Твой зримый голос говорит мне слова о любви

      Боль, запертая в лёгких, вырвалась наружу кашлем. Вдыхаемого воздуха слишком мало, но в груди всё равно тесно. Суженные бронхи распирает изнутри. Чанбин давится толчкообразным кашлем, мучаясь мышечными спазмами в груди, животе и диафрагме, и сползает глубже под одеяло, пытаясь хоть немного согреться в остывшей за ночь кровати. Приступы глубокого кашля — его неизменный будильник, пробуждающий организм каждый раз в час рассвета. Пора вставать: надеть самый тёплый свитер и укутаться в колючий шерстяной шарф, погреть в кастрюле на завтрак утреннюю порцию молока с мёдом и маслом, расчистить снег у входной двери и сбить слои снега с навеса.       Чанбин влезает в пушистые тапочки на толстой подошве, натягивает на себя слои одежды, такой же холодной, как и оледеневший дом, и ползёт по лестнице, скрючившись от очередного приступа.       — Мы Вас заждались. Рассчитайте пожалуйста.       Чанбин промаргивается, пытаясь понять откуда в центре холла взялись двое неожиданных персонажей, настолько несочетающиеся друг с другом: крохотная, тонюсенькая и вычурная старуха Шапокляк, очевидно задумавшая новый злорадный розыгрыш, и взъерошенный светловолосый Маленький принц, будто только что прилетевший со своей планеты.       — Молодой человек, я жду!       — Простите? — Чанбин с трудом разлепил облезшие холодные губы, склеившиеся друг с другом.       — Я беру эти книги, — пожилая женщина указывает на высоченную стопку в руках Феликса. — Оплачу наличными.       Сердце пропускает удар. Это просто плохой сон. Он ещё не проснулся. Может он всё ещё в кровати и его лихорадит. Может он уже при смерти. Чанбин провожает омертвелым взглядом прыткого Феликса, который перетаскивает книжную башню на стойку кассы и разбирает её по кирпичикам — тяжёлым, родным и фундаментальным. Все самые хорошие, роскошно оформленные детские сказки с иллюстрациями известных западных художников. Юки тогда потратила целое состояние, выкупив их на книжном аукционе в Сеуле, а потом они провели несколько уютных вечеров подряд, разглядывая с помощью лупы все миниатюрные, наполненные полноценными сюжетами, виньетки.       — У Вас работает замечательный сотрудник, — «Шапокляк» виртуозно игнорировала состояние Чанбина, восхищённо глядя на смутившегося Феликса. — Очень гостеприимный, обходительный и внимательный мальчик. Понимает с полуслова и будто мысли читает! Сразу же понял, что именно я ищу, и подобрал мне несколько вариантов и каждый настолько подходящий, что я так и не смогла определиться и решила взять всё и сразу. И все остальные добавленные варианты тоже. Удивительно красивые книжки! Я приду к вам ещё — это первый книжный, в котором мне не морочили голову и сразу дали то, что я прошу.       Чанбин морщится, пытаясь забыть всё, что услышал. «Шапокляк» продолжает что-то говорить, мерзко подхихикивая и приставая к Феликсу, чтобы потрепать его за щёки словно любимого внука. Как во сне Чанбин прошёл к кассе — лишь бы противная старуха поскорей ушла и забрала с собой суету и шум. Чёртов кассовый аппарат с вечно зависающей системой на этот раз включился с первого раза и не затормозил ни на секунду. Всё этим утром было неправильно.       Буркнув «До свидания», Чанбин закрыл глаза, чтобы не видеть как часть кирпичиков родных воспоминаний уносится из дома чужим человеком. Это хуже, чем застать воровство: он сам себя предал, отдав частичку себя, променяв её на скорейшее наступление краткосрочного спокойствия. Кто-то настойчиво тянет за рукав свитера.       Улыбка Феликса слепит, будто собрала в себя свет всех существующих в мире звёзд. Тот покачивается на мысочках и смотрит выжидающе и заискивающе.       — Какого чёрта ты тут делаешь?       Феликс, пойманный врасплох, недоумённо моргает и вытаскивает из кармана куртки старенький китайский смартфон с разбитым экраном. Включает и даёт прочесть заранее набранное в заметках сообщение:       «Сегодня суббота, я ничем не занят. Решил приходить по выходным, чтобы больше работать. Миссис Чон хотела взять только одну книгу, но я смог продать целую стопку!».       — Кто тебя просил? — шипит Чанбин и, видя недоумённый взгляд, продолжает брызгаться эмоциями. — Кто тебя просил продавать книги?       «Это же книжный. Здесь должны продавать книги. Так было раньше — почему Вы против сейчас?»       Чанбин закрывает глаза, чувствуя, что его начинает подташнивать, а звон в ушах становится протяжным, как звучание оборвавшейся линии пульса.       — Уходи.       «Я же не закончил вчерашнее задание», — поспешно строчит Феликс, используя автоматические подсказки. — «И я должен отработать всё, как Вы и говорили».       Воздуха мало. Чанбин хватается за сжимающуюся грудь и складывается пополам в тяжёлом позыве протяжного кашля, будто стремящегося вытолкнуть наружу лёгкие вместе с этим тошнотворным чувством, скомкавшимся в солнечном сплетении и сконцентрировавшим в себе весь жар организма. Руки и ноги стремительно леденеют, теряя чувствительность. Феликс ловит, не давая упасть, тащит в сторону кухни, мельтешит, гремя кастрюлями, одновременно ставя что-то на плиту, хватая за руки и заглядывая в глаза вместо вопросов о самочувствии. Чанбин принимает протянутую кружку с дымящимся молоком — его единственное средство исцеления, легкодоступное плацебо, быстро согревающий эликсир жизни. После первого глотка на языке очутился цветочный привкус растаявшего мёда и сливочный вкус растопленного масла — Чанбин нахмурился, недоумевая как Феликс сам догадался всё смешать.       — Можешь остаться, если так хочешь, — вырывается протяжным хрипом. — У меня сегодня нет сил на уборку.       Отпихнув навязчивого мальчишку, Чанбин медленно тащится в спальню. Дурацкое утро, тяжёлое утро. Хотя, казалось бы, ничего толком не произошло — подумаешь, лишился пары книг. Для всего книжного мемориала это ничто — его нерушимость и монументальность не дрогнет, а мелкую брешь в стене воспоминаний он заклеит новыми строками в мемуарах. Ничего страшного не произошло, но почему же не стихает предчувствие надвигающейся лавины? Её гудящее неотвратимое наступление заставляет в страхе сжиматься внутренности. Впасть в спячку, чтобы пережить опасность, — лучший выбор. Кровать, как всегда, холодная, но самая её сердцевина неизменно согрета теплом тела и горячим монотонно-тревожным биением сердца. На ухо насвистывает колыбельную метель.       — Спи, мой сладкий, миг твой краткий. Вьюга ночью заметёт, ангел больше не придёт.       Хихикнув, Юки ушла под потолок, растворившись мельчайшими кристаллами льда, въевшимися в стены и потолочные плинтуса. Каждый её вдох втягивал жизнь и энергию тепла, а новый выдох выпускал пробирающую до костей ледяную стужу.       Холод подкрадывался всё ближе.

***

      Феликс прикрыл дверь в спальню, не решаясь оставить Чанбина одного. Тот, вроде как, дышал беспрепятственно, но казалось, что за ним нужен глаз да глаз — иначе снова подавится холодным воздухом, как младенец несъедобным предметом. Воздух в книжном действительно очень тяжёлый и ожесточённый, нападающий. Он через дыхание попадает в тело, покрывая гортань сырой пылью, а лёгкие — коркой льда. Этот воздух живой, у него глаза и руки, как у снежно-горного злого духа. Руки захлопывают двери, роняют на ноги идущего тяжёлые книги, бросают комья пыльной паутины в лицо, хватают ледяными пальцами за горло, мешая дышать. Глаза — нетающие, непроницаемые, недобрые — неутомимо преследуют, охотясь. Феликс постоянно ощущал их прицел отовсюду: следили стены, подглядывали окна, таращились двери. Стоит на секунду потерять бдительность и выстрел будет прямо в рассудок. Как Чанбин живёт в таком недружелюбном месте, с постоянным ощущением присутствия чего-то недоброго?       А когда-то книжный был совершенно другим — центром притяжения сказочных и ищущих сказку персонажей, привалом для уставших путников, убежищем для дышащих на последнем вдохе марафонцев. Здесь постоянно горели все лампы и множество ароматических свечей, комнаты наполнялись смехом и неутихающими разговорами — каждый мог говорить обо всём, что в голову взбредёт, и чувствовать себя услышанным, понятым и принятым. Здесь все были равны — дама с кулинарной книгой, аристократичного вида мужчина с собранием сочинений Толстого, священник с библией, девочка-подросток с любовным романом, молодая мама с очередной новомодной книжкой о воспитании детей. Феликсу нравилось быть одним из них — просто мальчиком, любящим путешествовать по разным вселенным, не имея ни конкретного маршрута, ни гроша за душой, ни арсенала для выживания. Здесь он мог перестать бояться.       Но сейчас ему приходится запереть дверь — чтобы точно никто не пришёл. Чанбин запретил, и он обязан следовать его правилам. Даже если сердце противится, недоумевая почему нельзя как раньше — со светом, теплом, улыбающимися лицами, сезонными декорациями, россыпью цветных конфет и карманным праздником, спрятанным в каждом новом дне. Остаётся только бродить по книжному лабиринту, пытаясь отыскать хоть где-нибудь частичку былого уюта — вдруг та застряла между корешками книг, или закатилась в щель между досками пола, или завалялась на самой верхней незаметной полке, или дразняще сверкает из самого тёмного угла. Бестолку. Книжный задохнулся, выключил лампы, задушил свечи, заколотился досками и склеился паутиной, став молчаливой гробницей для книг и мрачной усыпальницей для своего хозяина. Чанбин будто и не замечал, что вокруг него — ледяная пустыня, изничтожившая место, в котором когда-то кипела жизнь, искрились чувства и сближались души.       А может он так и хотел, может он сам вбил последний гвоздь в крышку гроба. Феликс совершенно не понимал, что могло произойти. Он был совсем маленьким, когда видел прежнего Чанбина в последний раз.       Пронзивший уши вой ледяного волка заставил сжаться, забиться в угол и закрыть руками уши. В окна и двери бился снежный вихрь, потоки холодного ветра проскальзывали во все щели и сковывали морозом, заставляя дрожать и мечтать о тепле. Феликс приподнялся с пола и осторожно ухватился за край тяжёлой занавески — когда-то яркой и бархатной, а сейчас повисшей шкурой убитого животного. Хотелось выглянуть в окно и поговорить с мамой, попросить совета, намёка. Но он забыл, что звёзд в метель не видно: за окном, наполовину засыпанным снегом, — лишь белая бешено мечущаяся пелена.       Плечи поникли, дрожащие от холода губы сжались. Мама всегда говорила: когда не знаешь, что делать — делай хоть что-нибудь. Только действия способны привести к изменениям. Выдохнув из лёгких осевший ледяной воздух, Феликс помчался в кладовую за совком и веником. Он как раз должен убраться во всём книжном — так и согреется.       Но сначала — раздобыть ещё одно одеяло или хотя бы какой-нибудь плед, чтобы можно было укрыть спящего Чанбина. Пусть его сон будет тёплым даже в метель.

***

      Глаза Юки всегда были необычные — роговица в одном заменена на цветное увеличительное стекло, в другом — на калейдоскоп. Такими глазами она могла видеть сквозь материю, замечая любые, даже самые хитросплетённые и микроскопические чудеса. Для Чанбина она была проводником в мир сказки: кому-то её мысли и суждения могли показаться чересчур инфантильными, но для него причудливое мышление девушки было редчайшей находкой, всё равно что горшочек с золотом в самом конце радуги.       Чанбин накинул на плечи жены плед с очертаниями сумрачного леса — плотные силуэты деревьев закрыли собой аккуратные рюши водолазки и лямки тёплого шерстяного платья. Она даже внимания не обратила — продолжала сканировать цветным взглядом книгу, с головой ныряя в путешествия Бэмби, записанные на бумаге.       — Я же заделал все щели, почему опять сквозит… герметик, что ли, некачественный…       — А я ничего не чувствую, — отозвалась Юки то ли на его бормотания, то ли раскидываясь сокровищами в голове.       — Но слышишь же? Вон, опять воет.       — Не воет, а кричит, — Юки подняла на него серьёзный взгляд. — Это маленький оленёнок, оставшийся без мамы, тщетно пытается найти её в ночной тьме зимнего леса.       — Это должно быть целое стадо оленят, — улыбнулся Чанбин. — Я пойду на улицу, проверю в порядке ли крыша. Вдруг они протоптали её своими копытами.       Метель утихла полчаса назад, но на улицу в такую пору всё равно мало кто решался выходить — только те, кому всё равно деваться некуда, кто живёт в снегу, кто в нём прячется и кто, растворяясь, умеет быть таким же красивым. Чанбин, щурясь из-за светящего прямо в глаза фонаря, обошёл большой сугроб, картинно полусъехавший с крыши, да так и замерший — лениво-грациозно и распластано-фигурно. Воткнул в снег лопату, надеясь откопать лестницу, и удивлённо замер, действительно встретив заблудившегося оленёнка. Маленького, дрожащего и насквозь промёрзшего.       Чанбин сел на колени рядом с плачущим мальчиком в пушистой шубке пятнистой расцветки — то ли странный дизайн, то ли проплешины и грязь.       — Эй, малыш, ты потерялся? Помочь тебе найти твой дом?       — Нет! — мальчишка взбрыкнулся, долбанув его ногами в маленьких валенках, и захлюпал краснющим носом. — Я туда не вернусь! У меня нет дома!       Он накрыл лицо белыми от снега варежками и заревел так отчаянно-горько, что даже Железный дровосек вспомнил бы, как ощущается разбитое сердце. Чанбин обхватил ребёнка, притянув в объятья, надеясь хоть как-то утешить. Мальчик вцепился в него изо всех сил, врезавшись красным опухшим лицом в блестящую ткань чёрного пуховика.       — Папа говорит, что мамы больше нет, — раздалось приглушённое. — Он специально так говорит, потому что он плохой! Я не хочу оставаться с ним!       — Но, может, папа не хотел быть плохим? Он наверняка ищет тебя сейчас по всей деревне и очень волнуется.       — Нет! — мальчик с силой ударил Чанбина кулаком по спине. — Можете сами посмотреть — он опять на диване с бутылкой, ему всё равно!       Чанбин стиснул зубы, осознав наконец о ком идёт речь. Сбежавший мальчик — сын Ли Хёчжон, жены известного на всю деревню алкоголика и дебошира Чхве Сокхёна. Утром состоялись похороны несчастной женщины, покончившей с собой, — даже самые рьяно верующие не винили её за грех, зная, с каким демоном ей приходилось бороться, когда муж уходил в запой.       — Ладно, не будем смотреть, — Чанбин не смог справиться с колотящими по нему детскими ручками. — Лучше пойдём ко мне в гости, погреешься.       — Нет, я должен найти маму! Она просто ушла, так уже было!       Чанбин прикрыл глаза, собираясь с силами.       — Малыш, послушай меня, — он попытался заглянуть в глаза мальчику. — Твоя мама теперь очень далеко, но всё равно продолжает присматривать за тобой. Ты не сможешь увидеть и услышать её такой, какой помнишь, но всегда сможешь найти — она сейчас вон там, на небе.       Маленький Феликс задрал голову, следуя взглядом за рукой, поднимаясь всё выше, дальше крыш деревенских домов — туда, где далеко-далеко на самом небосводе приютились крохотные звёзды: души тех, кого больше нет с нами.       — Но почему она там? Она меня бросила? Я плохой, как и папа? А как к ней подняться?       — Мы все когда-нибудь туда поднимемся. Каждый сделает это в отведённое судьбой время. Вы обязательно встретитесь однажды. Но сейчас твоя мама хотела бы, чтобы ты остался здесь, внизу, и провёл отведённое тебе время с пользой, совершая только добрые дела, будучи очень хорошим и послушным мальчиком.       В глазах маленького Феликса, внимательно изучающего ночное небо, отразились крохотные далёкие звёзды.       — А если я очень захочу поговорить с ней уже сейчас?       — Ты можешь рассказать ей всё, что захочешь. Когда захочется рассказать что-нибудь важное — дождись такой же ночи, как сейчас, найди звезду, в которой узнаешь свою маму, и расскажи ей всё, что захочется. Она не сможет ответить, но обязательно всё услышит и запомнит. А если тебе нужен срочный ответ на какой-нибудь важный вопрос, который может знать кто-нибудь другой из взрослых, помимо твоей мамы, — ты всегда сможешь прийти ко мне и спросить меня, я обязательно отвечу или постараюсь найти ответ. Знаешь же, как меня найти?       — Да, Вы владелец книжного, — Феликс внимательно посмотрел на него и обнял, мягко прижимаясь. — Спасибо.       Взяв за руку, Чанбин повёл его в дом. Было холодно, очень холодно, но в руке оставалось тепло доверившегося ему маленького человечка. Тепло, которого не должно быть.       Чанбин ворочался, пытаясь понять, что не так — что так раздражает глаза изнутри. Перед закрытыми веками раскрывались предупреждающие о взрыве искры динамита, разгорались умирающие птицы-феникс, вспыхивали очаги пожаров.       Открыв глаза, Чанбин увидел пламя безумно близко, и резко подскочил, испугавшись за свою жизнь. Феликс, точно так же испугавшийся, отодвинул подальше блюдце с аромасвечой.       — Что ты здесь делаешь?       Пахнет ванилью и мёдом. Заботой и нежностью. Чанбин зажмуривается, пытаясь не вспоминать, когда не следует. Феликс отвлекает, показывая экран телефона с открытыми заметками:       «Я закончил с уборкой раньше, чем планировал. Вымыл все полы, протёр все полки, лестницу и картины. Время ещё оставалось, я не знал, что делать, и украсил витрину — вырезал много-много снежинок. Я умею вырезать сложные, они прям как настоящие. Мне кажется, Вам понравится. Издалека витрина очень красиво смотрится. Как окно в зимнюю сказку. Люди с улицы заинтересовывались и хотели войти, но я никого не впускал, как Вы и просили».       Чанбин во второй раз пробежал заспанными глазами текст. Как же долго он спал, раз Феликс успел натворить столько всего… Украшенная витрина… Снежинки из бумаги… Искренний интерес и внимание к окружающему пространству… Дрогнуло сердце, и Чанбин выскочил из-под нагромождения одеял и пледов, под которым вспотел, как в печке. Нельзя забывать как чувствуется холод. Нужно убить ассоциации на корню, заморозить их в фигурных воспоминаниях, перенести на бумагу цельными, идеально отточенными и отполированными. Нельзя забывать, нельзя предавать. Он так слаб, так легко может что-то перепутать…       Отчаянье раздвинуло челюсти, заставив судорожно глотать воздух широко раскрывшимся ртом. Воздух спёртый и недостаточно холодный. Феликс вцепился в локоть, перегородил путь, заставив посмотреть на себя, и демонстративно потёр предплечья, скукоживаясь. Чанбин, нацелившийся распахнуть окно и остудить комнату, только заметил, что парень, находясь в помещении, всё равно одет в свою плюшевую куртку, его руки в варежках, а кончик носа и уши покрасневшие.       — Ты замёрз?       Феликс смущённо кивнул, и Чанбин нахмурился, осознав свой глупый риторический вопрос. Конечно же замёрз: у других людей иное отношение к холоду — это испытание, это мучение, это то, что заставляет искать тепло. Чанбин привык жить в холоде, холод был его домом, но видеть, как страдают от него другие неподготовленные люди — это страшно.       — Пойдём вниз. Там теплее. Можно развести камин.       Воодушевлённый Феликс мячиком скатывается по лестнице, подпрыгивая на каждой ступеньке, добирается до главного холла с большим камином и донимает вниманием каждый угол комнаты в поисках дров. Чанбин со вздохом вынимает дрова из свободного пространства под камином, организованного в едином со всей конструкцией стиле, — визуальная обманка для незнающего наблюдателя. С лица Феликса считывается шокированное, но довольное недоумение, и он так внимательно наблюдает за всем процессом розжига, что Чанбину становится неловко. Он с трудом дожидается, когда же Феликс переключится на всё необходимое для комфортного пребывания у камина, перестав донимать своим интересом.       — Укройся, пока ещё не сильно разгорелось.       Чанбин передаёт ему плед, и на ногах Феликса, устроившегося на перетащенном ближе к огню пуфике, раскрывается сумеречный лес, который он с неутомимым пристальным любопытством разглядывает, будто отправляясь мысленно гулять среди всех этих нарисованных деревьев. Юки любила делать так же. Она к каждой незначительной детали окружающего мира могла относиться с таким упоением, будто в жизни нету ничего более важного и ценного.       «Узорчатый иней на окне; временна́я летопись, оставленная на деревянном столе потёртостями и царапинами; луч солнца, прорвавшийся сквозь щель штор и взорвавшийся радугой на ребре стакана; остроконечная верхушка горящего пламени свечи — если ты не замечаешь все эти вещи, то как можешь быть уверен, что вообще существуешь здесь и сейчас?» — случайным образом вспыхнуло в голове воспоминание, озвученное любимым голосом.       Чанбин снова посмотрел на Феликса, занятого складыванием пледа в какую-то сложную гармошку — кажется, тот хотел посмотреть как несколько деревьев сложатся в одно, и очень старательно пытался сложить аккуратно, чтобы все линии и ветви пересеклись. Вообще-то, Чанбин дал ему этот плед, чтобы он мог согреться, но, видимо, творческие изыски оказались важней.       Камин начал чувствоваться, обдавая жаром разгорающегося пламени, и Чанбин отошёл подальше, задерживая дыхание. Он начнёт дышать снова только когда окажется подальше от источника повышенной температуры. Он почти забыл, какого это — дышать уютным теплом, а не промораживающим изнутри холодом. Страшно забыться и привыкнуть к комфорту. Тем более дров должно ещё хватить на всю зиму, их нельзя транжирить.       Феликс наконец справился со своим хитровыдуманным оригами и показал Чанбину совершенно не то, что тот ожидал увидеть: проследив за указанием пальцев, обводящими получившийся контур, Чанбин разглядел сложенную из веток деревьев снежинку. Летняя лесная снежинка, совершенно лишённая своих привычных элементов, но при этом всё равно узнаваемая. И не лень было тратить время, чтобы найти все необходимые изгибы ткани, которые сложатся в идеально симметричный узор? Чанбин покачал головой, громко хмыкнув, и схватился за горло, почувствовав ненавистное першение. И снова — приступ, неудобная кухонная табуретка, мельтешение человека рядом, стакан молока за неимением бесполезных таблеток.       «Вы умираете?» — беспокойство Феликса размером с библию, неумещающуюся в строках заметок на телефоне.       — Нет, Ликс. Я бессмертен.       Феликс осуждающе прищурился, заставив Чанбина со смешком оправдаться за сказанную бессмыслицу:       — Бессмертен, как книга. Пока мне есть, что рассказать, пока не перелистнулись последние страницы истории, я буду жить.       Феликс, всё так же нахмурено, принялся поспешно печатать:       «Книга не умирает после того, как история заканчивается. Всё начнётся заново с новым читателем».       — Вот именно, — Чанбин отставил подальше на стол кружку с остывшим недопитым молоком. — Книга без читателей — мёртвая немая книга.       Феликс упрямо поджал губы, протягивая телефон:       «Тогда книгу можно оживить, дав почитать кому-нибудь».       — Нет, — Чанбин смотрит на него, переставая видеть. — Моя книга — только моя, она принадлежит только мне. Я её написал, и я читаю. Предупреждая всё, что ты спросишь, — это всё равно что мемуары. Люди пишут их для себя, а не для читателей.       «Но тогда причём здесь смерть? Вы просто можете описывать свою жизнь до самого последнего вдоха. Книга закончится, когда закончится Ваша жизнь, а не Ваша жизнь закончится, когда закончится книга».       — Нет. В моей книге есть конечная точка и она не зависит от будущего. Это мой обратный отсчёт в прошлое. От этого зависит моя жизнь. Когда закончатся воспоминания, закончится и книга. Всё просто.       Феликс смотрел на него с высасывающим душу отчаяньем: не нужно было смотреть на экран телефона, чтобы понять, что он написал «Я не понимаю».       — Ты и не должен. Это тебя не касается.       «Я не хочу, чтобы Вы умирали».       — Это не тебе решать. Я свой выбор сделал.       Взгляд Феликса потускнел и рухнул вместе с опустившейся головой. Чанбин давно отказался смотреть на звёзды ночью и ему так же не было дела до жизни и смерти звёзд в чужих глазах, но сейчас стало некомфортно. Феликс так и продолжил сидеть, будто убитый выстрелом. Так странно видеть его таким неподвижным — Чанбин уже привык к постоянному вихрю движений, бешенному стуку ногтей по экрану смартфона и быстро меняющимся выражениям выразительного эмоционального лица. Захотелось протянуть руку и схватить за подбородок — чтобы посмотрел вновь, чтобы дал снова окунуться в бездонный простор с крупицами серебра неизвестного происхождения. Повезло — Феликс сам резко вскидывает голову, активно принимаясь печатать:       «Но разве Вы не видите, что происходит с книжным? Он — Ваше отражение и Вы губите его. Столько прекрасных книг этого не заслужили!»       — Забавно, — прочтя, хмыкнул Чанбин. — Ты говоришь так же, как она, — опомнившись, сдвинул брови: — Но не тебе решать, что правильно, а что нет. Этого книжного больше не существует. Он больше не выполняет свою функцию, потому что я больше не продаю книги.       «Но Вы должны их продавать хотя бы ради того, чтобы не умереть от обморожения и голода! Ваша квартира на втором этаже настолько промороженная, что даже трубы в ванне обледенели! Вы самый безнадёжный инфантильный взрослый из всех, кого я знаю!»       — Ты не охренел, случаем? — вскидывает брови Чанбин.       «Простите». — Феликс снова сникает в плечах. — «Просто я переживаю за Вас».       — Какая тебе вообще разница? Ты всего лишь мальчишка с улицы.       В глазах Феликса — что-то трудно уловимое, такое же невидимое, но ощутимое присутствие, как у звёздного света. Что-то щемящее, преданное и давно забытое. Чанбин отводит взгляд, вспоминая о своей слепоте. Сердце будто прищемило резко захлопнувшейся дверью, осталась лишь тонкая щель. Но приходится открыть глаза, чтобы Феликс перестал дёргать за рукав свитера:       «Все считают Вас чокнутым, нелюдимым мизантропом. Но я помню Вас другим, и уверен, что многое ещё сохранилось от прежнего Вас. И я прав. Вы ещё не забыли, что такое забота, Вы ещё можете дарить тепло другим, но сами его избегаете. И книжный будто наказываете вместе с собой. Почему-то».       — «Почему-то»? — Чанбин прищуривает глаза, облокачиваясь на локти, чтобы наклониться вперёд, ближе к Феликсу. — Ты разве не знаешь, что произошло? Не я был владельцем книжного изначально. Открыла магазин моя жена Юки. Она мертва сейчас. Умерла от туберкулёза. Мы были слишком бедны, чтобы позволить себе дорогостоящее лечение. Никто уже не помнит книжный, каким он был пару лет назад. Это было по-настоящему сказочное место. Теперь это всё в прошлом и мне всё равно, что говорят люди.       «Разве Вы не хотите, чтобы книжный оставался таким же прекрасным? В память о ней».       — Это невозможно, — Чанбин отодвинулся назад. — Только Юки могла сделать его особенным.       Феликс снова поджал губы, очевидно недовольный услышанным, бросил очередной обвиняющий взгляд и вновь принялся печатать — с каждой секундой всё торопливей, от усердия и спешки высунув кончик языка.       «Вы тоже можете сделать его особенным! Необязательно делать, как она. Вы можете переделать книжный под себя. В конце концов разве Юки не хотела бы, чтобы книжный процветал?».       — У меня нет на это сил.       Чанбин отодвинулся подальше от Феликса, опустившегося на стол, вытянув руки, чтобы можно было печатать и сразу же показывать, не делая лишних телодвижений.       «Я могу помочь».       — Это ничего не изменит, Феликс.       «Пусть так. Но позвольте спасти хотя бы книжный!».       Чанбин вздохнул, устав спорить, устав от безуспешных попыток спрятаться от надоедливого света вездесущих звёзд. Эти яркие глаза ослепят даже если спрятаться под толщей мутного льда.       — Делай, что хочешь.       Феликс вспыхнул так ярко, будто родилась сверхновая. Чанбин еле успел вскочить с пошатнувшейся табуретки, вовремя спасшись от почти настигнувших объятий.       — На ужин сегодня не рассчитывай.       Феликс рассмеялся беззвучно, и прежде, чем умотаться куда-то одному ему известными путями, указал кивком на кастрюлю. Внутри — ароматный грибной крем-суп, ещё тёплый. Чанбин знал, что на его вечно пустующей кухне не нашлось бы ни единого ингредиента для подобных кулинарных изысков. Феликс слишком много делает впустую, ведомый заранее провальными идеями — то ли слишком оптимистичный, чтобы реагировать на неудачи, то ли слишком глупый, чтобы вовремя остановиться. Слишком наивный, слишком мечтательный и слишком искрений, чтобы выжить в реальном мире, так отличающемся от его собственного.       Подогрев до приемлемой температуры, Чанбин вернулся за стол, не перекладывая суп ни в какие тарелки. Нежная текстура мягко легла на язык, грибной насыщенный аромат приятно щекотал нос, а желудок быстро согрелся тёплой вкусной пищей.       Опустив кастрюлю в раковину, Чанбин ещё долго не замечал, как тело радуется инородному теплу, изо всех сил стараясь сохранить его остатки в каждой своей клеточке. Но холод ледяной струи воды из-под крана не дал долго смаковать эту краткосрочную иллюзию комфорта. Чанбин стиснул зубы, понимая, что через секунду снова забудет, какого это — быть согретым.       Но на этот раз что-то с тоненьким еле слышимым сопротивлением задребезжало в сознании. Не прошло и пяти минут, как захотелось увидеть Феликса снова.       — Я не хочу! — Юки подставила ладонь под струю, разбрызгав воду, порезавшую кожу ледяными каплями.       Чанбин смирился, чувствуя как щиплют крохотные ранки на руках.