Твой зримый голос говорит мне слова о любви

      Торопливые шаги сопровождаются противным скрипом ступеней, напоминающим занозистый смех. Больные колени мешают спускаться быстрей, и Чанбин хватается за облезшие лестничные перила, отталкиваясь от них в попытке ускориться. Пару минут назад он услышал в глубине магазина знакомые раздражающие хихикания: обнаглевшие мальчишки-беспризорники опять воруют его книги! Ещё ни разу Чанбин не успевал вовремя, чтобы пресечь преступление, однако сегодня ему вдруг повезло: все трое оказались застуканными на месте, но, завидев владельца магазина, тут же пустились в бегство. Один из них — самый шустрый, но неуклюжий — уронил спрятанную под курткой книгу, но двое других оказались половчей и утащили наворованное с собой: один — самый высокий — под длинным пальто, а другой — со светлыми крашенными волосами — крепко прижав книгу к груди.       — А ну стоять!       Добежав до перекрёстка книжных шкафов, воры бросились врассыпную: Чанбин, кряхтя, погнался за высоким парнем в пальто, своровавшим больше всего книг. Тот, не сбавляя хода, столкнул на пол тумбочку, заваленную нерасставленными на полки фолиантами: Чанбин охнул, рефлекторно бросившись к пострадавшим книжным детищам, но споткнулся и врезался в стеллаж. С верхних полок посыпались книги, ударив по спине, сшибив очки и задев плечо. Чанбин зашипел от боли и опустился на занывшие колени в поисках очков, без которых не мог нормально передвигаться. Вернув очки на нос, он бережно прикоснулся к белоснежным бумажным лебедям, раскинувшим переломанные хрустящие крылья, и поднял несколько упавших раскрытыми страницами вниз, — одно из худших происшествий, что могло случиться с книгами. Уголки страниц безбожно помяты, листы чудовищно переломаны. Пересилив себя, Чанбин наконец выбежал в коридор, но, конечно же, в магазине уже больше никого не было. Однако, когда он вернулся к пролёту, пол которого завален упавшими при погоне книгами, то заметил за углом белобрысую макушку — один из хулиганов оказался настолько бессовестным, что задержался в магазине даже застуканным. Чанбин настиг наглеца, когда тот тянулся, встав на цыпочки, к верхней полке, посвящённой детским сказкам: увидев приближающегося к нему владельца магазина, парень поспешно запихал книгу, что пытался вытянуть с полки, на место, и скрылся за поворотом. Чанбин успел заметить, что тот юркнул в первую попавшуюся открытую дверь, за которой находилась маленькая комнатушка, используемая как склад для книг.       — Вылезай, я тебя поймал.       Чанбин остановился на пороге, переводя дух, и сложил руки на груди, глядя грозным взглядом из-под линз округлых очков, поблёскивающих в свете тусклой лампы.       Белобрысый паренёк, сжавшийся под столом, не шелохнулся. Сидел затаившейся мышкой, непонятно на что надеясь.       — Вылезай давай, — Чанбин хлопнул ладонью по столешнице, и парниша под столом вздрогнул, зажав уши руками. — Мне тебя силой вытаскивать?       Чанбин схватил его за локоть и потянул из-под стола, но малолетний хулиган ухватился за ножку стола и не вытянулся, хотя больно стукнулся головой. Чанбин чертыхнулся, вспомнив сказку о репке: скольких персонажей ему придётся позвать, чтобы вытащить упрямца из его убежища? Вытерев мокрый лоб запястьем, попытался снова, ухватившись за руку пониже. Может, на этот раз ему и удалось бы, но пацан вдруг схватился за его запястье и самостоятельно выполз на четвереньках из-под стола, не отпуская ладони Чанбина, и принялся рассматривать её на свету. Только сейчас Чанбин заметил небольшие кровавые разводы у себя на коже и снова потянулся ко лбу — оказывается, это был не пот.       Большие напуганные глаза глядят на него снизу вверх. Маленькие пальцы тепло сжимают испачканную ладонь, не отпуская.       — Вы трое не только украли мои книги, но и ранили меня, — поджал губы Чанбин. — Что на это скажут в полиции?       Большие глаза понуро уставились в пол, маленькие пальцы бездыханными мотыльками соскользнули с ладони.       — Даже извиниться не хочешь?       Напуганные глаза вернулись обратно: парень подполз к нему на коленях и вцепился в край тёмно-коричневого вязанного свитера, умоляюще глядя снизу вверх.       — Я жду извинений.       Пальцы на свитере слабеют, полуразжавшись, и почти соскальзывают. В глазах читаются все молитвы на свете.       — Так и будем играть в молчанку?       Парень резко трясёт головой и шире распахивает глаза, будто пытается загипнотизировать своим отчаяньем. Он вдруг отпускает свитер и изображает что-то руками в воздухе.       — Перестань дурачиться, — Чанбин начинает злиться. — Зачем вы воруете у меня книги?       Мальчишка обессиленно опускается на пол, поджав под себя пятки. Упорно и бессовестно продолжает изображать рыбу в воде.       — Так, мне надоело. Либо ты сейчас же начинаешь говорить, либо остаёшься здесь и думаешь о своём поведении.       Мальчишка лишь кивает обречённо-покорно, будто раскаявшийся преступник, смирившийся с озвученным приговором.       — Отлично.       Чанбин запирает дверь на ключ и идёт разгребать учинённый беспорядок: предстоит много работы, кого-то из деток придётся реанимировать, но в итоге каждый ребёнок обязательно вернётся к себе домой на книжную полку.       

❄❄❄

      Злость расцарапала грудь изнутри: сначала Чанбину показалось, что в кладовой никого нет и мальчишка умудрился сбежать, но вскоре он заметил его на прежнем месте под столом: устроился там, полулёжа, в ослабевшей руке — очередная книга, вываливающаяся из раскрытых сном пальцев. Этот гадёныш даже и не думал раскаиваться, а время, проведённое взаперти, использовал с выгодой для себя!       Чанбин собрался сразу же разбудить, вытащив из-под стола, присел на корточки и почти дотянулся до рукава плюшевой куртки, но взгляд зацепился за влажные блики на маленьких пухлых губах и скользнул по лицу, нежные контуры которого смягчали подстольную глубокую темноту, делая её пристанищем ночных звёзд-путеводителей, добрых домовых и Оле-Лукойе. Мальчик казался волшебным, и Чанбин поймал себя на мысли, что мог бы отпустить его, но вовремя опомнился: этот мальчишка — наглый вор, бессовестно посягающий на чужую личную собственность. Схватив за капюшон, Чанбин выволакивает его наружу. Парень заваливается набок, теряя опору, ударяется локтем и раздупляет совиные глазки, сонно моргая. Прижимает к груди «Маленького принца», а в грустных глазах рассыпаются крошечные звёзды-искры, выскальзывающие на поверхность, — Чанбин вдыхает их, чувствуя, как меняется затхлый воздух, очищаясь, наполняясь светом и теплом. Искры оседают на волосах, плечах и одежде, проникают в самую душу. Чанбин трясёт головой, скидывая видение.       — Ну что, ты подумал о своём поведении?       Мальчишка лишь крепче прижал к себе книгу, маленький рот качнулся на качелях вины, но с небольшой амплитудой. Снова попытался завлечь Чанбина своими омутами профессионального ребёнка-лжеца, но тот не купился: схватил за капюшон и хорошенько потряс — парень закачался тряпичной куклой, зажмурился, но книгу не отпустил. Чанбин невольно оценил эту преданность книжному ребёнку.       — Я так понимаю, извинений я не дождусь?       Мальчишка снова игнорирует, будто глухой, резво вскакивает на ноги и тянется к виску Чанбина. Проводит пальцем по пластырю на ране, а в глазах включаются гирлянды облегчения. Чанбину кажется прикосновение лечебным — настолько, что нудный зуд исчезает. Мальчишка улыбается довольно и чуть ли не урчит.       — Как тебя зовут? — прозвучало, как вопрос найденному на улице невинному котёнку, и Чанбин прокашлялся, постаравшись придать лицу суровое выражение, но мышцы, кажется, слишком размягчились в звёздном свете.       Мальчишка кусает губу — не может ответить даже на этот простой вопрос. Вжимает голову в плечи, будто получил самое страшное порицание.       — Мне сколько раз повторять вопросы?       Снова рисует что-то в воздухе, движения рук становятся всё более рванными и раздосадованными.       — Я не собираюсь играть с тобой в эти игры! — распаляется Чанбин, чувствуя себя идиотом.       Парень вновь повторяет одни и те же движения, более отчаянно, как на последнем вдохе.       — Ты немой, что ли? — выплёвывает Чанбин, устав от дурацких игр.       Мальчишка радостно кивает, выпучив от усердия глаза.       — Можешь не притворяться: это не поможет тебе уйти безнаказанным.       Кивает, не пряча улыбки (его совершенно не волнует угроза наказания!), а затем изображает будто пишет на листе бумаги. Чанбин смотрит недоверчиво и выходит.       — На, — даёт ему блокнот на пружине в твёрдой перекидной обложке.       Мальчишка выхватывает блокнот, перекидывает исписанную страницу, открывает зубами колпачок ручки, пачкается в синей пасте, выплёвывает колпачок на пол, размазывает по носу синий гель, шмыгает и принимается усердно царапать бумагу.       — «Меня зовут Феликс. Простите! Я готов сделать всё, что скажите, чтобы загладить вину!», — прочитал Чанбин и нахмурился, не доверяя аккуратному почерку первоклашки с врождённым чувством грамотности. Слишком не подходящему шалопаю-оборванцу с улицы. А тот уже строчит дальше. — «Я никогда не воровал у вас — только одалживал. Читал и возвращал на место, Вы можете в этом убедиться! Я очень люблю книги!». Это тебе не библиотека!       Феликс виновато моргает и ковыряет мыском угги щель в дощатом поле. Кусает губу в бессилии.       — Положи книгу на место.       Феликс смотрит на «Маленького принца» с таким отчаянием, будто его просят отдать последние тёплые варежки. Снова хватается за блокнот.       — «Если разрешите дочитать, я останусь работать у вас в магазине! Буду приходить каждый вечер!», — прочёл Чанбин. — Ты и так у меня останешься отрабатывать всё украденное! А если увижу, что ты читаешь вместо работы, отведу в полицию. И дружков своих предупреди, чтоб больше не совались, иначе их ждёт такая же участь.       Феликс понуро кивнул и снова открыл блокнот, спрашивая, чем ему сейчас заняться.       — Рассортируй все книги, что есть в этой комнате, в алфавитном порядке. И вытащи из-за пазухи книгу, я видел, что ты её туда положил.       Феликс, надувшись, вытаскивает «Маленького принца» и кладёт на стол.       — У тебя час на это задание.       Большие глаза вылупляются на него в неверии.       — Не успеешь — твои проблемы.       Чанбин захлопывает дверь, и свет вокруг будто гаснет, волшебство остаётся за спиной. Всё-таки у мальчишки удивительная харизма: он будто вылез из детских сказок про волшебство, фей, эльфов и никогда не взрослеющих детей. Но Чанбина не провести обманчивой внешней красотой — он поправляет очки на носу, обещая себе, что не будет больше обращать внимания на витающие в воздухе волшебные искры.       

❄❄❄

      Ровно через час Чанбин открывает ключом дверь. Мальчишка сидит на коленях перед стопкой книг и расставляет нижние ряды. На верхних расставлено всё от А до К.       — Неплохо.       Чанбин нехотя оценивает с какой бережностью выкладываются в стройные ряды книжные фолианты. Как бы там ни было, заметно, что Феликс относится к книгам с уважением. Тот не встаёт с колен, продолжая усердно сдувать пыль с очередной старой книги, попеременно протирая остатки рукавом куртки и чихая, прикрываясь рукой, если в нос попадало поднявшееся в воздух пыльное облако. Комнату внезапно прорывает звук голодного урчания, и Феликс, скрючившись, хватается за живот. Чанбин поправляет очки, хмурясь.       — Уже поздно. Тебя, наверно, заждались родители.       Феликс качает головой и достаёт со стола блокнот: «У меня только отец. Ему всё равно, где я, я могу поработать ещё, пока не закончу все ряды». Чанбин прищуривается, глядя в серьёзное мальчишеское лицо. Что ж, неудивительно, что все догадки подтвердились и у такого уличного шалопая действительно есть проблемы в семье.       — Идём со мной.       Феликс виновато улыбается и придерживает живот, издающий голодные трели.       На кухне пахнет корицей и дешёвыми специями. Чанбин ставит на плиту маленькую фарфоровую кастрюлю с нарисованными клубничками и наполняет её водой. Феликс забирается на табурет в углу, задвигая ноги под него, и удивлённо рассматривает окружающую пустоту — всего лишь деревяный угловатый стол на двоих, плита с двумя конфорками, мини-холодильник и маленький подвесной шкаф в углу. Под столом места нет — всё занято коробками с овощами. Второй табурет также завален, но уже пустыми бесхозными коробками. Здесь уже давно не ждали гостей.       Маленькое окошко над столом запотевает, набравшись горячих испарений. Феликс рисует на нём пышные снежинки, стараясь успеть закончить раньше, чем линии растекутся. Вздрагивает от стука поставленных на стол маленьких плошек и вопросительно смотрит на Чанбина, когда тот пододвигает к нему порцию пельменей.       — Ешь.       Феликс испуганно качает головой, выставляя вперёд ладони. Цепляет лежащий на столе блокнот и поспешно царапает объяснение, что у него нет денег, чтобы заплатить.       — Это бесплатно, — вздыхает Чанбин. — Ты хорошо поработал. И я не изверг, чтоб морить детей голодом.       Феликс ещё пару секунд борется со своими принципами, глядя на горячие пельмени, закусив губу и стараясь не дышать, но вкусный мясной запах побеждает, и он хватает ложку, цепляя самый раздутый пельмень из центра плошки, и тут же шипит, обжигаясь и роняя его обратно. Разочарованно сверлит еду глазами, пододвигает плошку ближе к прохладному окну и перемешивает ложкой, усиленно дуя на каждый всплывающий на самый верх разгорячённый пельмень.       — Голова разболится, — цокает Чанбин, наблюдая за его потугами. — Потерпи, через пару минут уже остынет.       Феликс кивает, не отрывая упрямого взгляда от тарелки и сглатывая накопившуюся во рту слюну. Складывает пальцы, отсчитывая секунды, и ровно через две минуты заново хватается за ложку.       — Поешь и иди домой, — указывает Чанбин так же приступая к еде.       Феликс кивает с набитыми щеками. За пару минут управляется со всей плошкой, глотая почти не пережёвывая, будто боясь, что Чанбин в любой момент передумает и отберёт еду. Прежде чем уйти, без каких-либо новых указаний, самостоятельно отмывает посуду, захватив так же тарелку Чанбина и кастрюлю. Вытирает полотенцем насухо, не пропуская ни капли.       Чанбин открывает парадную дверь, выпроваживая, но, прежде чем уйти, Феликс разворачивается, становится на цыпочки, приближаясь к лицу Чанбина, и рассматривает пластырь на лбу, проверяя, не появилось ли новой крови. Чанбин не успевает отстраниться и подумать, что ему некомфортно настолько близкое присутствие другого человека и такое пристальное внимание к себе — все мысли занимают крошечные звёзды, приглушённо сияющие в тягуче-карамельных глазах. Убедившись, что всё в порядке, Феликс улыбается удовлетворённо, натягивает на голову капюшон и, развернувшись, убегает, но быстро останавливается — только для того, чтобы помахать рукой на прощание, улыбаясь так широко, будто прощается с хорошим близким другом.       Чанбин ещё долго стоит, глядя ему вслед. Не чувствуя холода и не замечая засыпавшийся за порог снег. Опомнившись наконец, чертыхается, захлопывая дверь, и вытирает тряпкой образовавшиеся лужи. Тишина вокруг оглушает.       Только когда Феликс ушёл, стало понятно как много звуков тот умудрялся создавать, не произнося ни единого слова. Он ходил, топая, постоянно ёрзал, брал в руки всё, что можно было взять, выбивал пальцами ритмы по всем подвернувшимся поверхностям, будто без конца искал тайник. Не садился, а плюхался, не вставал, а вскакивал, не ходил по лестнице, а перепрыгивал ступеньки, и любые эмоции выражал чересчур шумными вздохами и фырканиями. Даже его улыбка, верней, арсенал улыбок звучал — мурчаньем, переливчатыми колокольчиками, музыкой ветра, трескотом маленького костра, вопросами, ответами, загадками и тайнами. Впечатления от этого мальчишки были такими, что Чанбин ещё несколько часов приходил в себя, пытаясь понять как он вообще пережил этот день. Даже взяв в руки листы бумаги ещё долго не мог сообразить что с ними делать дальше. Смотрел в пустое пространство кремового оттенка и видел в нём космически сияющие карамельные глаза — слишком большие и выразительные для азиатского парня. В этих глазах существуют микро-вселенные.       — В каждый нужно по осколку.       Чанбин вздрагивает от свиста ледяного ветра на ухо. Кудрявые волосы покрываются инеем. Лёд, образовавшийся на бумаге, трескается, острые прозрачные обломки пронзают листы насквозь. Глаза без осколков не смогут видеть правду — действительно, как он сразу этого не понял. Но, может быть…       — Юки, он очень необычный. Мне кажется, он смог бы увидеть тебя.       Снежная девушка фыркает, отлетая подальше и забираясь на подоконник. С метельного подола платья летят ошмётки слипшихся снежинок. Температура падает всё ниже: комната замерзает, из сумеречно-тёмной превращаясь в бело-синюю.       — Только ты можешь видеть меня. Только ты меня помнишь, — Юки обнимает себя за плечи, зябко подрагивая. С её щёк скатываются ледяные застывшие слезинки, со стуком горошин падающие на пол.       — Но если я расскажу ему о тебе? Если дам прочесть все воспоминания?       Живая лавина льда окатывает стену, наросты ледяных кристаллов взрываются так же стремительно, как и появляются. Юки оказывается так близко, что её морозное дыхание касается губ, смешиваясь с тёплым дыханием Чанбина. Холод проникает в лёгкие, а ледяные ладони обхватывают румяные щёки.       — Мы создавали эти воспоминания только вдвоём. Как кто-то, кого не было тогда с нами, сможет стать их частью? Эти моменты принадлежат лишь нам двоим. Если кто-то другой вмешается, он всё разрушит. Воспоминания исказятся, и мы больше не будем прежними. А я слишком хрупка — любое искажение убьёт мой образ. Ты должен это понимать, дорогой.       — Конечно. Прости, я не подумал, — Чанбин хватает её за руки и подносит ладони к губам, целуя иней не боясь примёрзнуть.       — Тебе не холодно? — Юки наблюдает за его посиневшими губами.       — Не беспокойся обо мне. Лучше скажи о чём писать на этот раз.       — Давай по порядку. Что было последним? — девушка скользит пальцем по стопке исписанных листов, пуская по ним сизые узоры. — Ага, значит сейчас второе декабря две тысячи двадцать третьего года. Помнишь, в тот день мы делали глинтвейн? Пытались создать свой личный особенный рецепт.       — Ты пыталась добиться, чтобы цвет был вишнёво-гранатовым, а не гранатово-вишнёвым, — улыбнулся воспоминаниям Чанбин. — До сих пор не понимаю что это за цвет.       — Да это же очевидно! — Юки метнула в него сноп снежных искр, громко фыркнув. — Должно быть больше вишни, чем граната!       — По-моему, это одинаковые цвета, — пробормотал под нос Чанбин. — Такие же как рубиновый и винный.       — Винный темнее! Господи! В аду для тебя подготовлен отдельный полихромный котёл! — вспылила девушка, взлетая под потолок и оттуда осыпая целую метель. — Слепой и то лучше тебя бы разобрался!       Чанбин поёжился, рассмеявшись, и стряхнул с волос и плеч мягкий пушистый настил. Из носа вырывались облака тёплого выдыхаемого воздуха. Он поднял голову, глядя на девушку, чья кожа была белее льда. Улыбнулся игриво.       — Что? — Юки встряхнула снежно-льдистыми волосами, косясь на него настороженной хищной лаской.       Чанбин набрал побольше морозного воздуха в лёгкие и с силой выдохнул, надеясь, что облако пара успеет долететь до возлюбленной. Этого, естественно, не произошло, но он всё равно продолжил стараться, даже зная, что это бессмысленно. В книгах подобные старания всегда обязательно вознаграждались.       — Дурак, — Юки снисходительно покачала головой, а потом смилостивилась, спустилась ниже и сама дунула — не легчайшие, тут же тающие, колебания пара, а целое облако морозной искрящийся дымки. Чанбин вдохнул этот воздух, буто съел ментоловую конфету — приятная свежая прохлада прошлась по всему телу, задев каждый орган.       — Я так рад, что ты остаёшься со мной. Поцелуешь?       Юки будто сдуло ею же самой созданным ветром.       — Если захочешь умереть — конечно, обращайся.       Её лицо стало ничего не выражающим, будто скульптор прошёлся шлифовальным диском по льду, глаза помутнели, словно в них засыпали крошки. Юки прервала молчание внезапным пируэтом к началу:       — Необычный мальчик, говоришь? Давно я от тебя такого не слышала. Ничего о… других людях.       — Не бери в голову, — Чанбин хмурится, обмакивая перо в чернила. — Просто я устал, что у меня постоянно крадут книги.       — И правильно делают! Ты гнобишь книги: они чахнут, неспособные никому рассказать свои истории! Вот сколько ты продал за последний месяц? А за год?       — Ну… книги три было. Вроде.       — И две из них — путеводители, а третья — букварь. Серьёзно, Со Чанбин?       — Я не хочу никому отдавать книги, которые ты читала! — вскрикивает Чанбин, разбрызгивая чёрные кляксы, испачкавшие бумагу и стол. — Ты же каждую подбирала с любовью, с трепетной тщательностью, отбирала годами как опытный селекционер! В каждой — частичка твоей души, твоей памяти… я не хочу, чтобы кто-то навсегда унёс их с собой.       — Этот мальчик ничего не уносит. Он просто читает и всегда возвращает на место. Он любопытен и недостаточно хорошо воспитан, но никогда не переходит черту.       — Так ты всё знаешь? — Чанбин вглядывается в ледяное лицо в попытке увидеть новые грани или хотя бы отсветы.       — Конечно, — Юки улыбнулась вечной мерзлотой и нетающими льдами. — Я знаю всё, что происходит в книжном. И я знаю всё, что знаешь ты. Твои глаза — мои глаза. Твоя правда — моя правда.       — А вот я ни разу не видел, чтоб он возвращал всё на место. Нет никаких гарантий, что…       — Но ты чувствуешь, что это правда, — голос как мягкие подкрадывания хищника по снегу. — У этого мальчика очень большое доброе сердце. Такое… тёплое. Отдашь его мне?       Чанбин вздрогнул, услышав хруст — то ли лёд треснул, то ли стекло, то ли кости. Кровожадно и люто, как вьюга в горах. Чанбин всмотрелся в лицо девушки, но оно ни на секунду не поменялось, как не меняется идеальная гладь замёрзшего озера, навечно запечатавшего в своих льдах жизнь и смерть, все цвета и белоснежную бесцветность.       — Не отвлекайся. А то опять просидишь до поздней ночи. И помни: вишнёво-гранатовый, а не гранатово-вишнёвый!       Усмехнувшись себе под нос, Чанбин спешно приступил к заполнению листов воспоминаниями. Чернильные буквы намертво впитывались в кремовый материал, оставляя чёткие следы. Он будет писать, пока пальцы не захрустят от мороза, пока он не перестанет чувствовать рук, пока грудь не схватит морозом и дышать не станет больно.       Пока его не найдёт Феликс.       Мысль перечёркивается и зачерняется, вымарываясь из головы.       Ему никто не нужен. У него есть любимая жена, любимый книжный и любимое дело. Ничего больше не нужно. Всё хорошо и правильно настолько, насколько может быть. У него впереди целая вечность, незыблемый покой и умиротворение. Целая вечность, чтобы быть любимым. Целая вечность, чтобы любить. Целая вечность зимы.