие листы, шипит от боли и роняет обратно.       Феликс хватает его за обожжённые ладони, прижимая их к губам, но Чанбин одёргивает руки, а в следующий миг от резкой пощёчины темнеет в глазах.       — Чтоб я больше не видел тебя в книжном. Никогда! Лучше бы ты здесь никогда не появлялся!       Феликс встаёт, стараясь не обращать внимание на головокружение и затруднённое дыхание, мчится в кухню, грохочет дверцей морозилки, собирая руками лёд. Переложив в полотенце ледяные кубики, возвращается к Чанбину, отдаёт принесённое и пятится к выходу, чувствуя, что ещё немного и задохнётся насовсем.       На улице он не смог сделать и шага, сразу же упав прямо в снег. Голую кожу на ладонях и лице пронзила боль от столкновения с колючими хлопьями замороженной воды, но Феликс даже не попытался подняться. Не встал даже когда вокруг поднялась метель, хлестающая по спине. Ледяная рука провела по волосам, заплетая волосы в заиндевевшие косички.       — Тебя никто не просил вмешиваться, — произнесла незнакомая девушка. — Ты сам виноват. Оставил бы Чанбина в покое — за сутки он бы дописал необходимое количество слов, нужное, чтобы загладить вину. А теперь ему придётся начинать с начала!       Феликс приподнял голову, пытаясь сквозь слипшиеся замёрзшие ресницы разглядеть говорящую, но увидел только размытый полупрозрачный силуэт: платье-ветер, волосы-вьюга, белоснежное лицо — сама зима с ним заговорила.       — Уходи. И никто не возвращайся. Чанбин никогда не простит тебя.       Феликс сжал кулаки, всё ещё не в силах подняться.       — Уходи! — взвизгнула девушка, пиная его порывом ледяного ветра: острые льдинки больно впились в бок.       Феликс не помнил как дошёл до дома. Дверь ударилась обо что-то со звоном, по полу покатились пустые зелёные бутылки. Феликс вжался в стену, понимая, что совсем не готов сейчас к встрече с пьяным отцом. Уйти не успевает: мужчина замечает его, поднимается с пола и подходит вплотную, обдавая перегаром.       — Д-давай, — пошатываясь, выставляет вперёд ладонь.       Феликс вжимает голову в плечи, и отец залезает руками в карманы куртки, выворачивает их наизнанку и ищет дальше, прощупывая всё тело под одеждой.       — Бесполезное чмо. Я же сказал: без денег не возвращаться!!! — наклонившись за очередной бутылкой, отец допивает её содержимое и со всей силы кидает в стену рядом с головой сына. — Оборзевшая тварь! Это из-за тебя Хёчжон сдохла! Считала себя виноватой, что ты, сука, перестал открывать рот! Это ты должен был сдохнуть, а не она!       Феликс выбегает на улицу, спасаясь от оглушающих криков и летящих ему в спину бутылок. Добравшись до ближайшей лавочки, набирает Джисону, но вспоминает, что тот вместе с Хёнджином уехал в соседнюю деревню на подработку.       Ему совершенно некуда идти.       Мимо проходит укутанная в шерстяной платок женщина. Феликс со слабой надеждой заглядывает ей в лицо, но она резко отворачивается, заметив синяк на щеке. Никто в деревне не хочет связываться с сыном Чхве Сокхёна. Никто не хочет проблем. Никто не защитит его.       Никто и не обязан.       Феликс встаёт и просто идёт. Бредёт, куда получится, потому что больше ничего не остаётся, а если сидеть на месте без дела, он замёрзнет и обязательно заплачет. Плакать на морозе очень больно. Снег хрустит под ногами, сопротивляясь: чем дальше за деревню, тем глубже ноги проваливаются в снежное море. Джинсы мокнут, угги промокают насквозь. Замёрзшие пальцы болят так, будто их отдавили. Больно наступать, но Феликс всё идёт. Ветер утихает, оставляя его наедине со своим тяжёлым дыханием и пустым звоном в голове. Ноги больше не держат. Сугроб принимает, как мягкая перина. Кое-как развернувшись, Феликс смотрит на небо. Пытается найти ту самую звезду — последнее утешение, что у него осталось.       — Здравствуй, звёздный мальчик.       Феликс косит глаза в сторону и видит юную аристократичного вида девушку: идеально причёсанные, хорошо уложенные, прямые волосы, голубое шерстяное пальто с маленькими помпонами вместо пуговиц, муфточка, в которой спрятаны руки, меховые наушники на голове вместо шапки. Подмышкой зажата толстая книга без названия. Белые короткие сапожки идеально чистые, без налипшего снега, будто она ходит, совершенно не касаясь земли.       — Я заблудилась. Не поможешь мне найти дорогу домой?       Феликс кашляет и пытается привстать. Девушка хмурится, наблюдая за его потугами.       — Губы посиневшие и дрожишь так сильно… Тебе холодно?       Феликс не знает, стоит ли кивнуть, если и так очевидно.       — Ничего, скоро перестанешь всё чувствовать. Пойдём тогда вместе, а пока, хочешь, почитаю книжку?       Феликс моргает, глаза слипаются, а девушка устраивается рядом, садясь на сугроб, как на стул, совершенно не проваливаясь, снимает муфточку и открывает книгу ближе к концу.

***

      Чанбин отложил последний исписанный лист, положил перьевую ручку и бездумно уставился в пространство перед собой. Окаменевшими плечами и шеей невозможно пошевелить, а ладони болят так, будто он долго бил кулаками в стену, а затем засунул их в кислоту. Покрасневшая огрубевшая кожа с волдырями измазана чёрными чернилами, мозоли на большом и указательном пальце кровоточат.       — Какой ужас, — Юки дует прохладой на раны, но Чанбин не чувствует облегчения. — И ты доволен?       — Я доволен, если ты довольна, — через силу улыбается Чанбин. — Я успел написать много. Записал день нашего первого поцелуя, и как мы хотели поехать в кино в город, но попали в снегопад, вернулись домой насквозь мокрые и долго не могли согреться. И как ты просилась ко мне в кровать по ночам, когда бушевали особенно сильные метели и тебя пугал грохот на улице. Мы лежали вместе и всё равно было так холодно. И как…       — Я знаю всё, что ты записал.       По её бесстрастному холодному лицу не удаётся ничего прочесть.       — Я хорошо справился? Ничего не упустил?       — Нет, ничего не упустил. Всё хорошо, Чанбин, ты молодец, — голос, в противовес словам, по-тихому грустный. — Только почему-то зима у тебя получилась слишком суровая.       Чанбин зарылся обратно в исписанные листы, пытаясь понять о чём говорит жена.       — Я описал обычную зиму… такую, какая была всегда…       — Ты начинаешь забывать, Чанбин. Разве зима была такая, когда я была рядом?       Чанбин потёр заболевшие виски и схватился за ручку, пододвинув к себе остатки неиспользованной бумаги.       — Я исправлю. Если ты подскажешь, что именно нужно, я обязательно исправлю.       Юки вздыхает.       — Тепло, Чанбин. Ты ничего не написал про тепло. Зато про невозможность согреться — очень много.       Чанбин сжал ручку. Странно, но в голове действительно ярче всего лишь воспоминания о холоде.       — Я что-нибудь придумаю…       — Не надо ничего придумывать. Это же воспоминания. Видимо, уже слишком поздно.       — Нет, я могу, — Чанбин поспешно прикладывает кончик ручки к бумаге, оставляя жирную кляксу. — Я постараюсь всё вспомнить. Мы же тогда топили камин, да? Чем мы его топили? Я уже заказывал дрова или мы собирали хворост?       Юки больше не смотрела на него, оставаясь безутешно печальной.       — У тебя больше не получится, Чанбин. Давай ты лучше напишешь про зиму, которая идёт сейчас? Эта зима, наоборот, выдалась очень тёплой, ты гораздо легче сможешь описать всё необходимое.       — Но зачем? Мне не надо записывать недавние воспоминания, я должен помнить только то, что связано с тобой. Я люблю тебя, и я не хочу…       — Потому что я больше не нужна тебе, Чанбин.       — Но ты нужна мне!       Юки покачала головой с грустной усмешкой.       — Неправда. Никому не нужен холодный призрак, когда рядом есть настоящее человеческое тепло.       — Тебя никто не сможет заменить.       — Меня и не нужно заменять, — Юки подошла ближе, но не притронулась к нему. - Не плачь, дорогой. Я навсегда останусь в твоём сердце, даже если ты многое забудешь.       — Ты… уходишь?       Юки медленно кивнула.       — Я устала, Чанбин, и я только мешаю тебе. Прошу, отпусти, и лучше взгляни на тех, кому действительно нужна твоя помощь.       — Как ты можешь мне мешать? Я не могу без тебя, Юки, пожалуйста…       Девушка начала отдаляться, поправляя руками пальто, накинутое поверх снежного платья.       — Мне пора уходить. А тебе пора жить дальше. Тот мальчик поможет согреться. Вы сможете помочь друг другу.       — Этот дрянной мальчишка только всё портит!       — Неправда, — Юки надела на голову меховые наушники. — Он оживил книжный.       — Я его ненавижу, он постоянно мешается, придумывает всякий бред, постоянно достаёт меня!       — Неправда. Ты ненавидишь не этого мальчика: ты ненавидишь то, каким стал, а в Феликсе ты видишь прошлого себя — такого же активного, инициативного, способного на невероятные идеи и их воплощение…       — Я никогда не был таким. Я лишь следовал за тобой: из нас двоих ты была фонтаном творческих идей, я лишь изредка помогал придумывать как их реализовать.       — Разве? А кто придумал школьный буккроссинг? Это была твоя идея, твой проект, на основе которого мы затем создали наш книжный, а потом решили превратить это в свой маленький бизнес. И только благодаря тебе это сработало и всё сдвинулось с мёртвой точки: ты придумывал как привлечь посетителей, ты разработал идею книжных свиданий вслепую, чтобы продавать недооценённые книги, ты каждое утро вывешивал на витрину табличку с новой цитатой дня — боже, Чанбин, да я вообще ничего не делала и не придумывала, только читала, покупала новые книги и изредка украшала полки, когда было настроение!       — Я помню как ты тогда украсила витрину на Рождество. И как потом кто-то похитил с неё твоего любимого игрушечного оленя. Мы потом несколько дней ходили по деревне и развешивали объявления, будто бы искали пропавшего питомца — если вспомнить сейчас, это было так смешно…       — Ты меня вообще слушаешь? — Юки топнула ногой, просыпав крошечные снежинки. — У меня не так много времени осталось. Если не хочешь остаться один, послушай меня: Феликс всё сделал правильно. Ты должен закончить то, что он начал. Это моё последнее желание.       — Если я это сделаю, ты исчезнешь.       — Если ты этого не сделаешь, исчезнем мы оба. А я хочу, чтобы ты жил. Ты должен быть счастлив. Ради меня. И ради звёздного мальчика. Он тоже должен жить, его время ещё не пришло.       Чанбин смотрел на неё, чувствуя, что сделал всё, что мог. У него больше нет сил, чтобы умолять остывшее сердце жены стать чуточку благосклонней.       — Если я не могу больше удерживать тебя…. Обнимешь меня напоследок?       Юки покачала головой, подняла руку и послала воздушный поцелуй из снежинок.       — Прощай и спасибо за всё. Я верю в тебя и в твою весну.       Оказавшись в полной тишине, Чанбин вновь посмотрел на свои исписанные листы. Странно, но слёз совсем нет. Видимо, он уже давно отплакал своё. Зато тело охватил по-настоящему звериный холод. Не прошло и секунды, как зубы начали отбивать чечётку.       — Феликс? — позвал Чанбин, выглянув из комнаты, но никто не отозвался.       «Придурок, ты же сам его выгнал». Чанбин вздохнул, собирая листы в стопку. Отлично, теперь он будет говорить сам с собой. Но теперь у него есть много времени, чтобы обдумать всё как следует.       Пока не околел окончательно, поспешил добраться до камина, растопить парой брёвен и подкормить огонь ворохом бумаг. Таких важных и бессмысленных одновременно бумаг. Чанбин подтащил к камину кресло, чтобы можно было сесть греться, завернувшись в плед. Внезапно вспомнилось, как он сидел в этом кресле в обнимку с Феликсом — ему было тепло, как никогда раньше. Только Феликс мог по-настоящему согреть: мальчик, созданный сказкой из холодного света звёзд и искр снега, выбрал жить в реальности, чтобы дарить окружающим тепло, в которое научился перерабатывать холод окружающего мира, пропуская его сквозь себя. Чанбин прикрыл глаза, с точностью восстанавливая его образ. Щёки, припорошённые снежными искрами. Взгляд, умещающий в себя свет далёких звёзд, на контрасте горящий ярче камина. Сердце, теплее молока с мёдом. Мягкие ладошки, прикасающиеся с упоением и доверием.       А этот мальчик существовал вообще? Чанбин вполне мог сойти с ума от многолетнего одиночества взаперти книжного магазина и выдумать его. Может, он остался на страницах, обугливающихся сейчас в камине.       Но реальность такова, что Феликс правда существовал в его жизни и в жизни деревни. Чанбин чётко помнил его глаза в момент, когда после пощёчины прозвучали последние слова, выгоняющие вон: такую отчаянную боль невозможно придумать, а, увидев лишь раз, не стереть из памяти. Когда они встретятся, Чанбин будет долго держать его в объятьях, пока вся эта боль не раствориться без остатка. А потом он придумает как забрать Феликса у демона-отца, найдёт способ разорвать порочную связь.       Кашель вернулся и пришлось идти на кухню за порцией молока. На столе осталось нетронутым шоколадное печенье. Чанбин съел парочку штук — в меру сладкое, в меру рассыпчатое. Феликс чудесен даже в готовке. Бережно собрав все печенья в коробку и убрав в шкаф, Чанбин пошёл проверить закрыта ли касса. Под кассой неумело спрятана книга. «Маленький принц». Феликс всё-таки стащил её, чтобы читать украдкой, не покупая, о чём говорит закладка-шнурок и отсутствие книги в отчётах о продажах. Но Чанбин не будет ругаться — Феликсу можно. Пусть хоть все непроданные книги перечитает: он знает, что Феликс сделает это аккуратно, не испортив ни страницы.       В книге мало текста, зато очень красивые полноформатные иллюстрации на почти каждом развороте страниц. Чанбин открыл книгу просто пролистать, но вдруг захотелось прочесть — понять что такого Феликс мог найти в обычной детской сказке, почему же он так упорно стремился дочитать её, несмотря на все запреты.       Чанбин опустился на табуретку, поняв, что прочтёт всё залпом. Детская сказка? Здесь так много о жизни: о её хрупкости; о важности принимать мир таким, какой он есть, несмотря на его несовершенства; об истинных ценностях и осознанному отношению даже к мелочам.       Закладка лежала на страницах с диалогом, где привязавшиеся друг к другу Рыжий лис и Маленький принц прощались в последний раз. Чанбин перечитал несколько раз, пока в глазах не начало щипать. Отложил потяжелевшую книгу, не закончив читать, и закрыл лицо руками.       Через пару секунд Чанбин летит за порог книжного, в котором стало невыносимо находиться в одиночестве.       Дом семьи Хан, дом семьи Хванов, соседские дома, люди на улице. Нигде ни слуху, ни духу о сказочном мальчике. Будто один Чанбин в курсе его существования. Страшнее всего — собирать всё больше доказательств, что единственное место, куда мог пойти Феликс, — домой к отцу, где его не ждёт утешение и понимание. Где ему опасно и больно.       Однако в дом Чхве Сокхёна Чанбин не попадает: снежные вихри толкают в грудь, сбивая с пути. Невозможно противостоять их потоку. Раз за разом его переворачивает в сугроб, пока он не орёт, умоляя оставить в покое. И поражённо замолкает, увидев на снегу следы.       Следы, которые не исчезали даже в разбушевавшуюся метель.       Чанбин последовал за невидимыми шагами, точно зная, что они приведут его, куда надо.       Он не сразу заметил чем выделяются сугробы на краю леса. Но именно туда вели следы. Если бы не они, он бы не обратил внимание на мальчика, ставшего практически единым целым с заснеженной пустыней вокруг. Чанбин разрыл снег, вытащил Феликса и, не теряя не секунды, подхватил его на руки и побежал обратно в деревню. Ворвался в первый попавшийся дом, наплевав, что его могут и пристрелить по неосторожности напуганные хозяева. Однако он попал в дом миссис Чон, которая встретила их воплем ужаса и тут же бросилась к телефонному аппарату вызывать скорую.       — Пульс есть, будет жить, — пожилая женщина суетилась вокруг Феликса, положенного на диван, пока всё, что мог сделать Чанбин: стоять бездыханно, чувствуя, как всё внутри покрывается ледяной и болезненной коркой, сдавливающей все органы и перекрывающей дыхание. — Так и будешь стоять столбом или принесёшь все грелки, что найдёшь в ванной комнате? Но не наливай в них слишком горячую воду! — крикнула уже в спину, когда Чанбин сорвался с места, ругая себя за нерасторопность и бездействие.       Миссис Чон раздела и укрыла Феликса как можно плотней всеми самыми тёплыми одеялами в доме.       — Глупый, глупый мальчишка, — бормотала женщина, обкладывая Феликса грелками. — И ты тоже ничем не лучше, — покосилась она на Чанбина, уткнувшегося лбом в плечо Феликса, сидя на полу рядом с диваном. — Ты как вообще допустил подобное? Я думала у несчастного мальчика появился хоть кто-нибудь, кто сможет приглядывать за ним, а ты! А я, старая дура, тоже хороша: знала ведь, что нужно самой взять всё в свои руки, но тоже ничего не сделала. Но ничего, я подниму все свои связи, Чхве Сокхён за всё ответит.       — Не надо, Феликс очень привязан к отцу. Ему недолго осталось до совершеннолетия, он должен будет решить сам. Я обещаю, что позабочусь о нём, чего бы мне это не стоило.       — Ты слишком снисходителен, — покачала головой миссис Чон. — Но, может, оно и к лучшему. Пойду разбужу Джэбома, пусть заведёт свой снегоход. Скорая в такую метель сама не проедет.       Когда она ушла, Чанбин осторожно просунул руку под одеяло, нащупал холодную ладонь Феликса и мягко сжал, оставляя руку под одеялом.       — Я буду всегда с тобой, обещаю. Я стану тем взрослым, которым ты сможешь восхищаться и на которого сможешь положиться.

***

      Феликс не любил зиму. Дома никогда не было тепло, продуктов не хватало, а любимая и она же единственная плюшевая куртка согревала только осенью. Зимой, уже много лет назад, умерла мама. Зимой он ярче всего ощущал свою беспомощность и одиночество.       Но благодаря Чанбину он смог понять, что зима может быть другой: не обкрадывающей до последней капли тепла, не изматывающей надобностью выживать, не одинокой. Чтобы угодить Чанбину, заинтересовать его, приходилось преодолевать себя, подмечая в ненавистной зиме крохотные более-менее симпатичные детали. Сначала их было совсем немного — привычной деревенской грязи почти не видно под бесконечными слоями снега; снег пахнет свежестью; только зимой можно услышать особенную тишину; зимой можно пить много вкусных горячих напитков. Затем внимание переместилось на создание сезонных декораций, и обдумывая что можно позаимствовать у зимы, Феликс начал замечать как зима любит рисовать: её бесконечное воображение создаёт миллионы не похожих друг на друга снежинок, окна — её любимое полотно для создания картин, а деревья, дома и любую поверхность природа старательно украшает белоснежными покрывалами, накидками, гирляндами и шубами. А ещё зима близка со звёздами: ясным днём звёзды спускаются на снег, сияя на нём крохотными крошками, а вечером возвращаясь обратно на небо. Пусть и глупо, пусть и самообман, но Феликс рад был думать, что звёзды хотя бы иногда спускаются погостить на землю, чтобы побыть среди людей. Может, в какие-то дни мама была совсем рядом.       Со временем Феликс понял, что от зимней природы можно заражаться вдохновением: недаром дети и взрослые именно зимой больше всего занимаются творчеством и веселятся — лепят снеговиков, строят снежные крепости, вырезают фигуры изо льда, рисуют на снегу, катаются на лыжах, коньках, санках, ледянках. Когда он перестал замыкаться в своём негативе, зима так же пошла ему навстречу: холод и одиночество перестали пугать так сильно. Особенно когда Чанбин впустил в свой дом и позволил там хозяйничать, тем самым создавая уютное тёплое пространство на двоих. Феликс только ради него так старался: увидев в другом человеке ту же безнадёжную замкнутость и изоляцию от жизни, он решил во что бы то не стало разрушить стены, спасти хотя бы другого человека. Тем более Чанбин был тем, кто спас его в далёком детстве. Именно благодаря ему Феликс жив до сих пор.       Чанбин сейчас спит у его кровати, крепко сжимая его ладонь. Феликс попытался дотянуться свободной рукой до его слипшихся нерасчёсанных кудряшек, но побоялся, что капельница может выпасть. Будить не хотелось, даже несмотря на то, что мерное дыхание Чанбина щекотало пальцы, заставляя бегать по коже табуны мурашек.       Чанбин проснулся сам, приподнял голову и, заметив, что Феликс тоже не спит, отпустил его ладонь и наклонился ближе к лицу.       — Ты как? Кивни, если всё в порядке, и сожми ладонь, если что-то беспокоит.       Феликс кивнул и погладил его по руке. Чанбин казался миражом и только прикосновение к нему помогло осознать его реальность. Но если Чанбин правда реален, то почему он здесь? Почему смотрит с таким беспокойством?       — Я хочу извиниться, — Чанбин невероятно серьёзен. — В первую очередь за пощёчину. И ты не заслужил таких грубых слов. Я не запрещаю приходить тебе в книжный. Наоборот, я счастлив видеть тебя там. Пожалуйста, не вини себя ни в чём, ладно? Только благодаря тебе я очнулся от кошмара.       Феликс кивнул, робко опуская взгляд. Он не чувствовал себя способным принять благодарность. Он не сделал ничего полезного и важного. Чанбин просто привык, что он рядом, и считает важным сказать это всё из жалости, вины и сочувствия.       — И ещё кое-что ты должен знать. Посмотри на меня, хорошо? Мне кажется, ты меня совсем не слушаешь. А я хочу сказать кое-что очень важное.       Феликс поднял взгляд, улыбаясь виновато. Будут ли его ругать за безответственное поведение и безалаберное отношение к жизни? Будет ли Чанбин просить сбавить обороты и оставить книжный в покое?       Чанбин говорит нечто такое, из-за чего Фелис начинает сомневаться в своём слухе и здравом уме.       — Когда мы встретились в первый раз, я тебя ненавидел и чувствовал себя очарованным одновременно. Ты не казался мне реально существующим человеком. Возможно, поэтому я и смог так легко впустить тебя в книжный. Но это стало моим лучшим решением за последние года. Ты преобразил книжный, а вместе с ним и меня. Я был уверен, что книжный станет моей гробницей, и был к этому готов. Но теперь я не хочу в нём оставаться. Я знаю, что ты полюбил это место, но с твоими способностями мы можем начать всё заново, где угодно. Главное ведь книги, правда? Именно они основа всего.       Феликс смотрел непонимающие, и Чанбин сжал его ладонь, замолчав на какое-то время.       — Я хочу продать книжный. И возможно часть книг, чтобы набрать нужную сумму. Думаю, трёх лет хватит, чтобы накопить с запасом. Тебе как раз исполнится двадцать один и ты сможешь сделать собственный выбор. Я предлагаю уехать как можно дальше отсюда. И сначала заняться твоей немотой. Я помню, ты говорил в детстве, значит, потерял дар речи из-за травмы и, скорее всего, снова сможешь говорить после работы с хорошими специалистами. Но это только если ты захочешь. Если не захочешь, останемся здесь, будем развивать книжный дальше. Я вижу по твоему лицу, что ты совсем не понимаешь почему я всё это говорю, да?       Феликс дёрнул уголками губ, неготовыми подняться вверх. Он был напуган, смущён и разочарован своей неспособностью задать так много важных интересующих вопросов, хоть как-то прокомментировать услышанное. Чанбин делает ему такое большое одолжение, он берёт ответственность за двоих сразу, а Феликс совершенно не понимает, чем сможет отблагодарить, что может сделать в ответ… Чем он вообще всё это заслуживает?       — Всё гораздо проще, чем ты думаешь. И я делаю это вовсе не из жалости. Я люблю тебя, Феликс. Я хочу, чтобы ты остался со мной навсегда.       Феликс смотрит на него, часто моргая и чувствуя, как сбивается дыхание. Чанбин целует его костяшки, уверенно и спокойно глядя в ответ, наблюдая за его реакцией из-под полуприкрытых век. Давая время осознать и принять.       Феликс не сможет ничего сказать в ответ. Слова копятся во рту, заполняя глотку и разрывая горло изнутри. Глаза слезятся, и Феликс мычит беспомощно, пытается приподняться, снова мычит, громче и жалостливее, и в бессилии бьёт кулаками по кровати.       — Я знаю, — Чанбин подсаживается ближе, обхватывая его за плечи и прижимая к себе. Целует в лоб, поглаживая предплечья и помогая успокоиться. — Я знаю всё, что ты хочешь сказать, но ты всё равно можешь озвучить. Я не услышу, но увижу. Скажи всё, что хочешь.       Чанбин отодвинулся от него, глядя так ласково и принимающе. Феликс осмотрелся вокруг в поисках телефона или блокнота.       — Я прошу сказать, а не написать. Мне кажется тебе важнее быть услышанным вживую. Я не знаю твоего языка, но я выучу как можно быстрей. Хочу говорить с тобой на одном языке.       Феликс смотрел на него, не решаясь. Чанбин, выдохнув с улыбкой, указывает пальцем по очереди на себя, на Феликса, и заканчивает сердцем, сложенным из ладоней.       — А как будет правильно, покажешь?       Феликс неуверенно поднимает дрожащие руки, но, заметив, что Чанбин внимательно смотрит, всё-таки решается. Быстро проговорив короткое «Я люблю тебя» тут же смутился, щёки мигом вспыхнули, и неподъёмный взгляд рухнул вниз, не выдерживая то, как внимательно Чанбин смотрел и как потом подхватил его руки, расцеловывая.       — Я тоже хочу сказать. Научишь?       Феликс покачал головой. Слёзы навернулись на глаза. Его видели, его слышали, он был значим. Разве можно желать большего?       — Ликс, я не знаю, о чём ты сейчас думаешь. Я не могу гарантировать, что ты вернёшь однажды свой голос, но я всё равно тебя вижу и слышу. Ты везде, ты очень ярок, ты сияешь ярче звёзд — тебя невозможно не увидеть и не понять. Ты умеешь говорить сердцем, и я хочу научиться так же. Но я не смогу научиться без тебя.       Феликс всхлипывает и наклоняется вперёд, обхватывая Чанбина за шею. На его спине пишет пальцами слова благодарности, и Чанбин смеётся от того, что щекотно.       — Я давно не любил жизнь так сильно, как сейчас. Я так счастлив, что ты жив.       Феликс соглашается, согреваясь его тёплыми объятьями.       За окном уже давно не бушует метель, а впереди долгожданная весна.